Церковные деятели средневековой Руси XIII - XVII вв.

«Кто хочет знания, пусть ищет его там, где оно находится»,— говорил французский философ Монтень. Обратимся же к свидетельствам подлинных историче­ских документов.

Будущий митрополит Петр родился где-то в сере­дине XIII в. на Волыни. С детства он имел склонность к затворничеству и уже в 12 лет поселился в монасты­ре. Со временем он сам становится основателем и игуменом монастыря на реке Рате близ Львова. Однажды края, где находился монастырь, посетил мит­рополит Максим. Игумен Петр пришел поклониться иерарху и получить от него благословение. Он препод­нес Максиму икону Богоматери собственного письма. Эта икона под именем «Максимовской Богоматери» со временем стала одной из главных святынь московско­го Успенского собора.

После смерти митрополита Максима тверской князь Михаил Ярославич направил в Константинополь к патриарху своего кандидата на митрополию игумена Геронтия. Узнав об этом, галицкий князь Юрий Льво­вич решил помешать замыслу Михаила и добиться соз­дания самостоятельной галицкой митрополии. Для пе­реговоров по этим вопросам он направляет к патриар­ху игумена Петра. Патриарх Афанасий с чисто визан­тийской ловкостью решил дело: на русскую митропо­лию был возведен посланец галицкого князя, однако в открытии особой галицкой митрополии Юрию Льво­вичу было отказано. «Двоение» митрополии противо­речило интересам византийской дипломатии. Патриарх справедливо опасался, что такой раздел приведет к па­дению авторитета митрополичьего сана, к усилению вмешательства князей в церковные дела и в конечном счете — к ослаблению влияния Византии на церков­ную и политическую жизнь Руси.

Получив от патриарха сан митрополита Киевского, Петр прямо из Константинополя отправился в Орду. Там 12 апреля 1308 г. ему был выдан ярлык ханом Тохтой (1290—1312). В нем, в частности, говорилось: «А как ты во Владимире сядешь, то будешь богу мо­литься за нас и за потомков наших» [26] .

В конце весны — начале лета 1308 г. Петр торжест­венно въехал в Киев. На следующий год новый мит­рополит отбыл из Киева в Северо-Восточную Русь.

К моменту приезда Петра политическая обстанов­ка в Залесье была крайне напряженной. Будущее Северо-Восточной Руси многие связывали с быстрым рос­том военного и политического могущества Твери. Вы­делившись из состава великого княжения Владимир­ского лишь в середине XIII в., тверское княжество очень скоро стало на равных с ведущими политически­ми силами края. Это объяснялось целым рядом благо­приятных обстоятельств. Тверские земли находились в стороне от обычных путей татарских набегов на Севе­ро-Восточную Русь. С самой опасной, юго-восточной, стороны они были прикрыты владениями ростовских и ярославских князей, постоянно поддерживавших дру­жественные отношения с Ордой. Естественной защитой тверского края были густые леса и непроходимые бо­лота, тянувшиеся вдоль его границ.

Но не только относительная безопасность привле­кала тысячи переселенцев в тверские земли. Столица княжества, Тверь, находилась на оживленном торговом перекрестке. Здесь от великого волжского пути отхо­дила древняя дорога на Новгород.

Волею судьбы на тверском княжении постоянно оказывались энергичные, авторитетные правители. Первым из них, как полагают, был сам Александр Нев­ский, получивший тверской удел по завещанию отца в 1247 г.[27]

Продолжая героическую традицию освободитель­ной борьбы русского народа против иноземного ига, Тверь в 90-е годы XIII в. подняла знамя сопротивления. В 1293 г., во время печально знаменитой «Дюденевой рати», когда ордынские полчища разграбили и сожгли 14 русских городов, тверичи в отсутствие князя приня­ли решение «сесть в осаду» и отстаивать город с ору­жием в руках. Впервые после восстания 1262 г. ордын­цы получили такой откровенный отпор в Северо-Вос­точной Руси. И выстояла-таки гордая Тверь, не откры­ла тяжелых, окованных железом ворот «поганым», не поклонилась им золотом и соболями, не разбежалась, не попряталась по лесам и болотам, как иные многие грады русские. С тех пор сильнее прежнего стали тянуться люди под высокую руку тверских само-властцев.

Наглядным свидетельством могущества Твери стал возведенный в 1285—1290 гг. белокаменный Спасо-Преображенский собор. Это был первый каменный храм,   построенный   в Северо-Восточной   Руси   после Батыева нашествия. (Собор был разобран за ветхо­стью еще в XVII столетии.)

Спасо-Преображенский собор стал главной святы­ней города, усыпальницей князей и епископов, симво­лом тверского патриотизма. Его постройка послужила своего рода заявкой на великое княжение. Тверские правители чувствовали, как ход событий выносит их на гребень успеха. Они терпеливо ждали своего часа и не намерены были делиться удачей ни с кем.

27 июля 1304 г. скончался великий князь владимир­ский Андрей Александрович Городецкий, последний из оставшихся в живых сыновей Александра Невского. Вместе с Андреем уходил в вечность целый период рус­ской истории, период, когда со смертью Невского «солнце земли Суздальской закатилось» и в сгущав­шемся мраке слышны были лишь звон мечей да крики ненависти. Ожесточенные, но бессмысленные войны Андрея с его братьями и племянниками, в которые он обычно втягивал и татар, окончательно разорили мно­гострадальную владимирскую землю. Политиче­ский центр русских земель смещался далеко на запад.

Осенью 1305 г. Русь узнала имя нового великого князя Владимирского. Им стал Михаил Ярославич Тверской, племянник Александра Невского. Ему по праву старшинства и по воле хана суждено было отны­не «честно и грозно» держать великое княжение, блюс­ти Русскую землю. Верная своему принципу «разделяй и властвуй», Орда, признавая Михаила, поощряла  и его соперников — московских Даниловичей, внуков Алек­сандра Невского, сыновей умершего 5 марта 1303 г. князя Даниила Московского.

Самонадеянный и задиристый, Юрий Данилович Московский (1303—1325), наследник Даниила, в 1305 г. пытался оспорить права Михаила в Орде, а за­тем дважды, в 1305 и в 1307 гг., воевал с ним. Однако сила и воинское счастье были на стороне Михаила. Уже в 1305 г., по мнению некоторых историков, он су­мел вернуть Переяславль-Залесский, входивший в сос­тав территории великого княжения Владимирского и захваченный москвичами в 1303 г.[28] В 1308 г. Михаил, победив Юрия, утвердился на новгородском княжении. Казалось, он достиг полновластия и надолго усмирил соперников. В этот момент и появился в Северо-Восточной Руси никем не званный и никому дотоле не ве­домый старец в белом клобуке — митрополит Петр.

Уже с первых дней своего пребывания во Влади­мире Петр почувствовал глухую враждебность со сто­роны великого князя. Именно его, Петра, Михаил Яро-славич считал виновником неудачи своего кандидата в митрополиты — Геронтия. Он вновь и вновь подсчи­тывал те преимущества, которые принесло бы ему пре­бывание на митрополичьей кафедре своего человека. И каждый раз в душе Михаила закипала ненависть к этому молчаливому волынянину. Вместе со своим епископом Андреем князь направил к патриарху пос­лов с жалобами на митрополита. Главным обвинением была «симония» — поставление в сан священника и дьякона за деньги. Конечно, торговля церковными дол­жностями строго запрещалась канонами, осуждалась «отцами церкви». Однако в практике русской церкви издавна повелось, что новопоставленный священнослу­житель платил епископу нечто вроде узаконенной взят­ки— «ставленную пошлину». Даже властный и авто­ритетный митрополит Кирилл не мог искоренить этот обычай и на соборе 1274 г. лишь установил твердую ставку — «семь гривен от поповства и от дьяконства от обоего» [29]. Таким образом, Петра, если он действитель­но брал мзду, можно было и осудить, и оправдать. В 1310 г. для разбора тверских жалоб на Русь прибыли патриаршьи уполномоченные. В Переяславле-Залесском состоялся суд над Петром. Обвинителями и за­щитниками митрополита выступали как духовные, так и светские лица. Обстановка была настолько накалена, что, по выражению «Жития Петра», «вмале не безместно что бысть»,— проще говоря, дело чуть не дошло до драки. В конце концов патриаршьи послы оправдали Петра. Вероятно, не последнюю роль в таком исходе дела сыграли московские князья, готовые поддержать любого недруга Твери.

В память об этом событии в Переяславле-Залесском, рядом с древним собором, в котором, вероятно, и проходил суд над Петром, в 1585 г. по указу царя Федора Иоанновича была выстроена сохранившаяся до наших дней каменная шатровая церковь во имя «святого Петра-митрополита».

Уже на следующий год Петр нанес своим тверским недоброжелателям ответный удар.   Под 1311 г. летопись сообщает: «князь Дмитрий Михайлович Тверской, собрав большое войско, хотел идти на Нижний Нов­город, на Юрия. И не благословил его Петр. Он же, простояв три недели во Владимире, распустил вой­ска» [30]. Для того чтобы понять значение этих событий, необходим исторический комментарий. Поход на Ниж­ний Новгород был одной из важных военных акций Твери, направленных против Москвы. После смерти молодого городецкого и нижегородского князя Михаи­ла Андреевича, не оставившего потомства, его владе­ния захватили московские князья. Однако великий князь Михаил Ярославич Тверской имел основания рассматривать нижегородскую землю как часть терри­тории великого княжения Владимирского и, стало быть, как свои владения. Для того чтобы возвратить неза­конно захваченный москвичами Нижний Новгород, он и послал бояр с войском, во главе которого номи­нально стоял его 12-летний сын Дмитрий. Митрополит своим вмешательством сорвал поход и тем самым по­мог московским Даниловичам укрепиться в Среднем Поволжье.

В событиях 1311 г. отчетливо проявился далекий от евангельского всепрощения, крутой нрав «святителя». Его личность, как и обстоятельства, в которых ему при­ходилось действовать, ярко высвечиваются одним ле­тописным сообщением начала 1310 г.: «После Креще­ния (6 января) Петр митрополит пришел в Брянск. В то время пришел и князь Василий с войском и с татарами на князя Святослава. И сказал ему митро­полит: «Сын мой, поделись с ним вотчиной или сбеги». Князь же Святослав не послушал митрополита, наде­ясь на мужество свое и на своих многочисленных вои­нов. Брянцы сначала пошли за Святославом, но потом, во время боя, выдали его и бросили стяги. А он со своими приближенными долго еще сражался. И в том бою он был убит. Было это второго апреля. Петр же митрополит, затворившись в церкви, спасся» [31].

Суровый, как ветхозаветные пророки, Петр и от тог­дашнего русского духовенства требовал монашеского аскетизма и самоотречения. Именно он ввел на Руси сохранявшийся до конца XVII в. порядок, согласно ко­торому овдовевший священник обязан был уйти в мо­настырь. В противном случае он лишался сана. Этого жестокого правила не знала    византийская   церковь.

Отдавая должное личному мужеству и решительно­сти Петра, нельзя не заметить, что в его действиях мы не находим глубокого понимания интересов страны, го­товности оказать содействие великокняжеской власти, которая была единственной силой, способной вывести Русь из политического кризиса. Главным мотивом дея­тельности Петра была забота о престиже митропо­личьего сана или же просто оскорбленное самолюбие. Его личная вражда с Михаилом Ярославичем и его сыновьями противоречила идее единения русских зе­мель под эгидой великого князя Владимирского, носи­телями которой в первой четверти XIV в. были твер­ские князья. В их деятельности заметны патриотиче­ские настроения, осознанное стремление к «собиранию» русских земель. Московские князья выступают в этот период как подстрекаемые Ордой политические марио­нетки, с помощью которых ханское правительство де­стабилизирует обстановку в Северо-Восточной Руси, мешает развитию централизаторских тенденций.

Не следует, однако, переоценивать и московские симпатии Петра. В современной церковной и буржу­азной историографии его именуют «другом Москвы», «основоположником московской державы». В действи­тельности Петр не был убежденным сторонником ка­кого-либо княжеского дома. Его политика — это тра­диционная для митрополичьей кафедры политика лави­рования, выжидательного нейтралитета, который не исключал и немедленных ударов в ответ на любые враждебные действия князей. Не случайно источники не сообщают о каких-либо земельных пожалованиях Петру со стороны московских князей. Его единственное приобретение, городок Алексин на Оке, был куплен митрополитом на собственные средства у тарусских князей.

Вскоре после конфликта 1311 г. великий князь Ми­хаил Ярославич начинает искать примирения с Пет­ром. В 1312 г. митрополит приезжает в Тверь и здесь совершает поставление двух новых епископов. В 1313 г. вместе с великим князем митрополит отправляется в Орду, на поклон к новому хану Узбеку (1312—1342). Предварительно Петр сводит с кафедры сарайского владыку Измаила и ставит на его место епископа Варсонофия. Сарайский епископ имел прямой доступ к хану, находился в центре многих придворных интриг.

На этом месте митрополиту нужен был всецело пре­данный ему человек.

Желая угодить Петру, Михаил Ярославич в 1315 г. позволяет митрополиту свести с кафедры тверского епископа Андрея, главного обвинителя на соборе в Переяславле-Залесском. Эти действия Михаила при­несли свои плоды. Летописи почти не упоминают о деятельности митрополита в 1315—1325 гг., в период наиболее жестокой борьбы между Юрием Данилови­чем и тверскими князьями. В 1318 г. Михаил Тверской был казнен в Орде. Но даже за период с 1318 по 1322 г., когда великокняжеский стол занимал Юрий, нет све­дений о каких-либо его совместных с митрополитом акциях. Лишь после того, как в 1322 г. великим князем стал сын Михаила Дмитрий Тверской, положение из­менилось. Опасаясь вспыльчивого и скорого на рас­праву Дмитрия «Грозные очи», Петр вновь стал искать сближения с московскими Даниловичами. В 1325 г. именно в Москве он поставил Новгороду архиепископа Моисея, а в начале 1326 г. был в Москве на похоронах князя Юрия Даниловича. Московский князь, некогда своими происками подготовивший гибель Михаила Тверского, сам. погиб в Орде 21 ноября 1325 г. от руки его сына Дмитрия. Накануне седьмой годовщины смер­ти отца Дмитрий, лицом к лицу столкнувшись с Юрием в ханской ставке, не сдержал накипевшей ненависти и собственноручно убил его. Вскоре Дмитрий был каз­нен по приказу хана за этот самосуд.

Новый московский князь Иван Данилович хорошо понимал, как сильно заблуждался его брат Юрий, убежденный в том, что главное — любыми средствами свалить тверского сородича. На место казненного Уз­беком Михаила пришел Дмитрий, на место казненного тем же Узбеком Дмитрия великим князем был признан его брат Александр. Тверичи прочно держали в своих руках великое княжение Владимирское, и даже те че­тыре года великого княжения, которые Юрий букваль­но вырвал у Орды, ничего, в сущности, не изменили. Именно Тверь с ее многочисленным населением, камен­ными храмами и обширным кремлем, с ее монастыря­ми и летописями была в глазах хана и в мыслях на­рода законной наследницей Владимира. Там был уже не только свой епископ, но и свой святой — князь Ми­хаил, согласно житию, пожертвовавший собой, спасая тверскую землю от гнева Орды. Ореолом мученика окружила молва имя его сына Дмитрия.

Борьба с Москвой не ослабляла Тверь, а лишь под­нимала ее авторитет в русских землях. В 1317 г. Ми­хаил Тверской нанес сокрушительное поражение Юрию и сопровождавшему его татарскому военачаль­нику Кавгадыю в битве у села Бортенева, близ Твери. Татары Кавгадыя побросали стяги и сдались. В плен к тверичам попала и жена Юрия, сестра хана Узбека. Сам Юрий едва успел уйти в Новгород. И хотя эта не­слыханная дерзость в конечном счете и погубила Ми­хаила Тверского, эхо Бортеневской победы разнеслось по всей Руси.

В горячке борьбы с тверской военной силой мос­ковские Даниловичи позабыли о главном: во имя чего ведут они эти бесконечные войны? Иван Данилович Калита, став московским князем, должен был срочно позаботиться об идейном обосновании своей политики. Слишком очевидны, неприглядны были чисто эгоисти­ческие цели и разбойничьи методы деятельности его предшественника Юрия. Даже в ту эпоху всеобщего ожесточения людям свойственно было искать высший смысл своей повседневной борьбы.

Для начала Москве нужен был хотя бы свой, мест-ночтимый святой. И здесь как нельзя кстати пришлась новая размолвка митрополита Петра с Тверью. Иван Данилович всячески чтил его в Москве, уговаривал по­жить как можно дольше. Возможно, он заводил разго­вор о причислении к «лику святых» своего отца Да­ниила, построившего неподалеку от города Данилов монастырь.

Развязав мошну, Иван Данилович принялся за по­стройку в московском Кремле каменного храма. Его посвящение Успению Богоматери повторяло посвяще­ние кафедрального собора во Владимире.

4 августа 1326 г. митрополит участвовал в заклад­ке московского Успенского собора. Осенью он занемог. По Москве ходили слухи, что митрополит, чувствуя приближение смерти, завещал похоронить себя не в Киеве или Владимире, а именно здесь, в недостроенном московском соборе. Рассказывали также, что он якобы оставил московскому тысяцкому Протасию свои лич­ные сбережения, приказав истратить их на достройку собора.

21 декабря 1326 г. гроб с телом Петра был опущен в мерзлую землю среди строительного мусора и обле­денелых фундаментов Успенского собора. Над моги­лой стоял московский князь Иван, только что вернув­шийся из Орды. Отпевание совершал случившийся в Москве по церковным делам луцкий епископ Феодо­сий. «Случайный гость Калиты», как назвал Петра один дореволюционный историк, оценил усердие князя и, по-видимому, действительно распорядился похоро­нить себя в Москве. Впрочем, и без всякого завещания Петра Иван Калита мог самовольно оставить его тело в Москве. Даниловичам не в новинку было строить свои планы в буквальном смысле «на костях». В 1319 г. Юрий Данилович долго не отдавал тверским боярам привезенное им из Орды тело князя Михаила, видимо, требуя от них каких-то политических уступок.

Сразу же после кончины Петра Иван Калита с по­мощью своих придворных книжников занялся подго­товкой его канонизации, т. е. «причисления к лику свя­тых». Прежде всего требовались доказательства свято­сти Петра. Тут же сыскался человек, который клялся, что видел, как во время похорон митрополит поднялся из гроба и стал благословлять собравшийся народ и самого князя Ивана. Через 20 дней у гробницы Петра исцелился сухорукий, вслед за ним — глухой, затем — слепой. Все эти «чудеса» тщательно записывались и были изложены в особом церковно-литературном про­изведении— «Сказание о смерти митрополита Петра». Вскоре было составлено и другое обоснование канони­зации— «Чтение на память митрополита Петра». В начале 1327 г. во Владимире на съезде светских и церковных владык, посвященном вступлению на вла­димирский «стол» нового великого князя Александра Михайловича, было принято решение о местном, в масштабах Северо-Восточной Руси, почитании Петра как святого [32]. Это решение, неприятное для тверских князей, по-видимому, сумел отстоять близкий к Петру ростовский епископ Прохор, исполнявший обязанности духовного главы Северо-Восточной Руси до прибытия нового митрополита. Что касается патриарха Констан­тинопольского, то он лишь в 1339 г. согласился при­знать «святость» Петра.

14 августа 1327 г., накануне престольного праздни­ка, в Москве состоялось освящение заложенного при участии митрополита Петра собора Успения Богома­тери. Торжественный молебен совершал ростовский епископ Прохор. Язык христианских образов и симво­лов в те времена широко использовался для передачи вполне определенных политических идей. Задумав по­святить главный московский храм Богоматери, Иван Калита сделал очень серьезную политическую заявку. Культ Богоматери со времен «крестителя Руси» князя Владимира Киевского занимал особое место в русском православии, являясь своего рода религиозно-полити­ческим знаменем киевских и владимирских великих князей. Корни этого явления уходили в дохристиан­скую древность. Главные праздники богородичного цикла — Рождество (8 сентября) и Успение (15 авгус­та)— отмечались в конце лета — начале осени. Они заступили место славянских языческих праздников в честь богини плодородия. Богородица стала христиан­ским аналогом древнего женского божества, матери всего сущего.

Определенную роль в оформлении богородичного культа на Руси в своего рода религиозную формулу идеи государственности сыграла византийская тради­ция. «Византийское почитание Божией Матери,— пи­сал известный русский византинист Н. П. Кондаков,— основывалось на примере самой столицы, где не толь­ко народ, но и власти, начиная с императоров, прояв­ляли в этом культе высшее религиозное одушевле­ние» [33]. В одном лишь Константинополе в византийскую эпоху известно около 50 храмов, посвященных Бого­матери [34]. Икона «Богоматерь Одигитрия» («Путево-дительница») считалась главной святыней империи. В константинопольском Влахернском монастыре в 469 г. император Лев Великий поместил в золотом ков­чеге принесенную из Палестины «нешвенную» ризу Бо­гоматери. В память об этом событии был установлен особый церковный праздник Положения Ризы Бого­матери (2 июля). Когда Константинополю угрожала опасность, ризу извлекали из ковчега и носили по го­родским стенам. Считалось, что она много раз спасала город от беды. Положению Ризы была посвящена цер­ковь, устроенная над Золотыми воротами византий­ской столицы.

Успению Богоматери была посвящена первая цер­ковь, выстроенная князем Владимиром после крещения, так называемая «Десятинная». В честь Успения был освящен выстроенный в 1077 г. собор Киево-Печерского монастыря. По преданию, его строителями были греческие мастера, присланные самой Богороди­цей, явившейся им во Влахернском монастыре. Вскоре собор в честь Успения по образцу киево-печерского был выстроен и в черниговском Елецком монастыре. В XII в. соборы во имя Успения Богоматери были воз­ведены в главнейших русских городах — Смоленске, Рязани, Владимире-Волынском, Галиче. Как правило, строителем собора был князь, а «пользователем»— епископ.

Связь богородичного культа с развитием феодаль­ной государственности особенно ярко проявилась в Се­веро-Восточной Руси. Главные соборы во Владимире, Суздале, Ростове, Ярославле были посвящены Успе­нию Богоматери. Культ Богородицы утверждался и монастырским строительством: во Владимире в домон­гольский период известны монастырские соборы в честь Рождества и Успения Богоматери, в Суздале — в честь Положения Ризы.

В середине XII в. Андрей Боголюбский, стремясь к политической и церковной независимости от Киева, вы­двинул идею об особом покровительстве Богородицы Северо-Восточной Руси. Он посвятил Рождеству Бого­родицы свой придворный храм в Боголюбове, Поло­жению Ризы — церковь над Золотыми воротами во Владимире. С помощью послушных ему церковных властей Боголюбский ввел на Руси неизвестный Ви­зантии праздник Покрова Богоматери. Идеологической подоплекой праздника Покрова была мысль об особом расположении Богоматери к славянам. Согласно пре­данию, в VI в. н. э. во Влахернском монастыре, распо­ложенном на окраине Константинополя, произошло «чудо»: Андрей Юродивый, родом славянин, удостоил­ся видеть саму Богоматерь, в знак покровительства простиравшую над людьми свой чудотворный покров.

В честь праздника Покрова (1 октября) Андрей Боголюбский в 1165 г. выстроил близ Владимира, на реке Нерль знаменитую белокаменную церковь. Глав­ной святыней Северо-Восточной Руси со времен Андрея почиталась икона Владимирской Богоматери, приве­зенная им из Киева. Владимирские книжники поспе­шили создать особое «Сказание» о «чудесах» этой иконы. Ее создателем они называли самого евангелиста Луку.

Успенский собор в Москве стал новым звеном в этой цепи религиозно-политических символов, уходившей своим началом ко временам первых киевских князей. С постройкой этого храма Иван Калита включился в борьбу за роль наследника духовных ценностей, на­копленных предшествующим историческим развитием русских земель. Отныне эта борьба станет неотъемле­мой частью его деятельности, залогом прочности, не­обратимости его военно-политических успехов.

Археологические раскопки последних лет свиде­тельствуют о том, что московский Успенский собор 1327 г. отличался большими размерами и, вероятно, повторял архитектурные формы владимиро-суздальских храмов. Однако упадок строительной техники в результате монголо-татарского ига дал о себе знать. В то время как многие храмы XII в. сохранились и до­ныне, собор Ивана Калиты уже через полтора столетия обветшал, дал трещины и был разобран. На его месте итальянский зодчий Аристотель Фиораванти в 1475— 1479 гг. выстроил новый Успенский собор, ставший ар­хитектурным символом единого Российского государ­ства.

Забытый  чудотворец

«Заделаша   мощи   его   в   землю...   и   покрова на гробнице каменной не положиша...»

Софийская летопись,  1474 г.

Русские летописи полны сообщений о разного рода «чудесах» и «знамениях». Эти события всегда происхо­дили удивительно своевременно, освящая ту или иную политическую акцию, создавая необходимое религиоз­ное возбуждение. Обычно летописец сообщает о «чу­десах» с полной уверенностью в их реальности. Лишь изредка он приоткрывает механизм «чудотворений», высказывает сомнения в их подлинности. Среди таких уникальных известий — рассказ о «чуде» у гробницы митрополита Феогноста (1328—1353) в 1474 г.

Начало правления митрополита Геронтия (1473— 1489) было отмечено целой серией «чудес» в Успен­ском соборе московского Кремля. Они были связаны с культом предшественников Геронтия — митрополи­тов Филиппа и Ионы. Искусно подогреваемый митро­поличьей кафедрой религиозный ажиотаж привел и к незапланированному «чуду» — «исцелению» немого у гробницы митрополита Феогноста. Однако прославле­ние Феогноста как святого натолкнулось на резкое про­тиводействие великого князя Ивана III и митрополита Геронтия. Оба они, по свидетельству летописца, весьма необычно отреагировали на известие о «чуде»: «неве­рием одержими беша, не повелеша звонити и всему городу славити его» [35].

Несколько лет спустя, закончив постройку нового Успенского собора, князь и митрополит вновь дружно выразили пренебрежение к памяти Феогноста. В то время как мощи других «святых» митрополитов помес­тили в возвышавшихся над полом собора богато украшенных саркофагах, покрытых шитыми золотом по­кровами с их изображением, прах Феогноста был за­рыт в землю, а надгробная плита ничем не отмечена.

Демонстративное пренебрежение к памяти Феогно­ста со стороны московских правителей отчасти объяс­нялось тем, что он был родом грек, а Московская Русь уже в 1448 г. разорвала церковную зависимость от Константинополя и не любила о ней вспоминать. Одна­ко дело было не только в происхождении митрополита. Из летописей и семейных преданий Иван III знал и о его политической деятельности, о весьма сложных от­ношениях с московскими князьями. Именно в этом скрывалась главная причина возмутившего набожного летописца «неверия» Ивана III в святость Феогноста.

Для того чтобы разобраться в этой странной исто­рии, необходимо покинуть эпоху Ивана III и углубить­ся в прошлое еще на полтора столетия. Там, во време­нах Ивана Калиты, лежит разгадка тайны забытого «чудотворца».

15 августа 1327 г. принадлежит к числу таких дат, которые находятся как бы на переломе исторических процессов. В этот день пересеклась история Москвы и Твери. Отсюда развитие Москвы идет по крутой вос­ходящей линии. Тверь после событий 1327 г. никогда уже не смогла вернуть себе утраченное первенство в Северо-Восточной Руси.

В то время как в Москве готовились к празднику по случаю освящения нового собора, в Твери назревали события совсем иного порядка. Весной 1327 г. твер­ской князь Александр Михайлович сел на великое кня­жение во Владимире. Обеспокоенный усилением Твери, хан Узбек присылает в город своего воеводу Чол-хана (в русском произношении — Шевкала, Щел­кана) с отрядом. По своему обыкновению, ордынцы чи­нили жителям всяческие обиды и притеснения. Князь Александр успокаивал людей, призывал их к смире­нию и покорности, однако терпение тверичей было на исходе. Как это часто случается в истории, великие со­бытия начались с мелких, незначительных происшест­вий, которые, непостижимым образом цепляясь друг за друга, постепенно превращались в грозную лавину. Некий дьякон по прозвищу Дудко рано утром, когда еще только собирался праздничный торг, повел ло­шадь к Волге, чтобы напоить ее. Случившиеся на его пути татары, завидев «кобылицу молодую и зело туч­ную», без лишних слов отняли лошадь. «Дьякон же очень огорчился и стал вопить: «Люди тверские, не вы­давайте!»— повествует летописец.— И началась меж­ду ними драка. Татары же, надеясь на свою власть, пустили в ход мечи, и тотчас сбежались люди, и нача­лось возмущение. И ударили во все колокола, стали вечем, и восстал город, и сразу же собрался весь на­род. И возник мятеж, и кликнули тверичи и стали из­бивать татар, где кого поймают, пока не убили самого Шевкала. Убивали же всех подряд, не оставили и вест­ника, кроме пастухов, пасших на поле стада коней. Те взяли лучших жеребцов и быстро бежали в Москву, а оттуда в Орду, и там возвестили о кончине Шевкала»[36].

Узнав о тверском восстании и гибели Чол-хана, ко­торый, по некоторым сведениям, доводился ему родст­венником, взбешенный Узбек приказал казнить оказав­шегося в это время на свою беду в Орде русского кня­зя Ивана Ярославича Рязанского. Затем он распоря­дился собрать для похода на Русь 5 туменов — 50 ты­сяч конных воинов. Великий князь Александр Михай­лович Тверской с семьей и боярами поспешил уехать в Новгород. Однако там ему было отказано в убежище. Лишь гордый и независимый Псков принял к себе опального князя. Братья Александра — Константин и Василий, пережидая грозу, отсиживались в отдаленной новгородской крепости Ладоге.

Оставляя за собой длинный кровавый след, ордын­ские каратели прошли по тверской земле. Они сожгли Тверь, Кашин и другие тверские города. Увлекшись грабежом, татары опустошили и соседнюю с тверским княжеством новоторжскую волость. Устрашенные нов­городцы, узнав о приближении ордынцев, поспешили откупиться 2 тысячами серебряных рублей и богатыми дарами.

Наконец, нагруженная добычей ордынская «рать» ушла, угоняя с собой тысячи пленных. Вскоре Русь узнала о небывалом решении хана: владения великого князя владимирского были поделены на две части меж­ду московским князем Иваном Даниловичем и суздаль­ским князем Александром Васильевичем. Первому до­стались  Новгород    (где  обычно  князем  признавали великого князя Владимирского) и Кострома, второ­му— Владимир, Нижний Новгород и Городец. Этим разделом хан стремился ослабить Русь, создать излюб­ленную ордынской дипломатией ситуацию соперниче­ства между двумя сильнейшими  русскими князьями.

Для Ивана Калиты решение хана было хотя и не полной, но очень важной победой. Его соправитель, суеверный и недалекий суздальский князь Александр, не был серьезным соперником. Основной враг, Тверь, по меньшей мере на несколько лет вышла из борьбы.

Итак, судьба вновь оказывалась благосклонной к Ивану Даниловичу. Перед ним открывались немысли­мые прежде возможности. Важно было лишь не упу­стить их, не спугнуть неловким движением сказочную Жар-Птицу, опустившуюся на верхушку московского княжеского терема. Калита неплохо разбирался в лю­дях, знал, кого и чем можно привлечь на свою сторону. Однако в той сложной, масштабной политической иг­ре, которую он начинал, была одна темная, неподвласт­ная ему фигура— новый митрополит грек Феогност.

Приезд на Русь нового митрополита не вызвал осо­бой радости у Ивана Калиты. По-видимому, он ожидал увидеть на кафедре совсем другого человека—некоего архимандрита Феодора, которого в конце жизни Петр наметил своим преемником. Некоторые историки пола­гают, что этот Феодор был ставленником московского князя. Примечателен и сам факт появления «наслед­ника Петра». Церковные правила запрещают переда­вать митрополичью кафедру «по наследству», от одно­го лица — к другому. Несмотря на это, русские мит­рополиты XIV—XV вв. постоянно намечали себе преемника и всячески домогались у патриарха его ут­верждения.

Кандидатура Феодора была отвергнута патриархом по чисто политическим мотивам. Зная о московско-тверском споре за власть, византийцы опасались, что митрополит из русских не сможет сохранить нейтрали­тет и быстро окажется на самом острие политической борьбы. Это противоречило бы основным принципам поведения «митрополита Киевского и всея Руси», ра­зумеется, как их понимали в Константинополе. Кроме того, патриарх не хотел ставить на киевско-владимир-скую кафедру второго подряд митрополита из русских и тем самым создавать определенную традицию.

Иван Калита не повторил ошибки Михаила Твер­ского и, насколько известно, постоянно стремился быть в добрых отношениях с Феогностом. Что касается мит­рополита, то его в клерикальной литературе обычна изображают верным сподвижником Ивана Калиты. «Св. Феогност, как пастырь мудрый и ревностный, упо­треблял все меры, чтобы содействовать московскому князю, стремившемуся к благу России и православной церкви»,— писал в середине прошлого столетия цер­ковный историк митрополит Макарий [37]. Спустя пол­века другой, гораздо более трезвый в своих оценках автор «Истории русской церкви» профессор Москов­ской духовной академии Е. Е. Голубинский уверял, что «преемник св. Петра Феогност был самым усердным помощником князей московских в достижении ими сво­их стремлений» [38]. Прошло еще полстолетия — и новый корифей церковной историографии профессор Духов­ной академии в Париже А. В. Карташев рисует дея­тельность Феогноста в самых восторженных выраже­ниях: «Митрополит Феогност замечателен в истории Москвы тем, что, будучи чужим для Москвы по про­исхождению, он всю жизнь содействовал ее успехам как добрый патриот». «В своей гражданской политике митрополит Феогност сделался столь усердным моск­вичом, как только можно было ожидать от местного уроженца». Он стал «дружественным сотрудником мос­ковских князей в их стремлении к возвышению Моск­вы»[39]. И наконец последнее слово церковной историо­графии— историческое введение к «Православному календарю за 1985 год», изданному Московской патри­архией: «В 1328 году на Русь из Константинополя при­был преемник святителя Петра митрополит Феогност. С глубоким пониманием отнесся он к деятельности ве­ликого князя Ивана Калиты, направленной на созда­ние централизованного государства. Митрополит Феог­ност справедливо усматривал в этом залог общенарод­ного блага и порядка, успешного развития духовного просвещения и культуры» [40].

История с Феогностом может послужить еще одним примером того, как церковные историки десятилетия­ми, веками кружат в одном и том же, раз и навсегда очерченном для них круге оценок и характеристик. Любопытно другое: тезис о Феогносте — «надежном помощнике» московских князей—«настолько устоялся, стал общим местом, что очень часто как нечто само собой разумеющееся используется и в работах совре­менных советских историков.

Что же сообщают источники об отношении Феогноста к процессу усиления Московского княжества, к различным идейно-политическим акциям его правите­лей? Как правильно истолковать то немногое, что го­ворят летописи о поступках этого иерарха?

Прежде всего необходимо восстановить тот истори­ческий фон, на котором разворачивалась деятельность Феогноста на Руси. Во второй четверти XIV в. борьба московских князей за собирание под своей властью различных княжеств и земель была в исторической перспективе наиболее важным политическим процес­сом. Экономический подъем 30—50-х годов XIV в. кос­нулся не только московских земель. Быстро росли и такие политические центры, как Нижний Новгород, Ря­зань, Суздаль. Довольно быстро поднялась после по­грома 1327—1328 гг. Тверь. Во второй половине XIV в. эти княжеские столицы готовы были оспаривать руко­водящую роль Москвы. Основой возрождения сельско­го хозяйства, торговли, ремесла, культуры в Северо-Восточной Руси были стабилизация политической обстановки, прекращение ордынских нашествий — сло­вом, та самая «великая тишина», за которую совре­менники так восхваляли Ивана Калиту и его сыновей, московских великих князей Семена Гордого (1340— 1353) и Ивана Красного (1353—1359), прощая им многочисленные «обиды» и «неправды».

Эта «тишина» нелегко далась московским князьям. Она была оплачена огромными расходами в Орде, ре­гулярными поездками к ханскому двору. Сам Калита ездил к Узбеку в 1326, 1328, 1331—1332, 1333—1334, 1336, 1338 (?), 1339 гг.[41] Поездки в Орду отнимали не менее полугода, требовали большой физической вынос­ливости, сопровождались огромным нервным напря­жением. Да и у себя дома, в Москве, великий князь Владимирский постоянно находился под наблюдением гласных и негласных ордынских соглядатаев. Даже во времена Ивана III в московском Кремле имелось ор­дынское подворье, где постоянно находились ханские представители.

Впрочем, Иван Калита не был, да и не мог быть до­моседом. Большая часть его жизни проходила в седле, в походах. Он то выколачивал «ордынское серебро» из прожившихся ростовских и ярославских князей, то стращал своенравных и прижимистых новгородских бояр, то вновь замирял непокорную Тверь.

Успехи Ивана и его сыновей во многом объяснялись тем, что в их руках было великое княжение Владимир­ское. Его обширные территории с большими экономиче­скими и людскими ресурсами были поставлены на службу Москве. В 1331 г., после смерти своего сопра­вителя князя Александра Суздальского, Калита добил­ся воссоединения великого княжения и стал его пол­новластным хозяином. С тех пор московские князья мертвой хваткой держали владимирский стол. Уже Дмитрий Донской, по молодости лет чуть было не вы­ронивший из рук великое княжение, к концу жизни гор­до именовал его своей «отчиной», то есть бесспорным, наследственным владением.

Сохраняя за собой великое княжение, Калита одно­временно расширял свои владения с помощью покупки в Орде ярлыков на право управления городами и це­лыми областями. Так, он «прикупил» Углич, Галич и Белоозеро. Через эти края московский князь тянется к пушным богатствам русского Севера, где издавна хозяйничали новгородцы. Меха, «мягкое золото», были важнейшей статьей торговых доходов Руси. Их охот­но принимали в качестве дани и подарков ордынские правители.

Покупая целые княжества, Калита не гнушается и более мелкой добычей. В ростовской земле известны в это время села, принадлежащие московскому князю. Такие островки московских владений быстро станови­лись плацдармом для дальнейшего «освоения» края московскими феодалами.

Источники не дают оснований говорить о сколько-нибудь активной поддержке, оказанной митрополитом Феогностом московским князьям при решении этих важнейших вопросов их внутренней политики. Впро­чем, есть один эпизод, который обычно приводят как пример помощи Феогноста Ивану Калите. В 1329 г. Калита безуспешно пытался заставить псковичей вы­дать ему для отправки к ханскому двору опального князя Александра Михайловича Тверского. Псковичи, не боявшиеся никого, «кроме Бога и св. Троицы», и к тому же недавно построившие еще один пояс городских каменных стен, деятельно готовились к борьбе с москвичами и их союзниками новгородцами. Трудно сказать, чем закончился бы этот конфликт. Однако в дело вступил митрополит Феогност. Он как раз соби­рался отправиться в Орду и потому стремился проде­монстрировать свою лояльность по отношению к хану, приняв участие в преследовании Александра Тверско­го, которое велось по приказу Узбека. Митрополит своей властью запретил церковную службу во Пскове до тех пор, пока жители не перестанут поддерживать тверского князя. Храбрых псковичей не остановила и эта мера. Однако дальновидный князь Александр не захотел открыто оскорблять митрополита неповинове­нием и уехал в Литву. При этом в залог скорого воз­вращения он оставил во Пскове свою княгиню. В сущ­ности, это была тонкая игра двух опытных политиков: князь своим смирением оказал услугу новому митро­политу, укрепил его авторитет в глазах русских и Ор­ды. Оценив этот жест Александра, митрополит никог­да более не предпринимал против него каких-либо враждебных действий. Уже через полтора года, когда стих ханский гнев, Александр вернулся во Псков, кня­жил здесь и даже приезжал в Тверь, хотя формально все еще находился под отлучением.

Вся эта история служит ярким образцом диплома­тической ловкости митрополита, его византийской из­воротливости в сложных положениях. Что касается его мнимой «помощи» московскому князю, то здесь умест­но вспомнить, что уже в 1336 г. князь Александр при­нял от Феогноста «благословение и молитву». Возвра­щение князя-изгнанника в лоно церкви послужило прелюдией к его политическому «воскресению». Вскоре он отправился в Орду, где получил свою «отчину»— тверское княжение. Это было крупным поражением Ивана Калиты. Одним из виновников этого поражения был «надежный помощник» московского князя — мит­рополит Феогност.

История русской церкви знает немало примеров от­крытого вмешательства иерархов в политическую борь­бу. Однако такие случаи все же были скорее исключе­нием, чем правилом. Гораздо чаще клинок политиче­ской интриги прятали под пышными одеяниями бого­словия. Быть может, и митрополит Феогност, сохраняя внешнюю беспристрастность, помогал московским князьям исподволь, в области идейной борьбы, где глав­ным оружием служили религиозно-политические тео­рии? Проверим это предположение на конкретном ис­торическом материале.

Важнейшим событием московской жизни конца 20-х — начала 30-х годов XIV в. была постройка в Кремле (или как тогда говорили — Кремнике) трех каменных храмов и небольшого храма-придела, при­мыкавшего к Успенскому собору. Это строительство произвело сильное впечатление на современников не­обычайным для того времени размахом.

Каково же было идейно-политическое значение это­го строительства? Как отнесся к нему митрополит Феогност?

Историки давно связывали «храмоздательство» со стремлением Ивана Калиты утвердить в Москве мит­рополичью кафедру, привлечь на свою сторону нового главу русской церкви. Однако каменные храмы, воз­веденные Иваном Калитой в московском Кремле,— не просто «приманка» для митрополита. Князь Иван, пользуясь необычайно благоприятной для Москвы по­литической ситуацией, создал в своей столице своего рода общерусский архитектурный «пантеон». В 1329— 1333 гг. к храму Успения Богоматери прибавились хра­мы в честь двух других главнейших образов христи­анства вообще и русского православия в частности — Спаса и Михаила архангела. Тогда же были построе­ны храм в честь Иоанна Лествичника и храм-придел Поклонения веригам апостола Петра.

Конечно, Иван Калита не знал, сумеет ли он своим строительством расположить к себе митрополита, ко­торый вел свою собственную, во многом противополож­ную московской политическую игру. Возводя свои бе­локаменные храмы, князь работал прежде всего для будущего. Заявка, сделанная постройкой Успенского собора, подтверждалась и подкреплялась новым строи­тельством. Москва стараниями Калиты превратилась в крупнейший религиозный центр еще до того, как ста­ла местопребыванием «митрополита Киевского и всея Руси».

Известный историк древнерусского искусства Н. Н. Воронин говорил о «публицистическом» значе­нии постройки некоторых храмов XIV—XV вв. Поль­зуясь этим выражением, можно сказать, что своим публицистическим звучанием строительство Калиты ут­верждало первенство Москвы в русских землях и было обращено не к одному лишь греку-митрополиту, но ко всей Северо-Восточной Руси. Каждая деталь—(посвя­щение, день закладки и день освящения храма — тща­тельно обдумывалась, имела строго «прицельный» характер. Не случайно летописцы, пропускавшие порой целые пласты событий, бережно хранили, переносили из свода в свод эти на первый взгляд незначительные даты. Расшифрованные с помощью церковного кален­даря— месяцеслова, они оказываются символическим выражением важнейших религиозно-политических идей ранней Москвы.

Весьма странную для «надежного помощника» мос­ковских князей позицию занял по отношению к крем­левскому строительству митрополит Феогност. Летопи­си обычно отмечают присутствие главы церкви при закладке или освящении храма. В данном случае есть известие лишь об участии Феогноста в освящении Ар­хангельского собора 20 сентября 1333 г. На это, одна­ко, была особая причина. Храм во имя предводителя небесного воинства архангела Михаила был освящен в день памяти князя-мученика Михаила Черниговско­го, казненного в 1246 г. в ставке Батыя за отказ покло­ниться местным святыням.

Одной из главных забот Феогноста была борьба за сохранение под своей властью православных епархий Юго-Западной Руси, где с помощью местных князей постоянно появлялись самозванные, а иногда и при­знанные патриархом митрополиты-конкуренты.

Культ Михаила Черниговского был широко распро­странен как в Юго-Западной, так и в Северо-Восточ­ной Руси. Его центрами были Чернигов, Брянск и Рос­тов, где княжили потомки Михаила. Чествование па­мяти Михаила утверждало мысль о единстве русской митрополии.

Для московского князя Ивана Даниловича культ Михаила Черниговского имел совершенно иной, но не менее актуальный политический интерес. Имя князя Михаила в сознании народа символизировало готов­ность к самопожертвованию, непокорность Орде. Освящение храма 20 сентября было и поминовением погибших от рук «поганых», и обещанием отомстить за них. Выбрав для освящения Архангельского собора именно эту дату, Иван Калита языком религиозных символов высказал одну очень важную для московско­го дела идею — идею сопротивления. В этом решении Калиты отчетливо прозвучала та самая антиордынская нота, которой доселе так не хватало московской по­литике.

Освящение Архангельского собора в 1333 г.—один из тех случаев, когда митрополит, преследуя свои соб­ственные цели, объективно сыграл на руку московским князьям. Однако таких случаев было очень немного. Судя по летописям, Феогност не счел нужным почтить своим присутствием закладку и освящение всех осталь­ных сооружений, возведенных Калитой в московском Кремле. По-видимому, он даже не считал Москву своей постоянной резиденцией. Выстроив в 1330 г. Спасский собор в Кремле и задумав основать при нем монас­тырь, Иван Калита вынужден был послать к Феогно-сту, находившемуся тогда на Волыни, своих послов за благословением. Если бы строительная деятельность Ивана разворачивалась с ведома и одобрения митро­полита, такое заочное благословение было бы излиш­ним.

Не надеясь на помощь митрополита, московские князья создавали собственные центры литературной и религиозно-политической работы. Еще в последней тре­ти XIII в. князь Даниил Александрович основал в из­лучине Москвы-реки монастырь, собор которого посвя­тил своему «небесному покровителю» Даниилу Столп­нику. Даниловский игумен получил звание архиманд­рита, означавшее старшинство данной обители среди других окрестных монастырей.

Иван Калита, основав в Кремле Спасский монас­тырь, передал его настоятелю звание архимандрита. Спасский монастырь стал придворной княжеской «бо­гомольней». Здесь готовились кандидаты на высшие церковные должности. Вероятно, именно здесь был создан московский летописный свод 1330 г.[42]

В княжеских и боярских монастырях работали «ска­затели книг», создатели первых московских религиоз­но-политических теорий. Пользуясь материальной под­держкой и покровительством московской знати, монас­тырские «старцы» со временем превратились в особый, влиятельный отряд церковных сил, с которым прихо­дилось считаться и самому митрополиту.

После гибели своего давнего соперника князя Александра Михайловича Тверского, казненного в Ор­де вместе с сыном Федором в 1339 г., Калита вновь, как и в конце 20-х годов, почувствовал себя полным хозяином положения. Он поспешил использовать бла­гоприятную обстановку для продолжения кремлевско­го строительства. На сей раз речь шла о перестройке старой московской крепости. Зимой 1339—1340 гг. Москва была окружена мощными дубовыми стенами. Это строительство также отразило некоторые религи­озно-политические идеи своего времени. Новый Кремль был заложен 25 ноября 1339 г. По церковному кален­дарю это был день памяти Климента, папы римского. Один из первых епископов-христиан, Климент был сос­лан в Крым, где трудился в херсонесских каменолом­нях. Культ Климента был тесно связан с традициями Киевской Руси. Князь Владимир, «креститель Руси», перенес мощи Климента из Херсонеса (Корсуня) в Ки­ев и поместил их в Десятинной церкви. По-видимому, именно в пределе Климента, в одной из боковых па­пертей Десятинной церкви, Владимир и был похоронен. Закладка московской крепости в день памяти Климен­та символизировала историческую преемственность Москвы от Киева. Источники не сообщают о каком-либо участии митрополита Феогноста в создании ново­го московского Кремля.

Постройка новой московской крепости была по­следним делом Ивана Калиты, своего рода итогом его многогрешной и многотрудной жизни. Он скончался 31 марта 1340 г., приняв незадолго до смерти монаше­ское имя Ананий. Ушел в «мир иной» один из выдаю­щихся строителей Московского государства. Калита был истинным сыном своего жестокого времени. С точ­ки зрения абстрактной морали это был человек далеко не привлекательный. Но было бы исторически неспра­ведливым рисовать его портрет одними лишь черными красками — портрет скопидома, ханского раба и пала­ча. Обратим внимание хотя бы на то, как рос он вмес­те со своей властью, со своей землей. Из бессловесного помощника разбойного Юрия Даниловича Иван со временем превратился в политического деятеля обще­русского масштаба. Внук Александра Невского не только по крови, но и по духу, он строил Москву, со­бирал Русь. На его долю досталась черновая работа закладки фундаментов. Не будем же слишком прези­рать его за то, что руки его не совсем чисты.

В небольшом каталоге добродетелей Калиты не за­будем и о том, что это был человек идеи. Он дал мос­ковскому делу знамя, вдохнул в него душу. Своим глу­боко практическим умом он сумел осознать необходи­мость духовного начала, которое, словно известь, скре­пило бы стены и своды здания русской государствен-ности. Таким духовным субстратом в то время могла быть только вера в богоизбранность Москвы, особое религиозное воодушевление, превращавшее деятель­ность московских князей в служение. Поняв это, Кали­та перестроил свою жизнь в соответствии с самыми строгими требованиями официальной христианской мо­рали. Он стал набожен до мелочности. Не было такого нищего в Москве, который не получил бы подаяния из его денежной сумы — «калиты». Кстати, именно этим «нищелюбием», а отнюдь не скупостью он заслужил свое прозвище. Всем своим детям Иван давал только церковные, христианские имена. У самого княжеского дворца Калита устроил монастырь, близость которого, несомненно, повлияла на весь уклад придворной жиз­ни. Летопись не случайно называет его «ревнителем иноческого жития», который ни дня, ни ночи, ни еди­ного часа не мог оставаться без «божественных сло­вес». В грамотах Ивана Калиты впервые появляется так называемая «богословская преамбула»— «я, греш­ный худой раб божий Иван...» [43]. Словом, Иван Калита сам стал первым истовым служителем в том храме московской «святости», который он задумал возвести. Он зажег ту негасимую свечу, которая так явственно мерещилась перед смертью сыну Калиты князю Семе­ну Гордому, что он велел дьякам написать о ней в за­вещании. Князь умолял своих наследников на москов­ском престоле жить в мире и согласии, чтобы не угас­ла заветная свеча — символ святости московского дела. Князь Семен Иванович, прозванный Гордым, твер­дой рукой продолжил дело отца. Он сумел осадить мно­гочисленных недругов Москвы, надеявшихся после смерти Калиты освободиться от ее властной опеки. Ле­топись рисует Семена человеком смелым, решитель­ным и в то же время — расчетливым, дальновидным, хорошо усвоившим уроки отцовской дипломатии. Его отношения с митрополитом Феогностом, по-видимому,  были довольно напряженными, постоянно на грани от­крытого конфликта. Молодого князя раздражали стремление митрополита уклониться от решения обще­русских задач, его демонстративный политический ней­тралитет.

В середине 40-х годов Семен Гордый организовал роспись всех выстроенных Калитой кремлевских хра­мов. Это было выдающееся по своему идейному зна­чению предприятие. Оно осуществлялось в условиях, когда новый ордынский правитель хан Джанибек стремился ослабить московское княжество, поощрял его политических противников. После смерти Калиты из состава великого княжения Владимирского по воле Орды было изъято Нижегородское Поволжье. Неудач­но для Москвы складываются отношения с Великим Новгородом. Усиливается натиск Литвы на русские земли. Роспись кремлевских соборов должна была поднять престиж Москвы, ее роль как религиозного центра. Участие митрополита в этих работах было весьма ограниченным. Его придворные мастера-греки за один летний сезон расписали Успенский собор. Все остальные храмы украшали стенописями русские мас­тера. Их работа оплачивалась из средств великокня­жеской семьи. В сообщении летописца об этих рабо­тах сквозят сочувствие к русским мастерам, замешкав­шимся с росписью Архангельского собора «величества ради этого храма», и почтительно-холодноватое отно­шение к митрополичьим мастерам-грекам.

Одной из главных причин напряженности в отноше­ниях между великим князем Семеном Гордым и митро­политом было столкновение их финансовых интересов. Освобождение «церковных людей» от ордынских даней и повинностей вело к тому, что многие крестьяне и горожане, желая облегчить свою участь, различными путями переходили в этот привилегированный разряд населения. В результате численность налогоплатель­щиков уменьшалась, в то время как общая сумма «ордынского выхода», за сбор которого отвечал князь, ос­тавалась прежней. Отчаявшись решить дело полюбов­но, Семен Гордый решил добиться своего путем интриг в Орде. Под 1343 г. новгородская летопись сообщает, что митрополит Феогност «ходил в Орду к поганому царю Джанибеку. И оклеветали его перед царем ка-лантаи. (Тюркское слово  «калантай» обычно переводят как «сборщик податей». Возможен и другой пере­вод: «вельможа», «знатный человек».— Н. Б.) И раз­грабили имущество митрополита, а самого его схвати­ли и стали мучить. И говорили ему: «Давай дань еже­годную!» Но он на это не согласился. И, раздав посу­лов 600 рублей, вернулся на Русь невредим» [44].

По мнению историка М. Д. Приселкова, в 1343 г., несмотря на все усилия митрополита, податные и су­дебные льготы церкви были существенно урезаны ха­ном. Через несколько лет финансовые споры между­князьями и митрополитом вновь обострились. Отра­жением этих конфликтов служит грамота Тайдулы, же­ны хана Джанибека, выданная, по-видимому, князю Семену Гордому во время его визита в Орду в 1347 г. По традиции, идущей со времен хана Узбека, женатого на христианке, дочери византийского императора Анд­роника Младшего, старшая жена хана ведала делами христиан, считалась их покровительницей. В грамоте Тайдулы, сохранившейся в тексте Львовской летописи,, вначале подтверждаются права русской церкви: «Тай-дулино слово ко всем татарам... Молебник наш, мит­рополит, за нас молится с первых времен и доселе. И не нужно брать с него никакой мзды, никакой пош­лины, потому что он о нас молитву творит. И что мы сказали, то все должны знать». Далее в грамоте со­держится обращение ко всем русским князьям во гла­ве с Семеном Гордым. Его смысл, сильно затемненный невнятной передачей летописца, можно понять как расширение права княжеского суда над церковными людьми [45] .

Скрытая стеной молчания летописей неприязнь между митрополитом и московским князем вновь от­четливо проявилась в 1347 г. Семен Гордый, женив­шийся вторым браком на дочери волоцкого князя, вскоре отослал супругу обратно к отцу [46]. После раз­вода открылась крайне заманчивая для московского двора перспектива женитьбы великого князя на дочери казненного в 1339 г. в Орде тверского князя Александ­ра Марье. Этот брак между детьми, родители которых люто ненавидели друг друга и один свел другого в мо­гилу, открывал новые возможности для усиления мос­ковского влияния в Твери, для организации совмест­ного отпора усилившемуся натиску Литвы.

Митрополит   Феогност категорически   протестовал против женитьбы Семена на тверской княжне. Обычно его позицию объясняют чисто религиозными причина­ми: византийская церковь крайне неодобрительно от­носилась к третьему браку. Однако на Руси в XIV в. запрет на него был далеко не таким строгим. Извест­ный ревнитель церковного благочестия митрополит Киприан в 1381 г. в «Ответах игумену Афанасию» фактически разрешает третий брак при условии по­даяния и вкладов в церковную казну. Другой митропо­лит-византиец, Фотий, в 1427 г. в послании псковичам, молчаливо признавая существование «троеженцев», то есть лиц, вступивших в третий брак, советовал лишь не избирать их церковными старостами. Да и в самой Византии запрет был не столь уж нерушимым: импе­ратор Константин IX Мономах, имя которого было хо­рошо известно на Руси, женился трижды, причем его третий брак был признан церковью и патриархом.

Противодействие митрополита третьему браку Се­мена Гордого ставило под угрозу смелый замысел мос­ковской дипломатии. Однако князь Семен, не даром носивший свое прозвище, решил, что называется, идти напролом. «Женился князь Семен тайком от митропо­лита Феогноста,— сообщает летопись.— Митрополит же не благословил его и церкви затворил» [47]. Лишь це­ной щедрой милостыни, посланной константинополь­скому патриарху, Семен сумел поправить положение и узаконить свой брак с Марьей Тверской.

Говоря об отношениях Феогноста с русскими кня­зьями, следует учесть еще одно обстоятельство. Мит­рополит имел явную склонность к стяжательству, со­биранию движимых и недвижимых имуществ. Живя в эпоху, когда закон и право постоянно отступали перед силой и произволом, он не стеснялся в средствах во имя обогащения митрополичьей кафедры и укрепле­ния ее могущества. Он окончательно ликвидировал владимирскую епархию, взяв значительную часть ее прежней территории в свои руки. При нем появляются обширные владения митрополичьего дома в Москов­ском и других уездах.

Приемы церковно-административной деятельности Феогноста ярко проявились в тяжбе о Червленом Яре. Эту пограничную между двумя епархиями область мит­рополит в 1330 г. закрепил за рязанским епископом, но затем переменил решение и отдал ее сарайскому владыке. Спустя некоторое время Феогност, не смущаясь, вновь меняет решение и после личной встречи с рязан­ским епископом возвращает ему право на управление Червленым Яром [48].

Особенно часто стонали от произвола и корыстолю­бия митрополита новгородцы. Под 1353 г. новгород­ская летопись сообщает: «В том же году послал пос­лов своих архиепископ новгородский Моисей в Царь-град к царю и патриарху, прося у них благословения и суда о беззаконных делах, которые властью своей тво­рит митрополит» [49]. Впрочем, тяжелую руку Феогноста новгородцы почувствовали гораздо раньше. В 1334 г. новгородский архиепископ Василий отправился во Владимир на поклон к митрополиту «со многими дара­ми». Привезенных подарков Феогносту показалось ма­ло и он потребовал новых подношений. В 40-е годы митрополит, нуждаясь в деньгах для помощи Визан­тии, «пожаловал», а точнее — продал новгородскому архиепископу право на особое отличие: «крестчатые ризы».

Со страниц новгородских летописей часто слышат­ся жалобы на митрополита. «Приехал митрополит Феогност, родом грек, в Новгород со многими людьми; тяжко было тогда владыке и монастырям кормить и одаривать их всех»,— жалуется новгородский летопи­сец под 1341 годом [50]. Эта фраза весьма многозначи­тельна. Уточнение «родом грек» полно сарказма. На Руси слову «грек» часто придавали насмешливо-недо­верчивый оттенок. Греки, которых знали на Руси,— церковные иерархи, дипломаты, торговцы, разного ро­да наемники — в массе своей были далеко не лучшими представителями своего народа. Алчные и лицемерные, они вызывали недоверие и презрение у русских. Воз­мущаясь коварством византийцев, автор «Повести вре­менных лет», писавший в начале XII в., сопроводил рассказ о событиях 971 г. собственным замечанием: «И до сего дня греки остались такими же лживыми!»[51].

Греческие иерархи на Руси держались отчужденно и высокомерно, не стремились узнать русский язык и: культуру. Даже титул свой в конце посланий и доку­ментов они требовали писать по-гречески. Их немно­гочисленные поучения отмечены холодной официально­стью, лишены живого участия по отношению к тем, кому они адресованы.   Этот забитый, нищий народ в сермягах, стонущий под гнетом своих и чужеземных господ, кажется, очень мало интересовал «благород­ных ромеев», считавших себя прямыми потомками по­коривших полмира римлян.

Русские епископы, не говоря уже о низшем духовен­стве, поражали ученых греков своим простодушным не­вежеством. Заботясь лишь о том, как извлечь из Руси побольше доходов для себя и для своей патриархии, греческие иерархи с насмешкой и презрением относи­лись к русским святыням.

В 1351 г., по мнению некоторых историков, Феог-ност вновь побывал в Орде, где требовал оградить цер­ковные имущества от посягательств со стороны князей. Вернувшись, он занемог. Как и его предшественник Петр, Феогност приехал умирать в Москву. Все дела по управлению митрополией он передал своему влади­мирскому наместнику Алексею,   которого 6 декабря 1352     г. возвел в сан епископа.

Кончины митрополита многие ждали с нетерпени­ем. Уже определен был его преемник, епископ Алексей, о поставлении которого московские послы договарива­лись с императором и патриархом еще в конце 40-х го­дов. В 1352 г. в Константинополь отправилось новое княжеско-митрополичье посольство с просьбой не ста­вить на место умиравшего Феогноста никого, кроме Алексея. Уже собраны были богатые дары, названы бояре, которым надлежало ехать вместе с Алексеем в Константинополь сразу же после смерти Феогноста. Престарелый   митрополит   скончался лишь   11 марта 1353     г., две недели не дожив до праздничных пасхаль­ных колоколов. Возможно, его кончину ускорила чума, ходившая тогда по Москве.

О чем думал московский князь Семен Иванович, стоя над могилой Феогноста? Конечно, старый митро­полит мало что сделал для блага Москвы. И все же у него было чему поучиться, было за что уважать. Это был человек крепкого закала. Легкий на подъем, он бесстрашно пускался в тысячеверстные путешествия. Он не раз подвергался смертельной опасности в охва­ченных мятежом городах, среди кровавых княжеских усобиц. Вся жизнь Феогноста была подчинена служе­нию единожды избранному делу. Чистокровный грек, уроженец Константинополя, где прошли его детство и юность, он до конца своих дней служил интересам Ви­зантии. И словом и делом он старался помочь обре­ченной на медленное умирание империи. И греки очень высоко ценили Феогноста. Император писал ему в самом почтительном тоне. Феогносту было дано исклю­чительное право именоваться патриаршьим экзархом. Адресованные ему грамоты патриарх снабжал не вос­ковой, а свинцовой печатью, что также было знаком особого отличия. В период торжества паламитов Феог­ност, известный как противник этого церковно-мисти-ческого учения,    не    имел никаких неприятностей [52].

Каковы же были итоги 25-летнего пребывания Фе­огноста на кафедре «митрополита Киевского и всея Руси»? Какое политическое наследство оставил он сво­им преемникам?