Помоги проекту - поделись книгой:
Похоже, они реагировали лишь на одну ноту — среднее «до».
Гиганты направлялись к нему, словно слушатели в концертном зале. Вскоре они стали настоящей публикой — остановились и расположились полукруглыми рядами вокруг плота.
Настало время исполнить то, ради чего они собрались. Или, вернее, то, что Марио собирался сыграть.
Зазвучали первые ноты «Мелодии тишины».
Затаив дыхание, Кэролайн Кох слушала игру Марио, передававшуюся китам в более низкой тональности. Ей уже не раз доводилось слышать эту композицию: довольно приятную для слуха, но вовсе не гениальную и не примечательную ничем, кроме нескольких моментов. Однако вокруг их плота собрались, казалось, сотни серых китов, замерших в восхищении, и даже для ученого, посвятившего их изучению всю свою жизнь и претендующего на Нобелевскую премию, это казалось настоящей магией.
Достижения Кэролайн меркли по сравнению с тем, чего смог добиться Марио Рока. Из глубин ее памяти всплыла строчка какой-то песни, как нельзя лучше подходящая к ситуации: «Всю свою жизнь я ждала, когда этот день придет…»
Марио Рока сыграл «Мелодию тишины» до конца и стал ждать ответа китов. Несколько мгновений под водой и на берегу царило безмолвие. Потом отклик пришел.
Гиганты, выстроившиеся по параболе, образовали виртуальный динамик, куда более мощный, чем тот, что использовал Марио. Китовый хор издал неслышимую для людей инфразвуковую ноту «до» с такой громкостью, что поверхность моря до самого побережья покрылась волнами с частой 8,15 герц.
С точки зрения музыки они исполнили лишь монотонное гудение, единственную ноту, на пять октав ниже среднего «до». В доступном человеку диапазоне это походило на довольно приятную мантру — ничего более.
Однако оборудование Кэролайн распознало несущую частоту и выделило настоящую песню, в которой ее воспринимали киты и дельфины. На экранах началось завораживающее действо.
Изображение опускалось от поверхности моря все ниже и ниже в глубокую бездну, до самого дна океана, пульсирующего, словно сердце.
Только ритм этой пульсации напоминал плавно вздымающуюся и опадающую волну, возникающую на пять октав ниже среднего «до» и неизмеримо ниже поверхности воды.
Киты плавно, будто в замедленной съемке, качались на этой волне, тем самым делая ее видимой. Затем появились косяки рыб и невероятное множество китов во всем своем разнообразии. Серые киты, усатые киты, кашалоты — все они катались на гигантской волне. Картинка стала уменьшаться, и вот они уже превратились в крошечные фигурки, в клетки крови, циркулирующие по переплетению вен и артерий. Вскоре они уменьшились настолько, что вовсе скрылись из вида, а сеть, образованная инфразвуковой нотой, предстала в виде плавно вращающегося шара.
Звуковая сердечно-сосудистая система самой планеты, путеводные нити китовых миграций, главный мотив их песен, не «Мелодия тишины», а «Музыка сферы», музыка самой планеты Земля.
Изначальная нота.
Как планета могла производить звук?
Марио не особенно разбирался в геологии, но знал, что континенты и морское дно представляют собой огромные плиты, плавающие по расплавленному океану, под которым на невообразимой глубине скрывается железный шар. Все это находится в непрерывном бурлящем движении, плиты сталкиваются, ломаются, трещат, порождая непредсказуемые колебания и разнообразные волны: звуковые, электромагнитные, возможно, даже гравитационные.
Как в этом хаосе могла родиться идеальная нота «до»?
Ученые будут спорить об этом до посинения, а Марио Рока вдруг понял, что ответ кроется в кульминации представления, показанного китами.
Музыкант осознал, что суть не в самом вопросе, поставленном с ног на голову и вывернутом наизнанку: Дело не в том, как очевидный диссонанс мог порождать идеально чистую, гармоничную ноту «до». С точки зрения музыки этого и не происходило.
Производимый звук гармонировал с душой, являлся основой для многих созданных человеком музыкальных шкал, направлял миграции китов и дельфинов, а также, насколько знал Марио, еще и перелетных птиц. Вибрация взаимодействовала с самой биосферой, потому что являлась песнью планеты.
Если бы биосфера имелась на Марсе, она могла бы резонировать с нотой «ми» или «си-бемоль». Юпитер мог бы откликаться на «соль» или «фа», Венера — на «ре-диез», Сатурн — на «ля».
Киты умолкли. Да и что еще они могли сказать?
Гиганты замерли, ожидая ответа.
Даже если их поняли правильно, чего они ждут?
Марио Рока считал себя музыкантом на пороге великой славы и гордился этим. Теперь же он понял, за что, возможно, все-таки удостоится Нобелевской премии по музыке. Кто знает? А вдруг ее создадут специально для него?
Но его самомнение все же небезгранично. Марио понимал, что не сможет сымпровизировать ничего подходящего. Поэтому он начал играть произведение композитора, которого мог бы назвать своим кумиром.
Киты, столь неожиданно нарушившие сохранявшийся веками порядок, развернулись и поплыли прочь, чтобы продолжить свой подводный танец под оду «К радости» Бетховена.
Переведенную в «Музыку сферы» — на пять октав ниже среднего «до».
Перевел с английского Алексей КОЛОСОВ
© Norman Spinrad. The Music of the Sphere. 2011. Печатается с разрешения автора.
Рассказ впервые опубликован в журнале «Azimov's SF» в 2011 году.
Кристин Кэтрин Раш
Совет убийцы
Шестнадцать минут. За шестнадцать минут просто невозможно подготовиться к подобному нашествию. Если бы его предупредили сразу же после сеанса космической связи, все было бы в порядке. Но никто и не подумал известить Хансейкера.
Конечно, ребята с «Президио» не виноваты — они едва успели отбить единственное сообщение, мол, нужна помощь и они вот-вот причалят, как аппаратура накрылась. Нет, это все отдел ремонта и обслуживания.
Какой-то идиот забыл передать Хансейкеру, что его курорт будет набит под завязку.
Хотя «Курорт и казино Ваадум» не такое уж и приятное местечко. Так, на всякий случай, на худой вариант. Если вы летите через звездную систему Коммонс (а большинство так и летает), захотели передохнуть и вам невмоготу ждать еще несколько дней, чтобы добраться до «Звездных курортов Коммонса» — а это, кстати, настоящие курорты на полноразмерных станциях, — вот тогда вы и попадете в «Курорт и казино Ваадум».
Хансейкеру нравится считать Ваадум своего рода приятной неожиданностью. Первоначально это был форпост Ваадум, лет на двести старше станции Коммонс и до сих пор выглядит соответственно. Маленькие и тесные жилые помещения. Стыковочное кольцо, к которому не может причалить большинство современных кораблей. Ремонтная мастерская с ограниченными возможностями. Склад снабжения и пополнения запасов, которому время от времени требуется снабжение и пополнение. И, разумеется, сама зона отдыха.
Когда Хансейкер его купил, курорт был маленьким обшарпанным мотелем, которым заправляли техники из ремонтной мастерской. Эти ребята смекнули (случайно, как гласит предание), что периодически кораблям с неисправностями или другими проблемами на борту приходится высаживать пассажиров. И лучше размещать их в платных номерах, чем на столах в кафетерии.
Хансейкер сам встал за конторку администратора, потому что шестнадцать минут не могли возместить тех шести месяцев, в течение которых ему было лень обновить систему автоматической регистрации. Номера он тоже полгода не убирал — по крайней мере, не все. Да и системы жизнеобеспечения не проверял.
Весь штат собственно отеля — целых два человека — он отправил сметать пыль, менять постельное белье и налаживать, чтобы во всех номерах были кислород и относительно нормальная температура, а сам занялся уборкой вестибюля, стараясь придать ему приличный вид.
Парни из ремонта и обслуживания сказали ему, что на «Президио» двенадцать пассажиров и четыре человека экипажа, поэтому ему понадобятся минимум восемь номеров, но лучше иметь наготове шестнадцать.
Еще лучше было бы держать чистыми и пригодными для проживания все тридцать — но, если честно, какой в этом смысл? Из трех номеров, постоянно содержавшихся в полном порядке, редко бывали заняты два. Регулярные клиенты — нашлись и такие — прилетали ради казино, где их обслуживал не робот, а настоящая женщина-крупье, единственная на всю систему Коммонс.
Впрочем, и она процентов на пятьдесят была подделкой. Он не проверял, сколько процентов там на самом деле и какая доля слухов о ее имплантатах верна, хотя знал, что ее груди в буквальном смысле искрятся, потому что она обычно работала топлесс, отсюда и постоянные клиенты.
Для него она была самую чуточку слишком вульгарной. «Курорт и казино Ваадум» тоже были для него самую чуточку слишком вульгарными и примитивными. И если бы его спросили, он бы сказал, что когда сюда приехал, его сильно раздражало это заведение. Но теперь все это достает гораздо меньше.
Его стандарты снизились, но не из-за места, где он оказался, а потому что действительно не заслуживал лучшего. Просто он с этим смирился.
Вестибюль был самым большим помещением на курорте, не считая ресторана и казино. Вдоль стен стояли неокрашенные скамьи и растения в кадках, купленные вскоре после того, как он стал здесь хозяином (об этой покупке он до сих пор сожалел), а обширный пол из искусственного мрамора сверкал, как миллион ярких звезд, если его удосуживались натереть.
Он успел смахнуть пыль с сидений, обрезать разросшиеся растения, чтобы их ветви не заслоняли большую часть лестничного пролета, и настроить самодельную компьютерную систему на обслуживание новых постояльцев — всё за пятнадцать или шестнадцать минут. Но вымыть пол он и не пытался и даже был этому рад, когда пассажиры с «Президио» начали протискиваться сквозь двойные двери.
Все двенадцать пассажиров «Президио» оказались, слава богу, людьми — самых разных размеров. Они пахли — и сильно пахли — горелым пластиком. Еще от них разило потом и страхом, а в глазах застыло то безумное выражение, появляющееся у людей, которые-пережили-все-это-и-не-были-уверены-что-выживут.
Таких за прошедшие годы он повидал немало, и они всегда пребывали в смятении, всегда в чем-то нуждались и всегда были требовательны. Он терпеть не мог капризных клиентов, хотя и был подготовлен к общению с ними прежней выучкой. Раньше он лучше всех управлялся с самыми трудными гостями — когда работал на настоящем курорте для очень богатых клиентов. Те, по крайней мере, были предсказуемы, несмотря на привередливость.
Он всмотрелся в море лиц перед собой (ну, пусть двенадцать, они все равно показались ему морем), ведь с тех пор как случилась авария на другом корабле, почти год назад, ему не доводилось видеть столько посетителей сразу. А эти люди, встрепанные и на грани паники, смотрели на него так, будто он был их единственным спасителем.
Он вкрадчиво улыбнулся — к такой улыбке он не прибегал уже почти десять лет — и кивнул первому в очереди.
Это оказалась дородная пожилая женщина в черном деловом костюме (теперь украшенном несколькими дырками на правом боку) и практичных туфлях такого же цвета. На ее седеющих кудряшках даже красовалась шляпка. Выглядело это так, как будто женщина, покидая корабль, машинально схватила ее вместе с остальными вещами, лишь бы придать себе пристойный вид.
— Агата Кантсвинкль, — произнесла она тем «оперным» голосом (в комплекте с вибрато), который развивают у себя некоторые дамы в возрасте. — Я хочу отдельный номер.
Она не добавила «пожалуйста», да он и не ожидал от нее подобной вежливости. Дама даже задрала подбородок, высказав свое требование. Ну, с такими дамочками он, по крайней мере, умел обращаться.
— У нас только два таких номера, мадам, — ответил он своим самым подхалимским голосом. — Вам будет удобнее, если вы разделите с кем-нибудь двухместный.
— Ни за что. Никогда не стану жить с кем-либо из этих мерзких людишек.
Она подалась вперед и прошептала — насколько возможно шептать оперным голосом, что, конечно, почти нереально:
— Среди них есть убийцы.
Стоящий в середине очереди мужчина средних лет с испачканным сажей лицом закатил глаза. Женщина помоложе в дальнем конце тоже подняла взгляд к небесам — как если бы в космосе были небеса. Хансейкер все это заметил. И неприязненные гримасы на лицах других пассажиров.
— Наверняка все не так плохо, как вы говорите, мадам, — сказал он и открыл файл на старомодном экране, встроенном в конторку. Комментарий был отчасти рефлекторным. Он не выносил драматических сцен. Но его слова предназначались и остальным пассажирам, на которых, в чем он все больше убеждался, ему придется полагаться, чтобы хоть как-то обуздать Агату Кантсвинкль.
— Не так плохо? — переспросила она, шлепнув ладонью по конторке, из-за чего экран испуганно пискнул и едва не погас. — Вы что, рехнулись? Когда мы вылетали из системы Дайо, пассажиров было пятнадцать. По-вашему, они просто сошли на полпути? Как бы не так!
Хансейкер приподнял брови и взглянул поверх ее плеча на остальных. Мужчина с испачканным лицом слегка покачал головой. Женщина закрыла глаза. Еще двое или трое смотрели в стороны, как будто поведение Агаты Кантсвинкль ставило их в неловкое положение.
Тогда он решил ее игнорировать, что означало — спровадить от конторки как можно быстрее.
— У нас есть одноместный номер, мадам, но он совсем маленький. Система досуга требует обновления, а кровать…
— Я его возьму, — заявила она, протягивая карточку с закодированной личной информацией — предмет столь же старомодный, как и она сама.
Он взял с нее двойной тариф и не ощутил ни малейших угрызений совести. Во-первых (мысленно рассуждал он), компания — владелец «Президио», скорее всего, оплатит расходы на непредвиденную остановку. Во-вторых, эта женщина уже проявила себя не с лучшей стороны, а он достаточно долго пробыл хозяином отеля (пусть даже в столь убогом месте, как это), чтобы усвоить — клиенты часто выдают свою истинную натуру прямо с порога.
Так что он всего лишь приплюсовал компенсацию за предстоящие трудности.
Он закончил вносить информацию в свой файл, подавил желание вытереть руки о постоянно стерилизуемое полотенце, которое держал под конторкой, и изобразил свою лучшую фальшивую улыбку.
— Ваш номер, мадам, — сообщил он, кивнув, — вверх по лестнице слева. Это единственный номер на первой площадке.
Это была комната горничной — в те времена, когда на курорте еще витали мечты о процветании. Очень давно, задолго до его рождения.
Когда дама поднялась по лестнице, он зарегистрировал еще четырех пассажиров — нормальных, здравомыслящих и благоразумных. Как и у всех достойных людей, их личная информация была закодирована в кончиках пальцев, и они оказались платежеспособными, что тоже было хорошо, потому что он снял плату немедленно, хотя и не стал сдирать с них намного больше обычного, как с Агаты Кантсвинкль. Ведь это просто постояльцы, которые торопились попасть в свои номера, расслабиться и попытаться забыть обстоятельства, забросившие их в эту забытую богом дыру.
Хансейкер уже начал было думать, что регистрация пройдет без проблем, когда к конторке подошел мужчина с измазанным сажей лицом. Он был выше Хансейкера, но немного сутулился, как будто смущался своего роста. Хансейкер прекрасно его понимал, потому что многие корабли для дальних рейсов не были рассчитаны на слишком рослых пассажиров.
— Вы уж извините старушку, — сказал мужчина, протягивая единственный чистый указательный палец. — На самом деле не такие мы плохие.
Прикосновение к экрану идентифицировало его как Уильяма Ф.Бантинга, короче — Билла, начавшего путешествие в системе Дайо, как и Агата Кантсвинкль. В графе «род занятий» стояло «разные», что обычно означало отсутствие работы и ее поиски, но у него имелись почти две дюжины звездных (без шуток) рекомендаций, так что, вероятно, он действительно владел разными профессиями и путешествовал от дела к делу, улетая все дальше от дома.
— Кажется, полет оказался нелегким, — заметил Хансейкер, выдав это банальное замечание равнодушным тоном.
— Вы и половины представить не сможете, — заверил Бантинг. — Если бы у вас здесь стоял другой корабль, я запросил бы пересадку.
— Возможно, какой-нибудь и прилетит, пока ваш будет ремонтироваться, — обнадежил Хансейкер, снимая деньги со счета Бантинга. Сумма на счету значилась немалая, особенно для человека с неопределенной профессией.
— Хорошо бы, — серьезно произнес Бантинг, насторожив Хансейкера.
На секунду их взгляды встретились. Затем Бантинг сказал:
— Знаю, у вас мало одноместных номеров, но меня, пожалуй, лучше поселить отдельно. — Он вытер руки о рубашку. — Это единственная одежда, которая у меня осталась, и даже я сам чувствую, насколько она пропахла дымом. В замкнутом пространстве я буду не очень приятным соседом.
Действительно, даже сейчас, в не совсем замкнутом пространстве, Хансейкер ощущал запах дыма. Он предполагал, что это совместный запах всех пассажиров, но, возможно, ошибался, и его источником была долговязая фигура Бантинга.
— У нас есть бутик, — сообщил Хансейкер, имея в виду комнатушку с вещами, оставленными прежними постояльцами. — Я его открою через пару часов. Вы там наверняка сможете подобрать себе что-нибудь подходящее.
Он сделал мысленную пометку: надо сходить в ту комнатушку и еще раз пропустить одежду через автоматическую чистку. Он успел забыть, когда в последний раз перебирал эти тряпки. Впрочем, на плечиках они смотрелись почти как новые.
— Спасибо, — поблагодарил Бантинг и подтолкнул вперед полноватого лысеющего мужчину. — В таком случае, мы возьмем двухместный номер.
Похоже, полноватого лысеющего мужчину его слова не обескуражили. Более того, он выглядел благодарным. Хансейкер принял его информацию, также хранившуюся в указательном пальце — Резерфорд Дж. Настен, — и послал обоих в номер с наилучшей вентиляцией во всем крыле.
Хансейкер продолжал работать, пока не настала очередь молодой женщины в конце очереди. Той повезло, и одноместный номер достался ей только потому, что таковой потребовала Агата Кантсвинкль, а пассажиров было только двенадцать.
— У меня остался лишь один номер, который мы называем «воронье гнездо», — сообщил Хансейкер. — Он маленький, но расположен на самом верху станции, и у него есть окна во всех четырех стенах.
— Меня устраивает, — устало произнесла женщина.
— Впечатление такое, словно вы все вырвались из ада, — сказал он, впервые проявив интерес — отчасти из-за ее немногословности, наверное, следствия недавней эмоциональности.
— Это непредставимо, — сказала женщина, касаясь экрана большим пальцем левой руки. Экран отобразил ее данные через секунду, и на мгновение, как будто и он устал выполнять тяжелую работу, изображение слегка размазалось. Или, может быть, у Хансейкера устали глаза. Он уже отвык иметь дело с людьми и еще больше от того уровня напряженности, какой ощутил после появления пассажиров.
— Да, аварии бывают тяжелыми, — согласился он, изучая информацию. Потолочные лампы освещали женщину так, что ее лицо отражалось в экране, как если бы информация накладывалась на изображение.
Сьюзен Дж. Кармайкл, дочь вице-адмирала Уиллиса Кармайкла, система Дайо. Прочитав это, Хансейкер постарался не приподнять брови. Женщину из такой семьи должен был огорчить столь убогий курорт, но пока она не высказала ни единой жалобы. Возможно, она станет компенсацией за Агату Кантсвинкль.
— Авария была страшной, — негромко произнесла Сьюзен Кармайкл. — На корабле возник пожар.
Это его удивило. На станцию приходили корабли, в которых отказывало энергоснабжение или в системах что-то плавилось и отсеки заполнялись дымом. Но еще ни один не пострадал от пожара. Пожар на борту погасить относительно легко. Достаточно лишь ненадолго отключить системы жизнеобеспечения. Нет кислорода — нет пищи для огня. Нет пищи — нет пламени.
— Сильный был пожар? — спросил он.
Их взгляды встретились. Ее глаза были золотисто-карего оттенка, такой он видел впервые. Хансейкер усомнился, что этот цвет натуральный.
Поделиться книгой: