Шельф и неглубокая впадина в нем оставались нашей единственной надеждой, а здесь, где нас настиг противник, было слишком мелко, чтобы мы могли спастись от атаки девяти или даже более эсминцев.
Три четверти мили до сравнительно безопасного места… Скорость — всего три узла… И шум над нами от винтов подоспевших миноносцев…
Слева по носу послышались взрывы — серия из пяти бомб. На эсминцах, находившихся сейчас между нами и впадиной, как видно, поверили, что я изменил курс после первой же атаки. И снова шум винтов над нами, снова серия взрывов.
До спасительной впадины оставалось полмили. Теперь я вел «Форель» на восток, и скоро нам предстояло подняться футов на двадцать, чтобы не наткнуться на шельф. Двадцать футов, от которых зависела наша жизнь…
Эсминцы наседали. Три серии взрывов, последовавшие одна за другой, нарушили где-то электропроводку, и в лодке пришлось включить холодное и тусклое аварийное освещение. Мне показалось, что на меня отовсюду сыплется пыль.
— Восемьдесят футов! — тихо приказал я, и Питерс даже замигал от изумления.
Сознавая, что рискую выдать местоположение подводной лодки шумом, я тем не менее приказал продуть балластные цистерны. Во время этой операции рядом с «Форелью» разорвалась еще одна серия бомб, рассчитанных на глубину, на которой лодка шла раньше; если бы мы не изменили глубину, с нами было бы все кончено.
«Форель» проплыла над небольшой возвышенностью, и я, еле сдерживая волнение, приказал:
— Право на борт! Сто десять футов!
«Форель» легла на дно. Заполнив правые балластные цистерны, я заставил лодку накрениться на пятнадцать градусов и прижаться к краю шельфа — так человек укрывается за песчаным холмиком от угрожающей ему опасности. Судя по далеким беспорядочным взрывам, эсминцы потеряли лодку. Теперь нам оставалось смирнехонько лежать на дне впадины, и надеяться на лучшее.
Еще целых девять часов эсминцы рыскали над «Форелью» в тщетных попытках обнаружить ее. И целых девять часов мы слушали взрывы и грохот тяжелых глубинных бомб. Кажется, итальянцы подняли со дна морского между «Форелью» и островом Капри все, что можно было поднять. Не сомневаюсь, что над нами действовало одновременно не меньше пяти миноносцев.
Но вот вскоре после полуночи наконец наступила тишина. Тем не менее я решил выждать еще час на тот случаи, если итальянцы лишь сделали вид, что отказались от преследования, и только после этого подняться на поверхность. В час тридцать я отдал соответствующий приказ. Ночь выдалась темная, и если бы даже эсминцы сторожили нас где-нибудь поблизости, я бы все равно не заметил их. Впрочем, как и они нас. Надо было поскорее убираться из Тирренского моря, и «Форель» на полной скорости направилась к Мальте.
Мы всплыли внутри гавани, подняли наш опознавательный сигнал и медленно пошли к осажденному острову, выглядевшему до странного мирно в лучах утреннего солнца. Матросы вырядились в парадную форму, но на их ухмыляющихся физиономиях явственно читалось, что думают они не о какой-то там славе, а о предстоящей выпивке на берегу. Питерс, натянув комбинезон прямо на форму, нарисовал на левой стороне рубки изображение полусогнутой руки, показывающей «нос», прибавив его к ряду таких же рисунков, количество которых соответствовало количеству потопленных нами кораблей. Теперь к ним добавлялся итальянский линкор.
Питерс позаимствовал рисунок с моего маскота, который я приобрел когда-то в деревушке Лоффинген, близ Шварцвальда. По-моему, это был корень папоротника, отдаленно напоминавший человеческую руку. Этот талисман всегда был со мной в боевых походах, и Питерс воспроизводил его на боевой рубке — разумеется, с некоторыми отступлениями от оригинала. Рисунку Питерса и обязана наша «Форель» тем, что на базе Лацаретто ее ласково называли «Ручка».
Здесь нас встретили как героев. Но я чувствовал себя крайне усталым, ни похвалы, ни приветственные гудки, ни присутствие на встрече самого командира базы не могли ободрить меня.
— Молодец, Джеффри! — бодро воскликнул командир базы, ступив на борт лодки. — Ну-ка выкладывай, как и что! Письменный рапорт подождет. Только для моего личного сведения.
Он пристально всматривался в меня, отмечая, вероятно, и морщинки в уголках губ, и щетину на подбородке, и характерную для подводников бледность.
— Я также хочу сообщить тебе кое-что для твоего личного сведения.
