Чосер

Сама же Генуя являлась центром обширной торговой империи, населенной примерно так же густо, что и тогдашний Лондон. Выстроен город был тем не менее не из дерева, а по преимуществу из камня, и в наши дни каждый гуляющий по старой части Генуи может представить себе, как выглядел город во времена Чосера: узкие извилистые улочки, низкие деревья, статуи св. Девы на перекрестках, лавки ремесленников, лотки торговцев. Переговоры о сделках, видимо, прошли удачно, так как торговый оборот между Лондоном и Генуей в годы, последовавшие за миссией Чосера, значительно увеличился, однако, судя по всему, в Геную Чосера привело дело и иного рода – ему поручили рекрутировать генуэзцев для пополнения войск Эдуарда в связи с войной с Францией. Письменных свидетельств этих секретнейших переговоров, как и следовало ожидать, не осталось.

Чосер был награжден ценными подарками, а итальянская миссия упрочила его положение при дворе.

Но поездки в Италию имели для него и другое значение, не столь явное, но более существенное.

В течение трех месяцев он испытывал на себе влияние итальянской общественной жизни и культуры; сильнее всего повлияла на него культура Флоренции – библиотеки и собрания предметов искусства, которыми владели семейства флорентийских банкиров, далеко превосходили своим богатством все то, о чем могли мечтать лондонские купцы. Это было время, когда во Флоренции расцветал “гуманизм”, хоть само слово это ничего не говорило тогда Чосеру и его современникам. Было бы крайне ошибочным думать, будто английский поэт мог вдруг ни с того ни с сего за один какой-нибудь день или вечер превратиться в поклонника и представителя “нового течения” или что один взгляд на полотна и фрески Джотто помог ему воспринять требования “реализма” в искусстве. Некоторые биографы выдвинули предположение, что во время своего путешествия Чосер встречался с Боккаччо и Петраркой. Однако это маловероятно. Да и что мог бы он им сказать при встрече?

И все же Чосер пребывал в городе, ставшем матерью и колыбелью новой итальянской поэзии, а три возлюбленных сына этого города оказали могучее и непреходящее влияние на его поэтический мир. Это были – по хронологии и по старшинству в поэтической иерархии – Данте, Петрарка и Боккаччо.

Самым крупным итальянским поэтом XIV века, несомненно, являлся Данте. Его “Божественная комедия” была написана на родном ему итальянском языке, а свое эпическое полотно о Рае и Аде он облек в пламенные строки, немедленно выдвинувшие итальянский на первое место среди европейских языков. Кроме того, им была написана и апология своего решения: в первом десятилетии XIV века – со времени начала работы над “Божественной комедией” – он создает высокоученый трактат “De Vulgari Eloquentia”, в котором защищает достоинства и выразительность родного языка. Семьдесят лет спустя, во время своего посещения Флоренции, Чосер уже мог питать надежду, что и английский способен возвыситься так же, как возвысился итальянский. Пребывание его во Флоренции еще больше укрепило в нем желание писать по-английски и сделать этот язык проводником и медиумом высокого искусства. Невозможно отрицать, что произведения, написанные Чосером по возвращении из Италии, свидетельствуют о могучем влиянии, какое имел на него пример Данте. Первая же изданная им после Италии большая поэма “Храм Славы” является почти пародийным подражанием великому итальянцу.

В период итальянских путешествий Чосера Петрарка жил в сотне миль от Флоренции – в Падуе, но слава о нем гремела по всей Италии. Петрарка был блистательным мастером, гигантом, с легкостью поднявшим статус поэта до уровня вождей и королей. Достаточно сказать, что он был увенчан лавровым венком в римском сенате и удостоен звания маэстро в Неаполе и Венеции. Неаполитанский король Роберт подарил ему дивный, обильно расшитый драгоценностями плащ как знак особого почета и своего преклонения перед поэтом. Таких знаков внимания со стороны королевских особ в Англии не удостаивался ни один сочинитель ни в то время, ни позже, но подобное превознесение заслуг Петрарки, несомненно, способствовало тому, что и Чосер стал воспринимать свое творчество не просто как занятие, но как поприще. Не имея перед глазами двойного примера Данте и Петрарки, он вряд ли посягнул бы на замысел столь масштабных произведений, как “Троил и Хризеида” и “Кентерберийские рассказы”. Созданием этих поэм он во многом обязан еще одному участнику итальянского поэтического триумвирата, также послужившему для него источником вдохновения, – Джованни Боккаччо. Троянский антураж любовной истории Троила и Хризеиды Чосер в значительной степени позаимствовал в боккаччиевском “Филострато”. Сюжетная канва “Декамерона”, где повествование ведется как бы от лица странников, послужила моделью для “Кентерберийских рассказов”, как это справедливо указывается исследователями. Имени Боккаччо Чосер ни разу не упоминает, видимо, нюхом чувствуя, что источник столь близкий и явный лучше утаить от публики. В “Кентерберийских рассказах” действительно можно обнаружить целые куски, перенесенные туда непосредственно из Боккаччо, но влияние великого итальянца на Чосера проявилось и в другом: последнему импонировало поэтическое многообразие Боккаччо, отразившее широту его интересов – эпос “Декамерона”, классическая мифология “Фьезоланских нимф”, рассказ о Тезее под названием “Тезеида”, любовный роман “Филострато” с местом действия в Трое и латинский текст, посвященный генеалогии языческих богов “Le Icnealogiis Deorum Jentilium”. Вдобавок в период чосеровского пребывания во Флоренции Боккаччо заканчивал работу, названную им “De Casibus Virorum Illustrium” (“О знаменитых мужах”, главой из которой английский поэт воспользовался для одного из “Кентерберийских рассказов”). Примечательно также, что в это же время Боккаччо готовился выступить во Флоренции с рядом публичных лекций о Петрарке.

Таким образом, благодаря своему итальянскому опыту и впечатлениям, в Англию Боккаччо вернулся другим. Есть предположение, что с собой он привез и несколько рукописей, в числе которых была и “Божественная комедия”. Рукописи эти он якобы получил в дар от итальянских негоциантов, с которыми вел дела. Учитывая правила гостеприимства, как их понимал XIV век, такое предположение вполне обоснованно. Во всяком случае, в произведениях, которые он вскоре напишет, явственны следы внимательного чтения и изучения того, что дала ему Италия. А пока в творческие планы его, мешая выполнению задуманного, вклинивается живая жизнь. В августе 1373 года, спустя всего несколько месяцев по благополучном завершении его итальянской миссии, его отправляют в Дартмут – уладить спор между генуэзским судовладельцем и местными властями, почему-то арестовавшими его корабль. Чосера посылают с поручением вернуть судовладельцу его имущество, что он успешно и производит – еще одно неопровержимое доказательство его тесных связей с итальянскими негоциантами и искусства ведения непростых переговоров. Возможно, то обстоятельство, что шкипер из “Кентерберийских рассказов” рожден в Дартмуте, – не более чем совпадение, но забавная эта деталь дает нам возможность предполагать, что некоторые из вымышленных персонажей Чосера прямо или косвенно имеют прототипами “реальных людей”. Наверное, всякое прямое тождество персонажей со своими современниками Чосер стал бы отрицать, но общие очертания своих характеров он различал в самой действительности.

Явный успех Чосера на этих переговорах, как и на многих других, записей о которых не сохранилось, был вознагражден подарками и денежными подношениями. Весной 1374 года Эдуард III вознаградил его получением ежедневной бутыли вина. В то время “бутылью” называли сосуд объемом в галлон, так называемый “Lagena”. Ежедневный галлон этот Чосеру выдавали до самой смерти короля. Двумя месяцами позднее возвратившийся после своих французских набегов Джон Гонт даровал поэту содержание в 10 фунтов. Есть мнение, что всех этих милостей Чосер удостоился в знак покровительства, а также поощрения его литературных трудов. Однако последнее маловероятно. Если присущее Чосеру владение словом и удостоилось тогда признания сильных мира сего, то лишь как качество, похвальное для дипломата, состоящего на службе у короля.

