— Превосходно, если все, что нам говорили о лодке, соответствует действительности…

— Если, конечно, англичане позволят вам вернуться, — мрачно поправляет первый помощник.

Ганс Тутте, прислонившись к перископу, прислушивается к разговору своих офицеров, потом внезапно спрашивает:

— Сколько времени, по-вашему, люди могут оставаться на лодке в погруженном состоянии, не Теряя боеспособности? Первый помощник, ваше мнение?

— На такой подводной лодке или на обычной?

— На такой.

— Пожалуй, дней двадцать.

Тутте критически смотрит на него.

— Второй помощник, а вы как думаете?

— Может быть, около месяца, но вряд ли они будут для чего-нибудь пригодны после всплытия.

— Инженер?

— Видите ли, в машинном отделении обстановка несколько иная, там длительное плавание будет переноситься легче, поскольку у людей всегда найдется какое-то занятие — исправить один механизм, отремонтировать другой… И все же месяц — это многовато…

— Господа офицеры, — не дослушав, бесстрастно говорит Тутте, — нам приказано выйти в длительное плавание и, если окажется возможным, совершать его без всплытия лодки на поверхность.

Офицеры молча смотрят на командира. Тутте знает, о чем они сейчас думают, — о моральном состоянии матросов, об их боеспособности. О том же думает и он.

— И без базы, — добавляет он.

— А сколько будет длиться плавание? — деликатно кашлянув, интересуется первый помощник.

— Столько, сколько может длиться кругосветный поход с боями, — мрачно отвечает Тутте.

Подводники слишком хорошо дисциплинированны, чтобы выражать удивление или недовольство, и Тутте, улыбнувшись, продолжает:

— Но я полагаю, что у нас все же должна быть какая-то база, хотя бы для того только, чтобы мы могли всплыть и взглянуть на солнце. Это не обязательно должна быть военно-морская база — мы в состоянии взять с собой достаточные запасы продовольствия и торпед, — а лишь укромное место для отдыха. Командование возражает, но… — Тутте многозначительно ухмыльнулся, — как только мы окажемся в море, оно, возможно, передумает…

Я долго сидел, размышляя над этой вымышленной сценой. Не выдаю ли я желаемое за действительность? — опрашивал я себя. — Но как командир подводной лодки я бы обязательно решил всплыть и отдохнуть. Что будет происходить в подводной лодке после ее месячного пребывания под водой? Правда, в АПЛ1 воздух не будет таким тяжелым, как в подводной лодке обычного типа. Ну а как с отбросами, которые неизбежно будут копиться во время боевых операций, и как бороться с плесенью, которая покроет все внутри? В каком физическом состоянии окажется команда? Не подвергнутся ли люди каким-нибудь заболеваниям в результате столь длительного пребывания под водой? И еще: так ли уж совершенны машины АПЛ1? Не окажется ли, что отработанное топливо будет выделять какие-нибудь ядовитые вещества? Да, АПЛ1 может оказаться технически совершенным кораблем, рассуждал я. Но как в нем поведут себя люди, до этого плававшие в обычных подводных лодках? Выдержат ли они такое длительное нервное напряжение в условиях боевой обстановки?..

Нет, лодка должна располагать каким-то убежищем, каким-то укромным уголком, и я на месте Ганса Тутте обязательно бы нашел какую-нибудь уютную бухточку, где люди могли бы свободно покурить, искупаться, позагорать. Именно это, убеждал я себя, и есть ахиллесова пята АПЛ1. Да, да, да! Она должна иметь базу, убежище, укромную бухту…

Я так обрадовался своей догадке, что не сразу заметил, как старый капитан Пэйс пришел в сознание.

— Джеффри! — радостно произнес он и протянул мне слабеющую руку. — Вот уж не ожидал увидеть рядом с собой перед своим последним рейсом настоящего моряка!

Я пробормотал что-то вроде того, что все, дескать, будет хорошо.

— Чушь! — спокойно возразил дед. — Я умираю, и ты это знаешь. Что ты сейчас делаешь? Почему ты здесь, а не в море? Надеюсь, ты не бросил свою подводную лодку только ради того, чтобы присутствовать при смерти старика? Он приподнялся на подушках.

— Нет, — твердо ответил я и понял, что мой ответ взбодрил его. — По особому приказу…

— О котором нельзя говорить, да? — слабо улыбнулся он.

«Черт возьми, — подумал я, — а почему бы в самом деле не рассказать ему? Ведь он же все равно умрет через несколько часов. Он всю жизнь в море… Кто знает, не подскажет ли он что-нибудь такое, что поможет мне найти АПЛ1? Да и мне самому легче, когда я поделюсь с ним своим секретом».

Я встал, плотно закрыл дверь, подсел к старику и подробно рассказал ему о полученном приказе, о Гансе Тутте, о том, что я сделал бы на его месте, и о своей уверенности, что АПЛ1, безусловно, нужна какая-то база.

Глаза старика загорелись, он вдруг встрепенулся и уже другим, энергичным голосом спросил:

— Где будет рыскать эта АПЛ1?

— В Южной Атлантике.

— Я же знаю этот район как свои пять пальцев! — воскликнул дед. — Никаких островов там нет. На побережье Южной Америки укромных уголков сколько угодно, но климат такой, что ни один капитан не станет искать там местечка для отдыха команды. И людей там в общем-то многовато. Да и командование наше флотское не такое уж тупое, чтобы оставить без внимания маршруты торговых судов в Южную Америку. Именно потому Харвуд нашел «Графа Шпее», — улыбнулся дед. — Нет, нет, на месте Тутте я бы выбрал Африку!

— Да, но и там те же недостатки, — и климат плохой, и народу многовато.

— Юго-Западная Африка! — повторил мой старик, взмахивая от волнения рукой.

— Но между Тигровой бухтой, Валвис-бей и Кейптауном нет ни одного сколько-нибудь подходящего залива или бухты, — возразил я, уже сожалея, что рассказал умирающему старику о полученном задании. — Я говорил об этом в Адмиралтействе.

— Адмиралтейство! — крикнул дед. — В Адмиралтействе даже не захотели ознакомиться с моими заметками о промерах глубин в тамошних водах! Принеси-ка, парень, карту, она лежит на моем столе. Нет, нет, не адмиралтейскую, a мою собственную… Какое водоизмещение, ты говоришь, у АПЛ1? Три тысячи тонн? Черт побери, только-только, но она все же сможет пройти туда!..

Дед пришел в сильнейшее волнение. Я тихонько выскользнул из комнаты. На его письменном столе в беспорядке валялись карты, какие-то бумаги, старые счета и всякий хлам. Но мне все же удалось отыскать то, что старик называл «своей картой». Бегло взглянув на нее, я решил, что на ней нанесена, очевидно, часть побережья к югу от Анголы.

Я вернулся в спальню и, едва переступив порог, понял, что неотвратимое произошло — достаточно было одного взгляда на лицо деда, покрытое пятнами и искаженное судорогой. Задыхаясь и кашляя, старик откинулся на подушки. Умирающий громко произнес какое-то слово, похожее на «север».

— Север? — спросил я, наклоняясь к деду.

— Двадцать миль… север… север… север… — твердил он, но произносил это слово так, что его можно было понять и по-другому. — …В двадцати милях… южнее… норда… большая скала… в двадцати милях к югу от…

В горле у него что-то заклокотало. Я решил, что все кончено, но, к моему удивлению, он поднял голову с подушек и отчетливо произнес:

— Остров с кривой косой, парень. Все равно он принадлежит тебе…

На хвосте тигра

Долгий день близился к концу; солнце быстро скатывалось на запад, к острову Св. Елены.

Я стоял в боевой рубке, и отсюда океан казался мне бесконечным. Здесь и в мирное-то время редко появлялись суда, а теперь, в дни войны, их и вовсе не стало. Свободные от вахты загорелые матросы играли в кости около орудия. Небольшие волны с юго-запада вяло лизали стальную палубу. Можно было подумать, что мы одни тут, на всем этом огромном пространстве.

Джон Герланд в белой сорочке, расстегнутой у горла, загорелый, словно человек с рекламного объявления, лениво взглянул на увлеченных игрой матросов.

— Боюсь, Джеффри, что от такой жизни нам скоро осточертеет все на свете, и мы начнем делать ставки на игроков в кости, хотя это и запрещено военно-морским уставом.

Я промолчал. А вообще-то и меня тревожила мысль, что легкая жизнь разлагает команду, пусть и состоящую из опытных моряков-ветеранов. Из походов на подводных лодках люди не возвращаются загорелыми красавцами. До сих пор наше плавание проходило так легко и спокойно, что даже мысль о том, с какой целью мы находимся в этот солнечный вечер в Южной Атлантике, казалась странной и нереальной.

…После отпуска я прилетел в Гибралтар, где уже стояла «Форель», заправленная горючим и снабженная всеми необходимыми запасами. По чьему-то приказу на «Форель» были присланы даже американские и канадские деликатесные продукты, несколько ящиков шотландского виски и дюжина бутылок лучшего хереса. «Для идущих на смерть», — с горечью подумал я.

Ни в Гибралтаре, ни позже в Саймонстауне, ни в Кейптауне, где мы заправлялись горючим, ни у кого не появлялось и тени сомнения, что все требования «Форели» должны выполняться вне всякой очереди. Нам ни в чем и нигде не отказывали, и матросы быстро это поняли. Они предпочитали не думать об опасностях, скрывающихся за столь необычной щедростью, и были довольны, что имеют возможность жить как боги. Я случайно подслушал, как один из моих матросов в Саймонстауне, будучи основательно «под мухой», заявил: «Подавай мне виски! Никакой дряни для команды „Форели“! Все самое лучшее!»

Я не сразу заметил симптомы вялости и праздности среди экипажа лодки, но в конце концов понял, что недели крейсирования на огромных пространствах Южной Атлантики стали отрицательно сказываться на моряках.

Разумеется, мы вели патрулирование по определенному плану. Я разбил Южную Атлантику на небольшие квадраты и обозначил место, где был торпедирован «Данедин стар». Мы патрулировали круглосуточно, но в течение нескольких недель не заметили ни единого судна, ни единого паруса. Абсолютно ничего.

Замечание Джона заставило меня серьезно задуматься. Я не мог до бесконечности занимать команду учебными атаками, погружениями, стрельбами по мишеням. Экипаж «Форели», очевидно, вступил в полосу кризиса — кризиса опасной скуки.

«Потопить АПЛ1! Но где, черт возьми, искать ее?! — думал я, осматривая бескрайнюю водную гладь. — Может, она взорвалась и бесследно канула в морскую пучину? Может, нам придется продолжать патрулирование до тех пор, пока начальство в Адмиралтействе не убедится, что АПЛ1 больше не существует? Или, может, оно просто прикажет мне вернуться и потребует объяснения?..»

Голос сигнальщика вернул меня к действительности.

— На мостике, сэр! Вижу треногие мачты!

«До чего же это приятно — увидеть хоть какой-нибудь корабль!» — мелькнуло у меня.

Услышав сигнал тревоги, игроки в кости недоуменно переглянулись: они, наверно, успели забыть, что такое погружение!

— Восемьдесят футов! Курс три-два-ноль! Очистить мостик! — приказал я.

Мои обленившиеся матросы бросились в люк как сумасшедшие. «Ага! — с удовлетворением подумал я. — Опасность подействовала на них, словно инъекция!» «Форель» начала стремительно погружаться.

— Хорошо слышу по курсу один-пять, — доложил акустик и с плохо скрываемым возбуждением добавил: — Большие военные корабли!

«Форель» легла на боевой курс. Из волн вынырнул мрачный глаз перископа. Все еще не веря самому себе, я посмотрел на мачты. Британские военные корабли! Два крейсера и четыре эсминца охранения.

— Взгляни и ты, Джон, — сказал я.

Волнение на лодке сразу улеглось. Можно только удивляться тому, как чутко улавливают опытные матросы малейшие интонации в голосе командира.

— Так что же, — нетерпеливо воскликнул Джон, — мы сейчас…

— Да, мы сейчас всплываем, — оборвал я. — Сигнальщик! Передайте вот это, — распорядился я и продиктовал текст с поставленными в начале кодовыми и опознавательными сигналами. У меня не хватило решимости пропустить соединение британских военных кораблей, не обменявшись с ними приветствиями. «Форель» и так бродила в океане, как пария, хотя ее отверженная команда и жила в роскоши.

Еще не успела сбежать вода с корпуса лодки, как мы с Джоном были на мостике.

Эсминцы заняли боевые позиции.

— Посмотри-ка, Джеффри, — заулыбался Джон. — Они, конечно, заметили нас.

Миноносцы продолжали развертываться, вспарывая своими острыми носами длинные полосы вспененной воды. По спине у меня пробежал холодок, когда я заметил, как жерла всех шести- и восьмидюймовых орудий крейсеров медленно, словно раздумывая, уставились на «Форель».

— Ребята там всегда в готовности, — усмехаясь и в то же время нервничая, заметил Джон. Несмотря на то, что мы вовремя подали опознавательный сигнал, эсминцы все еще держались настороже, двигаясь широким полукольцом и делая узлов до тридцати. Я замигал сигнальной лампой «Олдиса», посылая визуальный опознавательный сигнал.

— Странно, — прошептал Джон. — Они же должны знать, что мы находимся в этом районе!

«Должны ли?» — подумал я, памятуя, что «Форель» предоставлена своей собственной судьбе.

Сигнальщик вручил мне телеграмму:

«Если вы „Форель“, то что вы тут делаете? Адмиралтейство ни о чем не извещало нас».

Я набросал ответ, передал его Джону, и тот удивленно вскинул брови. В ответе говорилось:

«Даже самая хорошая рыба, включая „Форель“, хотя бы изредка должна всплывать, чтобы подышать свежим воздухом».

Покачиваясь на легкой зыби, мы стали ждать. Вскоре от эскадры отделился эсминец и быстро направился к нам.

— Вы действительно «Форель»? — послышался над водой металлический голос радиомегафона.

— Черт возьми, конечно, «Форель»! — нетерпеливо ответил я. — Разве вы приняли нас за фрицев?

В мегафоне раздался смех.

— Ну хорошо, хорошо! Послушайте, у меня есть почта для «Форели», адресованная на Саймонстаун. Сейчас пошлю к вам шлюпку.

Эсминец подошел ближе и спустил шлюпку. Ею командовал младший лейтенант.

— Вам перебросить почту, сэр? — спросил он с улыбкой, когда шлюпка приблизилась к нам почти вплотную.

— Давайте, давайте, — ответил я, живо представляя себе, как встретит эту почту моя истомившаяся от безделья и скуки команда.

— У вас все в порядке? — осведомился офицер. — Вот уж не ожидали встретить вас в этом районе!

— Похоже, что так, — улыбнулся я и показал на эсминцы, по-прежнему покачивающиеся на волнах в боевой готовности.

— Да, оказаться в вашем положении — дело незавидное, — согласился офицер, перебрасывая нам мешки с почтой. — Ну а теперь до свидания и желаю успеха.

— Благодарю. Скажите там, чтобы нас перестали стращать.

Офицер помахал рукой, и через несколько минут его шлюпка уже причаливала к миноносцу.

— Желаем успеха! — послышался тот же металлический голос.

Соединение направилось на юг, и вскоре корабли скрылись из виду.

Солнце начало тонуть в океане.

— Занять посты для ночной вахты, — приказал я Джону. — Всем вниз! Шестьдесят футов!

— Сегодня у нас не состоится пикник при луне! — рассмеялся Джон.

— Под водой люди будут чувствовать себя лучше, читая письма жен и возлюбленных. Лунный свет только растревожит воспоминания.

Джон быстро взглянул на меня — в моем голосе прозвучала горечь…

«Форель» нырнула в потемневшие воды.