Командир тут же увез меня. У себя в каюте он прежде всего налил мне джина, усадил меня в свое любимое кресло, и я сразу почувствовал, как покой и усталость обволакивают меня, словно мантия.
— Я, конечно, надеялся, что ты выполнишь задание и потопишь линкор, — заявил командир, — но не предполагал, что ты вернешься… Да, да, не предполагал… — подчеркнул он, бросив на меня испытующий взгляд.
— Послушайте, — начал было я резким тоном, но вовремя остановился, сам удивляясь тому, как расшатались у меня нервы. Я хотел доложить, как мы укрылись во впадине, о том, как мучительно было дожидаться на дне моря окончания бомбежки, а вместо этого сказал: — Трудно нам пришлось, что и говорить, но, на наше счастье, макаронники не смогли засечь позицию лодки, хотя некоторый урон они все же нанесли «Форели». Я пришлю вам подробный рапорт о повреждениях.
Командир по-прежнему не сводил с меня глаз.
— Следовательно, «Форель» все же может выйти в плавание?
— Боже милосердный, разумеется! — нетерпеливо воскликнул я.
Пристальный взгляд командира начал меня раздражать.
— Послушайте, — не выдержал я. — Все подробности — ну там карты, позицию, повреждения и все такое — я доложу вам после того, как приму ванну. Одна ночь спокойного сна, и я буду готов к выходу в море.
Командир встал, отошел к иллюминатору, потом внезапно повернулся ко мне.
— Ты не пойдешь больше в море!
Из-за сильной усталости я не сразу понял смысл его слов.
— Не пойду больше в море?!
— Да, Джеффри.
Я мрачно улыбнулся.
— Психическая травма в результате нервного перенапряжения, замедленная реакция, трясущиеся руки и все прочее?
Я залпом выпил джин. Командир расхохотался.
— Так вот что тебя тревожит! Нет, Джеффри, дело вовсе не в том. — Он взмахнул взятой со стола телеграммой. — Возьми, читай.
— Что случилось? В чем я провинился?
Командир снова рассмеялся.
— Понятия не имею. Несомненно одно: адмиралтейство избавило меня от необходимости самому принять очень трудное решение, хотя я теряю одного из моих лучших боевых офицеров.
— Вы и так могли потерять его… Когда я должен вылететь?
— Пока еще я твой командир. Прежде всего ты должен хорошенько отоспаться… Адмиралтейство навесит на твою грудь очередную побрякушку, но оно не в состоянии возместить тебе недосыпание. А я могу… Капитан-лейтенант Джеффри Пэйс, кавалер ордена «За боевые заслуги» и так далее, и тому подобное! Не унывай, дружище! Встретимся позже в баре.
Вволю насладившись горячей ванной, сбрив щетину и переодевшись, я снова почувствовал себя человеком.
— «Дело первостепенной важности»! — фыркнул офицер военно-воздушных сил. Он откинул голову и саркастически захохотал, потом повернулся ко мне и сердито, язвительно добавил: — Бог мой! Да что знает это тупоголовое начальство о «делах первостепенной важности»? Вы видели наш аэродром? На нем не меньше воронок от бомб, чем морщин на лице старой проститутки! И я обязан отправить вас отсюда «немедленно»? Я не могу поднять с него детский змей, не то что морского офицера. — Он снова фыркнул и залпом осушил кружку пива. — Да вы знаете, что тут происходит? Макаронники и фрицы так разбомбили нас, что могут взять остров чуть ли не голыми руками, если захотят. А чтобы захватить аэродром, хватит горстки парашютистов.
Продолжая возмущаться, он приказал подать новую порцию пива.
— Вы, моряки; и понятия не имеете, что здесь творится. Там, в море, на вас сбросят несколько бомб, и все, да и от них вы можете укрыться… А потом торопитесь поскорее попасть, домой. Вот жизнь!
Командир базы — он сидел с нами за столиком — с усмешкой в глазах наклонился к негодующему представителю военно-воздушных сил и тихо произнес:
— Но ведь вы разговариваете с офицером, потопившим линкор. Это подтвердила воздушная разведка… Кстати, Джеффри, твоя команда ухитрилась опередить ее, намалевав еще один рисунок на боевой рубке «Форели».
— Боже! — всплеснул руками летчик. — Так это старое корыто потопили вы?! Всадили ему прямо в зад несколько торпед? — Он так шлепнул меня по спине, что посетители бара повернули головы в нашу сторону. — А я-то взялся читать вам лекцию о каких-то бомбах!.. Бармен, всем виски! Поднимем бокалы за будущего адмирала!