Глава пятая

На государственной службе

Из всех постов, на какие назначал Чосера король, главным был тот, какой был предоставлен ему 8 июня 1374 года, когда поэта, которому было едва за тридцать, король назначил инспектором, контролирующим взимание налогов и пошлин с торговли шерстью, за что ему полагалось годовое содержание в 10 фунтов с десятью марками премиальных. Обязанностью Чосера было следить за сбором всех налогов и пошлин на экспорт шерсти и кожи из Лондонского порта. За мешок шерсти в весовом эквиваленте 364 фунта взималась тогда, например, пошлина в размере 50 шиллингов. Попутно в круг его обязанностей входили и “мелкие сборы”. “Мелкими сборами” считались налоги на все, кроме шерсти, – на воск, ткани, спальную мебель, а также “прочие разнообразные товары”. Работа эта была отнюдь не синекурой, как то рассматривали некоторые исследователи, а делом весьма ответственным и трудоемким. Чосер отвечал за ведение “сводного списка”, по которому проверялись отчеты, представленные сборщиками налогов. Этот “сводный список” должен был писать он сам, хотя записей, сделанных рукой Чосера, не сохранилось. Поскольку деятельность, связанная с наличностью и долговыми обязательствами, открывала большие возможности для коррупции, от Чосера требовались зоркость и проницательность в раскрытии всяческих денежных махинаций и сомнительных отчетов. Бумаги писались по-латыни с добавлением англо-французской лексической мешанины, что было отражением царившего в то время в английском обществе многоязычия, которое Чосер в полной мере использовал и в своей поэзии.

Сборщики налогов лично следили за поступлением товара, его взвешиванием, считали мешки с шерстью, улаживали споры, возникавшие между торговцами и таможенниками, назначали штрафы и взимали пошлины. Сам Чосер, возможно, и не проделывал всего этого лично, но, несомненно, был в должной мере осведомлен во всех этих видах деятельности. Именно ему надлежало препятствовать, например, незаконной выгрузке товара в порту. Он должен был проверять и печать королевской таможни, удостоверявшую законность погружаемой на корабль партии шерсти или кожи. В клятве, которую он произнес, он давал слово верно служить королю и неотлучно присутствовать в порту – “сам либо в лице надежного заместителя”, он обязывался отдавать собранные пошлины “saunz fauxme or fraude” (без обмана и утайки). Дело Ричарда Лайонса, богатого лондонского виноторговца, давнего друга и компаньона отца Чосера, доказывает нам, что подобное предписание не было простой формальностью или фигурой речи. В то время Лайонс ведал “мелкими сборами” и, следовательно, был одним из патронов Чосера; есть даже основания предполагать, что он мог способствовать получению выгодной должности для единственного сына своего друга. Но Лайонс был прожженным дельцом старой закваски, не упускавшим случая прикарманить казенные деньжата, и не прошло и двух лет со времени вступления Чосера в должность, как Лайонс был уличен в злоупотреблениях, смещен с поста и отправлен в тюрьму Таким образом, выполнять свои обязанности Чосеру не всегда бывало легко и приятно. Едва начав службу, он, по-видимому, отказался от помощи “надежного заместителя” и все “сводные списки” и отчеты писал собственноручно.

Жаль, конечно, что не сохранилось этих рукописных документов, которые могли бы дать ключ графологу к пониманию характера Чосера в этот период его бурной деятельности, период, когда уже получивший признание мечтательный придворный поэт вдруг очутился в среде лондонских дельцов и клерков – упрямых, вздорных, а порой и вороватых. Конечно, круг этих людей был ему знаком с самого рождения, и он должен был знать, как с ними себя вести и разговаривать. Мы можем представить себе его как человека в высшей степени доброжелательного, любезного и тактичного и в то же время умного, ловкого и проницательного. Возможно, он даже гордился своей способностью жить одновременно в двух мирах – в поэтическом мире любви и прозаическом деловом мире. Можно даже сказать, что разнообразие и разнородность поэзии Чосера имеют основой именно его способность жить как бы “между” этими двумя мирами, не принадлежа всецело ни тому, ни другому и не разделяя полностью установлений обоих. Поэту в высшей степени была свойственна ирония.

В следующей из своих поэм, написанной после вступления в должность инспектора и названной “Храм Славы”, о работе своей Чосер отзывается с категоричной определенностью:

Лишь только, подведя итог,Ты свой дневной закончишь труд,Не развлечения зовутТебя тогда и не покой, —Нет, возвратясь к себе домой,Глух ко всему, садишься тыЧитать до полуслепоты[6].

Нам известно о книжных занятиях Чосера и любви его к ним, но по счастливой случайности известно и где располагался его “дом”. Поэт жил над Олдгейт, одной из лондонских застав. Поселился он там, по-видимому, примерно в то же время, когда заступил на службу. Аренда была дарована ему за месяц до принятия им должности инспектора, о чем свидетельствует “Ландон леттер бук” (“Лондонские ведомости”): “…дом над воротами Олдгейт [supra portam de Algate], с покоями жилыми и погребом под оными воротами на востоке, и всем, что внутри содержится, пожизненно в пользование означенному Джеффри передать”. Следовательно, и все убранство дома было пожаловано Чосеру пожизненно и бесплатно, что, даже и по средневековым меркам, считалось ценным подарком. Дарителями числились мэр Адам де Бьюри, олдермены и “communitas civitatis Londonie” (община граждан города Лондона), однако, судя по всему, городские власти действовали по распоряжению двора или совместно с ним. Контакты и связи двора с богатым купечеством были в то время, как мы еще увидим, весьма прочными. Помещение, дарованное перспективному чиновнику, было достаточно просторным – надвратная постройка, целый этаж: помещение внутри двух башен по сторонам ворот и прямоугольное пространство между ними. В башнях было по двадцать шесть футов в длину и двенадцать в ширину, помещение же между ними имело в длину около двадцати футов, а в ширину – двенадцать. За башнями располагались еще две комнаты поменьше. Подняться в дом можно было по двум каменным лестницам с одной и с другой стороны. Окон было два – одно с видом на запад, на город, второе окно обращено было на восток и глядело сверху на пригороды и сельскую местность за городской стеной. Чосер имел доступ и к самой стене, и к тянувшемуся по ней парапету. Сооружение называлось “Олдгейт” (старые ворота) ввиду его происхождения, уходившего своим началом, как говорилось, “в незапамятные времена”. После многочисленных неприятельских набегов и штурмов стена обветшала и в XIII веке была восстановлена, а по словам любителя древностей Джона Стоу, “возведена заново” на нормандский лад, то есть укреплена бастионами, сооруженными из камня, добытого в нормандском Каене, и мелкого кирпича, называвшегося “фландрской плиткой”. Топография окружающей местности подробно описана Стоу и другими. Это обычное для Лондона смешение ремесленных мастерских и садов, больших домов из тесаного камня и покосившихся под низкими крышами хибарок, постоялых дворов для путников, в мешанине тесных сараев и харчевен, дворов и проулков, стойл для лошадей, церквей для набожных.

Шум врывался сюда на рассвете, когда Уильям Дерхерст, привратник Олдгейта, открывал ворота. Это служило сигналом к началу торговой жизни Лондона: в город шли бесчисленные подводы и телеги, повозки и пешие торговцы с грузом птицы и яиц с окрестных ферм. За проезд каждой лошади или повозки в ворота взималась пошлина – так оплачивалась дорога, ведшая к Олдгейту. Каждое утро Чосер просыпался на своей верхотуре от шума повозок и телег, и этот шум служил постоянным аккомпанементом всем его домашним занятиям. В шум и скрип повозок вторгались крики прибывавших и отъезжавших. В нем Чосер различал и отдельные голоса – привратника Уильяма, торговцев, криком дающих знать о прибытии своего товара. Но, конечно, ворота служили и оборонительным целям. Во времена общественной напряженности ворота укреплялись железными засовами и цепями, свои посты на стенах занимала стража, а когда разразился мятеж, получивший название “крестьянского восстания”, Олдгейтские ворота тайно открыл олдермен Уильям Тонг, впуская в город мятежников. Знаменательна эта близость Чосера к важнейшим событиям в жизни города, которым он становился свидетелем, живя прямо над городскими воротами. Какие звуки слышал он тогда?

Из восточного окна, обращенного в сторону Эссекса, взору Чосера открывалась убогая картина бедного пригорода – жилища неимущих, дешевые постоялые дворы, харчевни и лавки, торговавшие всем, что могло быть нужно путникам, двигавшимся в обоих направлениях. Чосер описал это место с его “hernes” (укромными углами) в “Прологе Слуги каноника”:

В углах укромных, тупичках…Где люд преступныйТайно обитает…

Из западного окна открывался вид на самый город. Внутри городских стен, всего в нескольких ярдах от жилища Чосера, находилось популярное место общения Олдгейт-Велл, Олдгейтский источник, вокруг которого теснились водоносы с кожаными мешками. В непосредственной близости оттуда располагались владения графа Нортумберлендского с домом и садом, а также церковь Святой Екатерины Кольман и владения Бланш Эпплтон, рядом селились корзинщики и волочильщики проволоки. Неподалеку был монастырь Святой Троицы. Некоторые из построек, принадлежавшие монастырю, который видел и Чосер, были раскопаны во времена Стоу. К XVI веку они уже “на две сажени” ушли в землю; там была “каменная стена с каменным сводом тесаных ворот, запиравших на ночь проход на улицу”. Ворота эти, мимо которых поэт должен был проходить каждое утро, отправляясь на службу, свидетельствуют о том, как быстро строился и перестраивался Лондон уже во времена Чосера, как на руинах старых построек возводились новые. Лондон постоянно видоизменялся. Путь Чосера от Олдгейта в порт должен был пролегать по самым шумным и оживленным улицам города. Со своего возвышения над этой суетой он постоянно наблюдал и за фигурами бредущих путников – жизнь, проходящую в бесконечном странствии.

Так, над воротами, прожил он двенадцать лет, в течение которых им были написаны “Храм Славы” и “Птичий парламент”, “Рассказ Рыцаря” и “Троил и Хризеида”, поэма, содержащая упоминание о забавной детали местного колорита – криках привратника, приказывающего либо отогнать скотину от ворот, либо войти с ней в город.

Высказывалось предположение, что жизнь Чосера в тот период была не только творчески насыщенной, но и полной уюта и что в доме его над воротами, ведшими в процветающий город, доме, где поэт жил вместе со своей Филиппой, царили довольство и супружеское единение. Но это не так. Достаточно вспомнить, что Филиппа находилась на службе и обычно супруги пребывали порознь. Материально они поддерживали друг друга, как это явствует из слов Джона Гонта, подчеркнувшего, что ежегодные десять фунтов, получаемых Чосером от него, “выплачиваются также и “за верную службу доброй Филиппы, супруги его, достопочтимой госпоже и матери нашей королеве, да упокоит Господь ее душу, и услуги ее возлюбленной спутнице жизни нашей королеве [Кастильской]”.

Дело обстояло следующим образом. Вскоре после кончины Бланш, в память о которой Чосер создал свою “Книгу герцогини”, Джон Гонт женился на Констанце Кастильской. Филиппа Чосер, которая после смерти королевы Филиппы числилась при дворе Гонта, стала “прислуживать” Констанце, и в 1372 году удостоилась выплаты содержания в 10 фунтов. В последующие несколько лет она также получает от Гонта деньги и подарки. Однако она была не просто придворной на жалованье. Сестра ее, Кэтрин Суинфорд, являлась любовницей Джона Гонта и играла большую роль при дворе. Поэтому, если Филиппа Чосер всего лишь “оказывала услуги” Констанце, услуги ее сестры были иного рода. Близость сестер не подлежит сомнению: когда Кэтрин со временем поселилась самостоятельно в Линкольншире, Филиппа и ее сын Томас Чосер последовали за ней. Это бросает новый, дополнительный, свет на жизнь королевского двора, где преданность и родственные узы были тесно связаны и переплетались. Не раз выдвигались предположения, что и у Филиппы была любовная связь с Гонтом, плодом которой явилась часть ее детей. Какова бы ни была достоверность такого предположения, ясно одно: ни собственная набожность, ни общественная мораль никак не мешали царившей тогда при дворе свободе нравов. Размышляя над свойственными Чосеру ироничностью и скептицизмом, необходимо помнить и об этом.

Чосер был прочно укоренен в реальности того времени и во всех отношениях с ней связан. Летом 1375 года он выступил “поручителем” за Джона де Ромзи, казначея из Кале, в чьем подчинении находился некогда Чосер при дворе короля. Судя по всему, Ромзи обвинили в присвоении имущества некоего лица, судимого за подстрекательство к бунту. В результате Чосеру пришлось брать личную юридическую ответственность за Ромзи перед судом казначейства, что было не так уж трудно и опасно, учитывая значительность владений Ромзи в Англии. Деталь эта весьма показательна для характеристики тогдашней общественной жизни, сплошь строившейся на взаимных услугах и благодеяниях. Позднее Чосер еще не раз оказывал подобную помощь старым друзьям, с уверенностью полагая, что и они, если понадобится, отплатят ему той же монетой.

Предпринимал он тогда и другие действия, принесшие ему выгоды и более несомненные.

В том же году, когда Чосер выступил поручителем за Ромзи, он приобрел “опекунство” над двумя наследниками из Кента. Дело это было весьма выгодным – почтенный опекун несовершеннолетнего сироты, чей покойный отец служил королю, получал законное право на управление переходившим к недорослю имуществом, Чосер стал, таким образом, распоряжаться наследством Эдмунда Стейплгейта, сына и наследника богатого кентерберийского купца. Два года спустя, молодой Стейплгейт за 104 фунта выкупил у него право владения землями вместе с разрешением на брак. Надо полагать, что к устройству выгодного брака для наследника Чосер также приложил руку.

Может показаться странным, что посторонний человек мог получить права на чью-то жизнь и имущество, чтобы распоряжаться ими в течение ряда лет, но таков был непререкаемый и утвердившийся в средневековом обществе обычай. Через двенадцать лет после этого Стейплгейт был убит – еще один пример соседства строгой законности со вспышками яростного беззакония в тогдашней жизни.

Чосер мог в тот период считать себя человеком вполне зажиточным, так как через месяц после получения опекунства над Эдмундом Стейплгейтом он становится опекуном и Уильяма Соулса, унаследовавшего владения Беттисхенгеров и Соулсов в Кенте – еще один выгодный куш в средневековой битве жизни. То, что оба наследника были родом из Кента, важно, так как в последующие годы Чосер и сам был связан с Кентом – как член парламента и как тамошний мировой судья. Покинув Лондон, он жил в Кенте, где предположительно и написал значительную часть “Кентерберийских рассказов”. Во всяком случае, он мог уже тогда владеть там имением.

Богатство Чосера в тот период не подвергается сомнению – в самом деле, выгодная должность, жена на хорошо оплачиваемой службе, дом, отданный в пожизненную и бесплатную аренду. Описями его серебра, его ковров и гобеленов, убранства его спален и столовой или живописных полотен мы не располагаем, но в прологе его “Легенды о Добрых женах” он вскользь упоминает о том, чем владел:

И, видит Бог, имеешь шестьдесятТы книг, как старых, так и новых,Прекрасные рассказы содержащих.

Конечно, поэтическая строка доказательством в суде быть не может, но сама точность ее – Чосер пишет о шестидесяти книгах, хотя мог бы вместить в строку и двадцать, и тридцать, – служит доказательством личного характера такого упоминания. Поэта можно было бы заподозрить в хвастовстве, так как владеть шестьюдесятью книгами в то время означало жить в богатстве и даже роскоши. Но для Чосера книги значили совсем иное. И об этом он пишет в той же “Легенде”:

Владея книгами, ты памятью владеешь,Имея к ней ключи.

Книги служили для него источником знания, хранилищем традиций, открывающих лад и смысл бытия, они несли ему удовольствие и радость. Чосер жил книгами, впитывал их, он переделывал их, приспосабливал, использовал и переводил, он неустанно подражал им и воспроизводил куски из них в своих произведениях. Подвергшись алхимии его пера, старое становилось новым, привычное начинало играть новыми красками, как ромашки на лугу, с собиранием которых в “Легенде о Добрых женах” он сравнивает сам процесс чтения. В его творчестве искусство и природа нераздельны, ибо и то и другое суть разные стороны действительности, извечной и раз за разом рождающейся заново:

Со старой нивы люди год от годаСнимать способны новый урожай.

По его собственным словам, у Чосера был “ларь” для хранения некоторых из его книг. Книги тогда так ценились, что в библиотеках их к полкам прикрепляли цепями, а для чтения брали только под существенный залог. Но Чосера мы можем представить и в счастливом положении клерка из “Рассказа Мельника”:

Он полки примостил у изголовья,И там, расставленные им с любовью,В ряду с деяньями святых отцовСтояли книги древних мудрецов[7].

Парадокс, конечно, заключался в том, что рукописи собственных произведений Чосера были толком подготовлены уже после его смерти: скудость указаний на их хождение при жизни поэта заставляет предполагать, что распространялась его поэзия главным образом устно.

Чосер находился на хорошо оплачиваемой правительственной службе, но это отнюдь не говорило о прочности его положения. В последние годы царствования Эдуарда III участились жалобы на кумовство и всяческие злоупотребления властей, что объяснялось общим ослаблением центральной власти. Процветали подкуп и взяточничество, придворные торговали своим влиянием. Картина обычная для царствия, клонящегося к закату. Чосера это могло бы коснуться непосредственно. В 1376 году при “Добром парламенте” палата общин под водительством впервые избранного спикером Питера де ла Мара выразила сожаление “о наличии в окружении короля дурных ответчиков и неверных слуг, чьей заботой более не является процветание его и государства”. Среди этих негодяев были названы Элис Перрерс и Ричард Лайонс, оба тесно связанные с Чосером. Особенному осуждению подвергся Лайонс: его обвинили в использовании служебного положения главного сборщика мелких податей и вымогательстве. Перрерс покинула двор, а Лайонс был заключен в тюрьму на неопределенный срок. Было бы вполне логично, если б в этот период борьбы с коррупцией пострадал и Чосер. В конце концов, он был другом Лайонса и его коллегой. Однако Чосер уцелел.

Возможно, его не сочли фигурой столь значительной и достойной публичного осуждения. Парламентарии сосредоточили свое внимание на основных виновниках того, что было ими признано “злостным заговором”. Приплетать к нему Чосера и прочих его современников значило бы ослаблять мощь обвинения и уводить его в сторону. Не исключено также, что Джон Гонт, ставший ввиду утраты королем былой власти главной фигурой в государстве, простер над Чосером щит своей благосклонности. Во всяком случае, силы Гонта хватило, чтобы позднее в том же году отменить решения “Доброго парламента”, арестовав или же, так или иначе, отстранив от дел главных его членов. Питер де ла Мар, например, был подвергнут тюремному заключению. Тем не менее Чосеру это послужило хорошим уроком, напомнив, что милость сильных мира сего не всегда благотворна.

Но тем не менее он оставался всецело занятым службой. В последнюю декабрьскую неделю 1376 года его отправили с тайной миссией по поручению государя – “in secretis negociis domini regis”, но характер и цель этой миссии нам неизвестны. Возможно, это было связано с заключением в Ноттингем-Касл Питера де ла Мара, а может быть, Чосер занимался устройством брака юного наследника Ричарда с французской принцессой. Последнее вполне вероятно, так как в поездке ему сопутствовал брат Ричардова воспитателя, но ясности тут мы не наблюдаем. Единственное, что можно утверждать определенно, – Чосер был тогда вовлечен в самые неотложные дела короны. Он не являлся поэтом, время от времени выступавшим в роли дипломата и государственного деятеля. Он был государственным деятелем и дипломатом, время от времени отдававшим свой досуг поэзии.

В последовавшие за тем несколько месяцев он не менее четырех раз предпринимал поездки во Францию по делам. Он был так занят, что весной 1377 года ему было разрешено поручить свои обязанности в Лондонском порту своему заместителю Томасу Ивсхему, “sepius in obsequio nostro in partibus remotis occupatus”, то есть ввиду его занятий делами короля за рубежом. В чем заключались эти занятия, также неясно; первое место, куда он направился, был Париж, далее – неизвестно. Вполне возможно, что цель поездок была опять-таки связана с предполагавшимся союзом юного Ричарда с французской королевской династией. И союз этот переставал быть гипотетическим. Двадцать первого июня 1377 года, по словам Фруассара, “достославный и благородный король Эдуард III отошел в мир иной, к великой скорби своих английских подданных”. Назревали перемены.

Глава шестая

При дворе короля-ребенка

Перемена правителя, однако, впрямую не затронула Чосера. Молодой король Ричард II был внуком Эдуарда III и сыном умершего в 1376 году Черного Принца. На английский престол он взошел, когда ему было всего одиннадцать лет, и до его вступления в возраст делами королевства заправлял в основном Джон Гонт. Официальным регентом Гонта не провозглашали, но тем не менее правил он. За свое положение в качестве инспектора таможенных сборов на торговлю шерстью Чосер мог быть спокоен, во всяком случае на следующий же день после кончины Эдуарда III Чосер был заново назначен на свой пост – пустая формальность, обычная при передаче власти в королевстве, но формальность все же обнадеживающая. Усиление Гонта, надо думать, было выгодно и всей семье Чосера. Его жена и сын служили при дворе Гонта, свояченица же Чосера, Кэтрин Суинфорд, была и вовсе на особом положении как любовница Гонта, пользовавшаяся огромным влиянием.

Со сторонниками и свитскими молодого короля Чосер также был коротко знаком; он хорошо знал гофмейстера двора Роберта де Вера и его помощника Саймона де Берли, в свое время не раз содействовавшего Чосеру в его продвижении по служебной лестнице. Знал он и богатых купцов, субсидировавших короля, в том числе Николаса Брембра и Джона Хенди, как знал и лордов-рыцарей из окружения Ричарда-Джона Кланвоу, Ричарда Стери, Льюиса Клиффорда, Уильямса Невила и Филипа Лаваша; последнему Чосер адресовал одно из самых примечательных своих стихотворений – “Истина”. Все эти друзья-приятели постоянно контактируют с ним на его общественном поприще – таможенной службе и в различного рода свидетельских выступлениях и поручительствах. Большинство этих Ричардовых вельмож служили еще при дворе Эдуарда в тот период, когда и Чосер подвизался там в качестве сквайра; среди них он рос в чинах и поднимался по служебной лестнице. Словом, имея такие связи, Чосер был неплохо вооружен и защищен от штормов политических междоусобиц, сотрясавших королевство в последующие годы.

Однако вельможи эти были связаны с Чосером и по другой линии. Лорд Клиффорд, например, доставил Чосеру большое удовольствие, привезя ему поэму Юсташа Дешана, в которой французский поэт прославлял английского собрата как “великого знатока и переводчика произведений французской культуры”. Джон Кланвоу также являлся сочинителем – писал стихи и стал автором неопубликованного религиозного трактата под названием “Два пути”. Оба вельможи, по-видимому, принадлежали к постоянным слушателям чосеровских произведений.

Не следует забывать и еще об одном обстоятельстве, касающемся расширяющегося круга знакомств Чосера и людей, службой или личной приязнью с ним связанных. Многих из них подозревали в реформистских симпатиях. Из исторических хроник того времени и отдельных ссылок и упоминании становится ясно, что они сочувствовали идеям последователей Уиклифа, лоллардам, намеревавшимся очистить Церковь от излишнего ее обмирщвления. Из чего не следует, будто лорды-рыцари являлись радикальными реформистами, отрицавшими идею пресуществления или таинство исповеди. Вернее будет сказать, что этих умных и интеллектуально продвинутых людей сокрушало зрелище коррупции Церкви и упадка христианской веры. Напомним также, что Джон Гонт поддерживал Уиклифа в его конфликте с церковными властями. Существовал целый круг связанных друг с другом богатых и влиятельных придворных, открыто противившихся претензиям князей Церкви на власть и богатство.

Не подлежит сомнению, что цели эти были близки и Чосеру. Внешне Чосер был крайне набожен. На одном из рисунков он изображен с четками в руках. В раннем своем стихотворении “Азбука”, в рукописях именуемом “Молитвой Богородице”, он воспевает добродетели Святой Девы, однако стихотворение это является буквальным переложением французского оригинала и может рассматриваться всего лишь как пример стихотворного экспериментирования.

Хотя сомневаться в искренности чувств поэта тут не приходится, но сочинялось стихотворение и в качестве дани общепринятым взглядам (а возможно, и с желанием придать респектабельности своей персоне в глазах общества), и как попытка набрать лишних очков во внутренних своих борениях за спасение души. Он составил также и жизнеописание святой Цецилии, позднее использовав его в “Кентерберийских рассказах” в “Рассказе Второй монахини”, однако рассказ этот не столько полон набожности, сколько изобилует сверхъестественным, что сближает его со старинными “gestes”, “песнями о деяниях”.

В “Кентерберийских рассказах” набожность Чосера проявилась по-другому. Широко известно, что оканчиваются они “Рассказом Священника”, своего рода покаянной проповедью с финальным отречением Чосера от всего вышесказанного. Он порицает свои “греховные” создания, к которым причисляет многие из “Кентерберийских рассказов”, а также “Троила и Хризеиду”, и рекомендует читателю лишь литературу, “согласную с учением веры нашей”. В этом можно усмотреть обычное для средневекового автора настроение раскаяния на пороге смерти, но можно разглядеть и выражение искренней веры. Значительная часть текста “Кентерберийских рассказов” откровенно христианская по духу и теме, а в своеобразном словесном состязании паломников участвуют и протагонисты-клирики. Но именно здесь и возникает вопрос о “лоллардовских” мотивах, так как в “Кентерберийских рассказах” представители Церкви изображены в красках, открыто или подспудно сатирических. Настоятельница глупа и склонна к сибаритству, пристав церковного суда – нелеп и вороват, продавец индульгенций – изнежен и лицемерен, монах – суетен и жаден, а кармелит, по словам Чосера, – “гуляка и распутник”. Один священник вызывает у Чосера одобрение, и его же, что знаменательно, трактирщик подозревает в симпатиях к “лоллардам”! По-видимому, Чосер намекает здесь на то, что если и впрямь мы желаем повсеместного восстановления благодатной чистоты веры, то к идеям религиозного реформаторства следует отнестись со всей серьезностью. Конечно, заявить так прямо он бы не мог – по самой природе его и складу характера ему было чуждо выражение личных мнений. В отличие от своего современника Уильяма Ленгленда он никогда не позволял себе страстных обличений. Но общий тон его произведения ясен – он солидаризируется с теми из своих коллег-придворных, кто считал необходимым полное обновление церковной практики. Что, однако, не делает Чосера лоллардом или последователем Уиклифа. У нас нет доказательств того, что он стремился сокрушить устои Церкви или подвергал сомнению ее обряды. Лолларды, к слову сказать, считали бессмыслицей любые паломничества, и в особенности паломничества к месту упокоения святого, презрительно именовавшегося ими Фомой Кентердурийским; делать сюжетом своего произведения именно такое паломничество единомышленник лоллардов вряд ли бы стал. Но взгляды наиболее просвещенных людей своего времени Чосер, похоже, все-таки разделял.

Восшествие на престол нового короля карьеру Чосера как дипломата фактически не затронуло. Весной 1378-го, например, он был послан в Ломбардию “lexploit de notre querre” (в связи с ходом нашей военной кампании). Имеется в виду война с Францией, вспыхнувшая после смерти Эдуарда в результате набегов французов на порты Ла-Манша. Ответные действия Англии, начавшиеся в год Чосерова посольства, оказались неубедительными и ко времени его отправки в Ломбардию были отражены. В Ломбардию Чосер ехал в поисках союзников. Его сопровождала свита из шести чиновников, а также телохранители. У главного переговорщика сэра Эдварда де Беркли свитских было вдвое больше. Темой переговоров должна была стать военная и денежная помощь. Ходатайствовали в основном перед Барнабо Висконти, герцогом Миланским, и английским командующим наемников сэром Джоном Хоквудом. Так как миссия предполагалась длительной и должна была занять месяцев пять, Чосер поручил свои таможенные дела заместителю, а своего друга поэта Джона Гауэра попросил защищать его в судейских тяжбах. Кажется, уже в этот ранний период перед ним маячила перспектива судебного преследования за “raptus”, то есть изнасилование некой Сесилии Чампейн. Можно только предполагать, какие тревоги терзали тогда сердце Чосера.

Однако репутация его тогда, видимо, не очень пострадала, если его сочли достойным вести переговоры с человеком, общепризнанным как самый отъявленный тиран. Такую его характеристику подтверждает и сам Чосер, в “Рассказе Монаха” он так отзывается о Висконти:

Милана славный государь,Варнава Висконти, бог разгула без препонИ бич страны![8]

“В Легенде о Добрых женах” он обращает просьбу к богу любви не судить подданного его, Джеффри Чосера, слишком строго и быть к нему милостивым. Не таким, как бессердечные ломбардские тираны.

Итак, Милан виделся Чосеру тигриным логовом. Наемник сэр Джон Хоквуд являлся зятем Висконти, и сила правителей этой столицы Северной Италии дополнялась жестокостью и склонностью к насилию. Со всем этим и предполагалось как-то управиться Чосеру на переговорах.

В Италии миссию ожидало и еще одно серьезное дело. Двадцать седьмого марта 1378 года, за два месяца до отбытия туда Чосера, скончался папа Григорий XI. Под угрозой народных волнений кардинальский конклав избрал преемником папского престола Урбана VI: пресытившись навязанным владычеством авиньонских пап, римская толпа требовала в папы римлянина или хотя бы итальянца. Конклав, собравшийся, как думали, втайне, принял свое решение, из страха перед толпой, громившей Ватикан, но яростное желание не всегда гарантирует благоприятный исход, в чем Чосер мог убедиться и на личном примере. Ко времени прибытия Чосера в Милан понтификат Урбана VI уже проявил свой губительный характер. Поговаривали, что внезапное возвышение повредило рассудок папы: он ополчался на кардиналов, донимал их, а однажды его пришлось держать, чтоб он не набросился на князя Церкви с кулаками. Прибывших в Рим, чтобы выразить ему почтение, епископов он ругательски ругал за оставленную ими без попечения паству. Принесенные в дар Святому Престолу деньги, он с негодованием швырял своему казначею, крича: “Забери себе и подавись ими!” Так мог бы вести себя на престоле святого Петра какой-нибудь лоллард. В августе того же года, когда Чосер еще находился в Милане, кардиналы бежали из Рима и в относительной безопасности Неаполитанского королевства, публично объявив решение свое недействительным, выбрали папой Климента VII. Начался великий раскол, имевший серьезные последствия для политической и религиозной жизни Европы, осложнивший историческую ситуацию на целые сорок пять лет.

В этот период полной нестабильности Чосер находился в самом центре событий. Избрание двух пап, имевших разное подданство, угрожало межгосударственным отношениям всех стран Европы. Казалось бы, миланский герцог Висконти должен был поддержать папу Урбана, но в век междоусобиц и хитроумных интриг за чью-либо верность или преданность ручаться трудно. Многое зависело также и от позиции сэра Джона Хоквуда, командовавшего значительной армией наемников, – его решение способно было изменить расклад сил и тем самым повлиять на ситуацию. Нам неизвестно, как повел себя в данной истории Чосер, но надо думать, он в полной мере проявил здесь присущие ему дипломатическое мастерство и юмор.

Переговорам о войне и мире, имевшим место в Милане, сопутствовали и другие, касавшиеся материи еще более тонкой. Новокоронованному Ричарду II требовалась достойная и подходящая супруга. Родилась идея женить его на дочери Барнабо Висконти, Катерине. Такой союз сулил английскому королю и денежные выгоды, и получение военной поддержки. Факт явной успешности переговоров доказывает возвращение Чосера в Англию осенью того же года. Вместе с ним в страну прибыли два миланских посланника, привезшие как предложение брака, так и богатое приданое.

Милан обладал и другими сокровищами, которые можно было вывезти оттуда. В обширном дворцовом покое, где Чосер должен был впервые встретиться с Висконти, происходившее освещали своим особым светом фрески Джотто. Крестным сына Висконти был Петрарка, а двор Барнабо славился по всей Италии присутствием там литературных величин первого ряда. Сравниться с ним мог только двор брата Барнабо, Галеаццо Висконти, правившего в Павии и покровительствовавшего Петрарке. Как и многие тираны, эти братья в характере своем сочетали жестокость и любовь к прекрасному. В особенности справедливо это по отношению к Барнабо Висконти, чья библиотека, по общему мнению, была самой крупной в стране. Она включала в себя четыре с лишним сотни томов – настоящая сокровищница итальянской литературы, содержавшая наряду с произведениями Петрарки и Боккаччо, и дантовскую “Божественную комедию”. Уже не раз отмечалось, что неоспоримые следы влияния Боккаччо в творчестве Чосера обнаруживаются лишь после пребывания поэта в Милане. Начиная с этого времени собственные произведения Чосера пропитываются духом Боккаччо. Конечно, у Чосера была возможность ознакомиться с рукописями Боккаччо еще будучи в Милане, но, учитывая занятость его дипломатическими делами, вряд ли стоит предполагать наличие у него времени для сколько-нибудь сосредоточенного и длительного их изучения. Более вероятно, что Висконти в награду за отличное выполнение Чосером его дипломатического задания, а также обязанностей свата подарил ему несколько рукописей. “Рассказ Рыцаря” местами является точным переводом боккаччиевского оригинала – “Тезенды”. Сходство настолько явно, а прямые заимствования из Боккаччо настолько часты, что воспроизведенными по памяти быть не могли. Чосер должен был иметь перед глазами тексты Боккаччо и прорабатывать их – строку за строкой, стих за стихом. Так как добыть итальянские рукописи в Лондоне и даже в Париже он бы не смог, остается предположить, что поэт вез их через Европу как дар Барнабо Висконти. Так итальянский диктатор изменил процесс развития английской литературы.

Первым плодом этого невероятного союза становится “Храм Славы”, комическая поэма из двух с лишним тысяч строк, последняя из которых неожиданный резкий выпад: “Но внешне пользовался он авторитетом”.

В действительности все содержание поэмы опровергает само понятие авторитета, Чосер смеется над ним и его вышучивает, напоминая об изменчивости фортуны и склонности людей превозносить ложных кумиров. На государственной службе он не раз имел случай убедиться в “хрупкости” авторитетов и неустойчивости людского мнения. Поэма насквозь иронична. Она написана старым английским восьмисложным стихом, традиционно использовавшимся в юмористических произведениях:

О вере и о браке,Причудах ревности, рассудке и безумьи…

Это вольный, живой поток английского просторечья, нацеленный на вышучиванье всякого чванства и помпезной пышности и красивости. Чосер отваживается даже и на самоосуждение, распространяя излюбленную свою иронию и на самого себя.

Поэма начинается с видения, а вернее, с рассуждения о природе сновидчества. Обычно спорят о том, заимствовал ли поэт форму видения у французских авторов, в частности у Гийома де Лорриса с его “Романом о Розе”, что наиболее очевидно. Но не следует забывать, что сны и видения составляют существенную сторону и английского творческого воображения – это и “Видение о Петре Пахаре” современника Чосера Уильяма Ленгленда, и Кедмон, чье первое стихотворное произведение на английском языке предваряет видение. Создания Джона Беньяна и Льюиса Кэрролла испещрены снами. Чосер не только европеец, он плоть от плоти Англии, и “английскость” поэтического выражения – источник его силы.

“В десятый день декабрьский” сон переносит Чосера в храм из стекла, полный странных статуй и полотен. Стену украшает картина, посвященная падению Трои с изображением трагической любви Дидоны к Энею – эта знаменитейшая в Средневековье любовная история удостоена чести находиться в храме, посвященном Венере. Поэт покидает храм и, очутившись в бескрайней пустыне, взывает ко Христу, моля избавить его от призраков и иллюзий. Но, когда он обращает свой взор к небесам, на него обрушивается реальность во всей своей ощутимой телесности; реальность эта предстает ему в идее орла, гигантской птицы:

Сияла золотом она,Виденьем из невиданного сна,И золото ее глаза слепило,Как будто небо невзначай зажглоВторое яркое светилоИ к нам полет видение вершило.

Орел мог прилететь из дантовского “Чистилища”, где в девятой песни он появляется, “сверкая златом оперенья”, и, выхватывая поэта из долины скорбей, уносит в огненную сферу. Подобное сходство побудило Джона Лидгейта, поэта XV века, объявить Чосера “английским

Данте”, но сразу же после появления в поэме орла Чосер так обращается к читателям:

Теперь пусть внемлет каждый,Кто речь английскую способен понимать.

Нет, он не английский Данте. Не быть ему им. Чосер так же не может подражать Данте, как не может воспарить, когтимый достославной птицей. Вот почему орел в его поэме не наделенный даром предвидения символ умосозерцания, а велеречивый и высокомерный зануда, чьи речи в ушах навязли читателям Чосера. Его голосом могли бы вещать Джон Гауэр, или Ральф Строуд, или кто-нибудь другой из придворных. Истина заключается в том, что Чосер просто не способен долгое время сохранять серьезность и торжественность, соблюдать “высокий стиль”; присущий ему комический дар, подспудное чувство комического постоянно дает о себе знать, врываясь в ткань стиха. Орел завладевает поэтом и, летя с ним по воздуху, рассуждает о природе звука, о составе “Млечного Пути” и достоинствах поэзии Чосера. В этой изысканно-литературной и ученой поэме высмеивается всякая литературщина и напускная ученость. Английское воображение чурается высокопарности, издевается над “высоким слогом” и пародирует его, что позволяет Чосеру подтрунивать и над собственным творчеством, рисуя себя каким-то неотесанным мужланом, делающим робкие и неуклюжие попытки воспеть любовь:

Из кожи лезет петь хвалуТой, что осталась недоступна.

Когда болтливая птица отпускает поэта, он оказывается на скале, покрытой коркой льда, в котором вырублены имена многих прославленных мужей и жен – некоторые из них подтаяли и неразличимы, другие же четко выделяются в зависимости от того, падают или нет на них солнечные лучи. Все же вместе они составляют нравоучительную аллегорию на тему прихотливой изменчивости славы. Затем перед Чосером предстает замок из берила, населенный образами, созданными поэтами, рассказчиками и музыкантами. Он мог бы зваться дворцом искусств, если б с этими прославленными созданиями не соседствовали иллюзии – порождения различных “магов” и “фокусников”. Стало быть, искусство сопряжено с волшебством и так же иллюзорно, как и изменчивая слава этих фигляров и скоморохов. Один из фокусников в поэме упомянут как “ловкач Колле”:

Я видел сам, как мельницу упряталОн под скорлупку грецкого ореха…

Имеется в виду реальное лицо, некий существовавший в действительности фокусник по имени Колин, выступавший перед публикой. Из текста поэмы явствует, что на одном из его представлений Чосер присутствовал. Деталь эта характерна для поэта, любившего время от времени включать в вымышленный контекст кусочек реальности, как бы разрушая этим созданную искусством иллюзию. Фокус Колина – реальная мельница внутри ореховой скорлупки – тоже становится аллегорией искусства, заключающего в себя целый мир и переносящего реальность в сферу воображения – сильный, запоминающийся образ, углубляющий содержание поэмы, тема которой – природа искусства. Следует подчеркнуть также, что в замке Чосера собраны не поэты, а их прославленные творения. В этом смысле Чосер разделяет средневековое убеждение в том, что ценность представляют скорее произведения, нежели их творцы. Здесь корень свойственной ему ироничности и склонности к самоумалению и сокрытию своей личности.

Посередь замка восседает и сама “благороднейшая леди Слава”, раздающая свои милости домогающимся ее благосклонности просителям, причем делает она это без всякого понятия о справедливости. Среди просителей есть те, кому за добрые дела заплачено лишь дурной славой, другие прозябают в безвестности. Все это лишь лотерея и шутовство. Чосер хорошо понимал, что есть слава, будучи близко знаком с многими прославленными людьми эпохи. Не исключено, что его иронию подпитывали и наблюдения над судьбами окружающих.

Но в представлениях его о славе имеется и другой аспект. В поэме, видимо, написанной в 1378 году по возвращении Чосера из Италии, прямо подчеркивается связь с творчеством Данте, но, что более важно, в ней можно усмотреть реакцию на отношение к славе, преобладавшее в Милане и в Павии и буквально пронизывавшее собой всю итальянскую культуру, являясь как бы ее магнитом и движущей силой. Славу превознес Данте и воспел Петрарка.

Однако Чосер склонен, по-видимому, в этом вопросе к некоторой ироничности, и взгляд его более трезв и безиллюзорен. Когда кто-то из толпы увивающихся вокруг Славы людей спрашивает Чосера, станет ли и он ее домогаться, тот твердо и прямо отвечает на вопрос отрицательно:

Нет, не влечет такая честь,Достаточно того, что есть,И впредь я захочу едва ли,Чтоб после смерти всуе поминали.

Поэту не нужно, чтоб имя его разнеслось на ветрах славы. Он лучше всех знает, кто он, знает себе цену, но знает и свое место, и пределы своих возможностей. Можно сказать, что “Храм Славы” – поэма во многом автобиографическая, в ней Чосер упрямо отстаивает свою индивидуальность и независимость от итальянских и французских императивов.

Но в то же время он предается размышлениям о природе поэзии и месте ее в мире. Если видение Чосера и впрямь, как полагают, есть путешествие в страну воображения, путешествует он в глубь своей души, занятой непрестанным спором с самим собой о поэзии, назначении и славе поэта. В чертогах славы поэт видит постамент из разных металлов, на которых высятся статуи великих писателей древности, столпов цивилизации, составляющих ее славу: прославленный евреями Иосиф, Стаций, воплотивший славу Фив в своей “Фиваиде”, слава Греции – Гомер. Сможет ли Чосер, встав с ними в ряд, прославить Англию? Но здесь же Чосер отрицает подобную возможность, ссылаясь на бедность своего стиля:

Поэзия здесь явлена была бы,Когда б не бедный и убогий мой язык.

Парадоксальность такого несоответствия становится источником как юмора, так и раздумий. Комичны неуклюжая застенчивость поэта и его граничащая с самоуничижением неуверенность в себе наряду с намеренной пародийностью, высмеиванием высокопарного “высокого стиля” и многословия. “Я не тщусь, – пишет он, – явить искусство, смысл – моя задача”. Его не привлекают литературные изыски, он хочет донести мысль. Это голос натуры прагматической, практической, эхом отзывавшийся в английской прозе и поэзии на протяжении столетий. И этот голос говорит по-английски, что и сделало Чосера одним из первых представителей национальной английской литературы, создателем ее языка и выразителем английского духа. “Отцом английской поэзии” Чосера называли так часто и так много писали на эту тему, что определение это стало почти банальностью, общим местом всех исследований, но поэт не только родоначальник английской поэзии, он воплощает собой много большее, что и дает возможность таким писателям, как, например, Честертон, прозревать в его фигуре образ Англии, в лице же его – лицо Альбиона. Это улыбающееся, добродушное лицо, лицо человека действия, обратившегося к поэзии и скромно отрицающего свои поэтические заслуги, вечно уходящего в тень, но оставляющего после себя дуновение добродушного юмора. Другая такая же фигура это, конечно, Шекспир, своего рода икона английской нации.

Оканчивается поэма видением “Дома Дедала” – гигантского сооружения, как бы балагана из прутьев. Сооружение медленно вращается, выпуская из себя круговерть и сутолоку мнений, оценок, репутаций. Это китайская шкатулка или, лучше сказать, корзина, полная неясных шепотов и слухов, отражений “вражды и дружб, сближений и союзов”. Это и мир Чосера – мир придворный и деловой, мир, где царят ложь и поражение, где все вкривь и вкось; это видение обезумевшего мира, где рассказчик сбился с пути и потерян. Многие критики считали поэму свидетельством Чосеровой депрессии в период, когда он чувствовал неуверенность в себе и в том, что он делает и должен делать. Ведь он был дипломатом и чиновником, и служба, так или иначе, мешала его творчеству, ограничивая его возможности. Из Италии он привез рукописи Боккаччо, но не видел способа потягаться с мастером, не знал, как достигнуть уверенности и мастерства этого щедрого таланта.

Собственные его успехи на ниве общественного служения оказались шатки и ненадежны. Знаменательна упоминаемая им дата “10 дня декабря” в начале поэмы, дата, которую он, видимо, считал для себя важной, неким рубежом. Несколькими строками выше проскальзывает “паломничество в две мили в Леонард”; в двух милях от его обиталища располагался Стрэтфорд-ле-Боу с находившимся там монастырем Святого Леонарда. Позднее Чосер одну из героинь своих “Кентерберийских рассказов” сделал настоятельницей именно этого монастыря. Дата 10 декабря 1379 года не случайна: в этот день три посланца Ватикана смогли счесть себя вознагражденными за все превратности путешествия в Англию, ибо миссия их с целью просватать за Ричарда II дочь императора Священной Римской империи Анну Богемскую оказалась успешной. Таким образом, брак Ричарда с Катериной Висконти, на организацию которого Чосер убил столько месяцев и потратил столько сил, не состоялся: государственные интересы потребовали иного решения.

Детали и обстоятельства дипломатической службы Чосера прямо или косвенно включены в ткань поэмы. Уже отмечено, что топография “Храма Славы” – дворец, обледенелая скала, сооружение из прутьев – навеяна впечатлениями от пребывания на Иль-де-ля-Ситэ в Париже – зала ратуши со столбами колонн, от стеклянной галереи со скульптурами, от гула голосов на торжище. С крыши длинной галереи там свешивалась когтистая лапа хищной птицы. Все это видел Чосер в 1377 году, когда был отправлен туда по делам другого Ричардова сватовства. Все смешалось в его комической поэме об изменчивости фортуны и ее обескураживающей непредсказуемости. Но как ореховая скорлупка в руках фокусника, поэма эта вмещает в себя всю ширь окружающего мира. В корзине из прутьев заключены шкиперы, паломники, продавцы индульгенций, и не эти ли персонажи в будущем своем паломничестве обеспечили Чосеру путь в бессмертие?

Глава седьмая

Клубок неприятностей

Даже дипломату на службе у короля трудно было избежать наскоков со стороны средневековой судебной системы. Осенью 1379 года Чосеру пришлось нанять себе адвоката Стивена Фолла для того, чтобы защищаться перед Судом королевской скамьи в деле об “оскорблении и правонарушении” по иску некоего Томаса Стондона, личности, чьи обстоятельства жизни бесследно поглотило время. В чем состояли претензии истца, также остается неясным, но, учитывая, что дело должен был рассматривать Суд королевской скамьи, надо думать, претензии были серьезными. Дальнейший ход событий указывает на улаживание тяжбы “во внесудебном порядке”. Обращения в суд в то время были распространен-иейшим явлением. В период судебных сессий различные суды рассматривали обычно более 1000 исков. Даже самые высокопоставленные лица ранга Чосера не могли надеяться, что нарушение закона сойдет им с рук.

Но было возбуждено и еще одно дело, грозившее более серьезными последствиями. Первого мая 1380 года Сесилия Шампейн, названная в документах канцлерского отдела Высокого суда Сесилией Чомпейн, отозвала свой иск против Чосера, прекратив его преследование по делу “de raptu meo”, то есть “об изнасиловании меня”. Видимо, следует предположить, что и это дело было улажено полюбовно, “внесудебным порядком”.

Обвинение в изнасиловании являлось очень серьезным; до начала XIV века наказанием за подобное деяние служила кастрация, во времена Чосера замененная “простым повешением”. Такое преступление к тому же было редкостью – число подобных дел в суде в общей сложности не превышало двух процентов от всех рассматриваемых там уголовных преступлений. Серьезность обвинения, по-видимому, заставила Чосера привлечь в качестве свидетелей влиятельнейших людей эпохи, что и зафиксировано документально: в частности, гофмейстера королевского двора Уильяма Бошампа, сэра Джона Кленву и сэра Уильяма Невила, камергеров его королевского величества и хороших знакомых Чосера, а также его непосредственное начальство по таможенным сборам – Джона Филипота. За два года до описываемого события Филипот был избран лордом-мэром Лондона. Такие свидетельства, внушительные для любого суда, служат доказательством прочных общественных связей Чосера. Он не был ироническим наблюдателем со стороны, а находился в самом центре придворной и общественной жизни, средоточии власти, и все его влиятельные знакомые готовы были свидетельствовать в его пользу, с тем чтобы прекратить преследование. Заступничество их, видимо, оказалось успешным, так как Сесилия Шампейн иск отозвала. Полный и неоспоримый свод документов, касающихся Чосера, собранных в “Материалах к биографии Чосера”, содержит еще три документальных свидетельства “отставления претензий” Сесилии Шампейн к Чосеру. Два месяца спустя на суде лорда-мэра и олдерменов Лондона Ричард Гудчайлд и Джон Гроув освобождают Чосера от всякой судебной ответственности. Оба – уважаемые горожане и видные купцы: Гудчайлд является торговцем ножевыми изделиями, Гроув – оружейник. В тот же день Сесилия Шампейн освобождает от подобной же ответственности перед законом Гудчайлда и Гроува, а четыре дня спустя в том же самом суде Гроув признает, что должен Сесилии Шампейн довольно существенную сумму в десять фунтов. В общем, история темная и запутанная.

Средневековые суды оставили Чосера в покое и больше его не преследовали, и, прежде чем на века ославить Чосера, заподозрив в нем насильника, следует все же внимательнее отнестись к формулировке официального документа. Защитники поэта высказали предположение, что слово “raptus” в нем не обязательно означает “насилие” в прямом его смысле, то есть “изнасилование”, а может значить “насильственное похищение” – практика в то время достаточно распространенная. В таком случае, правда, в документе встречались бы такие слова, как “abduxit”[9] или “asportavit”[10], которые там отсутствуют. С другой стороны, если бы под “raptus” подразумевалось “насилие” в современном смысле, в документе использовались бы и такие слова, как “violavit”[11] или “defloravit”[12]. Обычной фразой для описания подобной ситуации была бы и “afforciavit contra voluntatem”[13]. Подобных слов и выражений в документе также нет. Что же в таком случае означает это “raptus”?

Моральная и общественная двусмысленность положения усугубляется дружбой Чосера с Элис Перрерс, которая после смерти королевы Филиппы являлась официальной любовницей короля Эдуарда III. Эту даму, влиятельную как при дворе, так и вообще в Лондоне, историки рисуют женщиной алчной и бессовестной, которая попеременно то льстила больному королю, то угрожала ему и его компрометировала. Но одно обстоятельство извиняет ее – близкое знакомство с Чосером.

В течение десяти лет Перрерс являлась камер-фрейлиной королевы. Жена Чосера Филиппа также служила при дворе королевы. Благодаря своему замужеству Элис Перрерс вошла в круг богатых лондонских горожан. Близким другом ее был Ричард Лайонс, давний друг отца Чосера и непосредственный начальник поэта как сборщика мелких податей. Приятельствовала она и с Адамом де Бьюри, мэром, предоставившим Чосеру бесплатную квартиру в Олдгейте. Сама она также имела неплохую недвижимость в Олдгейте. В тогдашней повседневности, как мы это наблюдаем, вообще большую роль играли контакты и дружба в том виде, в каком их понимало Средневековье.

В данном случае нас интересуют отношения, связывавшие Чосера и Элис Перрерс, отношения, характер которых время и людская забывчивость делают не совсем ясными. В глазах общества, в котором он жил и действовал, Чосер оказался скомпрометированным. При этом Сесилия Шампейн приходилась падчерицей Элис Перрерс. Словом, как говорится, сам черт не разберется, или сплошная путаница. Мы можем предположить, что с Шампейн Чосер был хорошо знаком через Элис Перрерс. Ему было под сорок, Сесилии – чуть за двадцать и никак не больше.

На этом предположения заканчиваются, и наступает черед домыслов. Жена Чосера, служившая при вечно странствовавшем дворе, часто отсутствовала, и отношения Чосера с Сесилией могли упрочиться и перерасти в нечто большее, нежели случайная связь. Если Сесилия в какой-то момент решила, что ею пренебрегают, дурно обращаются с ней, если она почувствовала себя оскорбленной, скомпрометированной, почувствовала, что ее предали, ей оставалось лишь одно законное средство заставить Чосера признать их связь и его, Чосера, роль в ее жизни: она вольна была обвинить его в “насилии”, а после вынудить начать вырабатывать условия соглашения.

Три последующих документа еще более туманны: Сесилия Шампейн, возможно, оказалась беременна, в чем и убедилась за несколько промежуточных месяцев. Иск о “насилии”, таким образом, мог получить новую юридическую оценку, так как бытовало убеждение, что зачатие может произойти, только лишь если женщина пошла на контакт добровольно. Почему и возникло решение о выплате десяти фунтов, которые сочли достаточной компенсацией. Все прочие объяснения также следует отнести в область предположений.