Мы выпили за успех «Форели».
— Не беспокойтесь, приказ я выполню, даже если мне самому придется управлять машиной, — громогласно заявил летчик, и в эту минуту я увидел у дверей матроса-посыльного. Он нервно переминался с ноги на ногу, потом, все больше смущаясь, направился к нашему столу.
— Телеграмма, сэр.
— Что за дьявольщина! Не дадут человеку спокойно выпить! — возмутился было командир базы, но умолк, заметив на телеграфном бланке надпись: «Совершенно секретно». Он распечатал телеграмму, пробежал текст глазами, и его правая бровь слегка приподнялась. Это было единственное, что он позволил себе, — выражение его лица оставалось непроницаемым.
— Ознакомьтесь, Блэклок, это касается и вас.
Летчик скользнул взглядом по телеграмме, присвистнул, посмотрел на меня, потом на командира базы.
— Пусть и он прочтет, ЕГО это касается больше, чем всех нас.
Блэклок передал мне телеграмму. В ней говорилось:
«Адмиралтейство командиру базы Мальта. Бомбардировщик „Ланкастер“ вылетает вам Меддоксфорда 04.00 Гринвичу доставки капитан-лейтенанта Джеффри Пэйса Лондон делу первостепенной важности. Немедленное прибытие офицера Лондон должно быть обеспечено…»
Блэклок был достаточно сообразителен, чтобы не комментировать приказ в баре, но по его лицу я видел, что он ошеломлен.
— Как бы эта махина не свалилась при посадке в какую-нибудь воронку. Вот уж попыхтят сегодня мои солдатики!.. А вы, должно быть, важная птица! — добавил он, с почтением взглянув на меня. — Подумать только, за вами посылают специальный самолет! Персональный сервис в разгар войны!
— Когда, по-вашему, прилетит «Ланкастер»? — поинтересовался командир базы.
Летчик рассмеялся.
— У мистера Пэйса еще будет время выспаться. Предполагаемое время я доложу вам после того, как получу телеграмму из Гибралтара. Честно говоря, я и сам не знаю, когда сюда лучше прилетать, днем или ночью. Днем вроде бы опаснее — фрицы сразу же заметят самолет и… А вот отправить его отсюда лучше, конечно, ночью. Черт возьми, но как я отправлю такую огромную машину с такого крохотного аэродрома?! Надеюсь, у начальства хватит ума распорядиться, чтобы в Гибралтаре машину заправили горючим. — Он повернулся ко мне и ухмыльнулся: — Вы будете каяться всю жизнь, если Мальта падет из-за того, что мы используем все запасы бензина для доставки в Лондон одного из любимчиков адмиралтейства!
Блэклок извинился и тут же умчался решать возникшую перед ним проблему. Мы с командиром базы сидели молча.
— Но все-таки, что же нужно начальству в Лондоне? — спросил, наконец, я. В самом деле, адмиралтейство обычно не посылало специальный самолет за командиром подводной лодки, которому удавалось потопить линкор. К тому же были и другие подводники, которые проявили себя ничуть не хуже.
Моя усталая голова, затуманенная вдобавок выпитым, отказывалась думать, и я лишь попросил командира базы:
— Если можно, скажите мне, зачем я так срочно понадобился адмиралтейству? Не за тем же только, чтобы похлопать меня по плечу как хорошего парня.
— Джеффри, я знаю не больше. Одно могу сказать: если адмиралтейство побеспокоилось послать за тобой специальный самолет, а военно-воздушные силы при теперешнем положении на фронтах согласились хотя бы на время расстаться с одним из своих бомбардировщиков, можешь не сомневаться, что ты очень важная персона.
Пять часов назад мы получили из Гибралтара коротенькую телеграмму о том, что самолет уже вылетел, и теперь вряд ли могли узнать что-либо до тех пор, пока он не приземлится у нас после тысячемильного перелета.
В предрассветной тишине послышалось пульсирующее гудение мощных моторов.
На одной из взлетно-посадочных полос загорелись огни.
— Только в вашу честь, — заметил подошедший Блэклок. — Я не рискнул бы включить освещение, если, бы не столь чрезвычайные обстоятельства. Можете не сомневаться — с минуты на минуту к нам пожалуют и немецкие бомбардировщики.
В дальнем конце полосы появились и стали неудержимо надвигаться на нас очертания чего-то огромного и неуклюжего. Блэклок затаил дыхание. Но громадная машина вдруг замедлила бег и, скрипя тормозами, остановилась.
— Блестящая посадка! — воскликнул Блэклок. — Знаете, дружок, за вами, как видно, послали и отличных пилотов. Выключить огни! — крикнул он кому-то, скрытому темнотой.
Аэродром мгновенно погрузился в полный мрак. Блэклок осветил лучом фонарика выходной люк самолета, и я направился к машине. Из люка один за другим вышли четверо, потом появились ноги пятого, и кто-то воскликнул с австралийским акцентом:
— Вот она, Мальта — жемчужина Средиземного моря! Да здравствует отпуск на солнечной Мальте! Перед вами Мальта… и самый отвратительный аэродром, который я когда-либо видел. Теперь остается чуть подтолкнуть машину, и она окажется в море!
Блэклок подошел к длинноногому австралийскому офицеру.
— Это нас фрицы все время пытаются столкнуть в море. — Он повернулся к солдатам аэродромной команды. — Заправить машину горючим…
Австралиец удивленно взглянул на Блэклока.
— Что это значит — «заправить машину»? Я сам должен заправиться, прежде чем лететь обратно на этом корыте. Мне надо принять ванну и выспаться. Не забывайте, друг мой, мы только что из полета. Тысячу пятьсот миль до Гибралтара над морем, тысячу миль сюда. Понимаете?
В следующую минуту я должен был признаться самому себе, что восхищен Блэклоком, и только теперь понял, почему его назначили сюда.
— Вы отправитесь обратно сразу же, как только машина будет заправлена, то есть примерно часа через два.
— Пошел ты в… — зло выкрикнул австралиец и отвернулся.
— Послушайте-ка, — спокойно ответил Блэклок. — Если вы или ваш экипаж не в состоянии лететь, я отправлю машину со своим. В любом случае ваш «Ланкастер» вылетит в Гибралтар до утра — это помешает фрицам перехватить его с баз в Сицилии или на материке. Решайте сами.
В рассеянном свете ручного фонарика я рассмотрел морщинки усталости в уголках губ австралийца.
— Почему такая спешка? — спросил он. — И что это за фрукт, которого мы должны везти обратно, не получив и часу отдыха? Младший брат Черчилля?
Блэклок начал терять терпение.
— Во-первых, потому, что я так приказываю. Во-вторых, потому, что завтра, при первом же налете, немцы превратят вашу машину в груду лома. В-третьих, потому, что такого лома на моем аэродроме и без того предостаточно. В-четвертых, и это самое главное, потому, что перед вами капитан-лейтенант Джеффри Пэйс, которого вы должны доставить в Лондон. Дело чрезвычайной важности, вот вас и прислали сюда.
Глаза австралийца смыкала усталость.
— Ну хорошо, — согласился он. — Заправляйте машину, она в полном порядке. Надеюсь, мы успеем выпить по чашке кофе? — Внезапно и тон и поведение австралийца изменились: — Не пускайте мерзавцев из вашей аэродромной команды в самолет, пока мы не выгрузим из него добро!
— Что еще за добро? — насторожился Блэклок.
— В бомбовом отсеке три ящика виски, три ящика джина да, пожалуй, столько же консервов, — осклабился австралиец. — Я рассудил, что это взбодрит вас, и прихватил с собой… «Дело чрезвычайной важности», — передразнил он.
Блэклок шлепнул его по спине.
— Уж вы извините меня! А ведь мы с вами могли бы устроить отменный выпивон!
— Могли бы! — вздохнул австралиец.
Миссия обреченных
…В Лондоне стояла поздняя весна, и в свете хмурого дня адмиралтейство показалось мне мрачным и холодным, особенно после ласковых лучей средиземноморского солнца. Еще холоднее были глаза, смотревшие на меня через письменный стол; иногда в них появлялся гнев, но большей частью они выражали спокойствие, суровое, как стужа Арктики.
— Вы устали, Пэйс? — внезапно спросил командующий подводными силами военно-морского флота Великобритании.
До чего же мне осточертели люди, без конца интересующиеся моим состоянием! Хватит бы, казалось, того, как надо мной тряслись на Мальте, уговаривая отдохнуть, выспаться и прочее и прочее, так нет, вот и командующий пожелал узнать о моем самочувствии. Я не выдержал и грубовато ответил:
— Да, да, устал! Потопить линкор, потерять счет глубинным бомбам, которыми нас забрасывали, бесконечно долго трястись в холодном и неудобном самолете… Да, я устал! Если бы вы сами побыли в моем положении, когда обстановка вынудила меня целых девять часов прятаться за песчаным шельфом…
В суровом взгляде, нагонявшем страх на многих, а сейчас и на меня, когда я сообразил, что повел себя глупо, появилось удивление.
Поделиться книгой: