– Минуточку! – Кармен сверкнула улыбкой и поспешила на кухню.

– Очень толковая девушка, но, боюсь, скоро мы с ней расстанемся, – заметила Юджиния. – Она учится на вечерних курсах, хочет стать учительницей в испано-язычной школе. Это я предложила ей продолжить учебу. Мы познакомились в Кейхилл-хаусе... ну, ты знаешь.

Ник, разумеется, знал. Кейхилл-хаус – приют для «девушек, попавших в беду» – был основан более столетия назад. Управлял сим богоугодным заведением совет директоров, во главе которого всегда стоял кто-то из Кейхиллов. Сперва Сэмюэл, затем Алекс. Из года в год Кейхиллы вносили в бюджет приюта щедрые пожертвования. Семейная традиция. Боже, как Ник ненавидел все семейные традиции на свете!

– Когда же прекратятся эти звонки? Ведь все прекрасно знают, что Марла еще в больнице! Джоанна Линдквист – подруга семьи, но сплетница ужасная, у адвокатов ни стыда, ни совести, а Чериз... – Юджиния встретилась взглядом с сыном. – Думаю, Алекс тебе рассказал, что дети Фентона снова взялись за свое.

Ник заметил, что в уголках глаз и вокруг рта у матери пролегли морщины. Как видно, время потихоньку брало над ней верх.

– Слышал. Чериз даже до меня добралась. Хочет навестить Марлу.

– Разумеется! И не без цели, можешь мне поверить. Я никогда не верила в дурную наследственность, но, глядя на этих двоих, невольно начинаешь об этом задумываться. – Она поднялась и твердым шагом подошла к окну, у которого сидел Ник. – Что ж, я тут ничего сделать не могу. Пусть Алекс с ними разбирается. Никаких прав у них нет. Хотят попусту тратить время и силы – пожалуйста. – Поправив ворот элегантного жакета, она добавила: – Кружат над нами, словно стервятники над умирающим.

– Но пока вроде никто не умирает, – поймал ее на слове Ник.

– Пока нет, – усмехнулась Юджиния.

Вошла Кармен с чашкой на подносике, поставила чай на столик и, спросив, не нужно ли чего-нибудь еще, удалилась.

– Хочешь чаю? – спросила Юджиния, словно не заметив, что перед ней стоит всего одна чашка.

– Нет, спасибо. Я бы выпил чего-нибудь покрепче.

– Тогда налей себе сам. – Она поднесла чашку к губам.

– Потом.

Ник подошел к камину. Из-за кресла Юджинии послышалось тревожное рычание.

– Я все ждала, когда же она напомнит о себе, – заметила мать, перегнувшись через подлокотник. – Тише, Коко!

Собачонка – пушистый клубок белой шерсти – высунула нос из своего укрытия, недоверчиво оглядела Ника блестящими черными глазками и снова зарычала.

– Не обращай на нее внимания, – посоветовала Юджиния. – Коко из тех, что лают, но не кусают.

Золотые браслеты на ее запястье мелодично звякнули, когда она опустила руку и зарылась наманикюренными пальцами в густую собачью шерсть.

– На самом деле ты просто трусишка, правда? – проворковала Юджиния, затем снова взглянула на сына: – А где твои вещи?

– По дороге из больницы я снял номер в отеле.

– Господи помилуй, зачем? – Юджиния развела руками, словно никак не могла взять в толк, что взбрело в голову ее непутевому младшему сыну. – Пожил бы дома, в своей старой комнате!

«Скорее ад замерзнет», – мысленно ответил Ник. В этом доме слишком много призраков прошлого. Не говоря уж о том, что скоро здесь появится Марла.

Он оглянулся кругом, заметив, что к знакомой с детства старинной мебели прибавилось несколько новых столиков и кресел. Этот дом пережил два серьезных землетрясения и несколько поколений Кейхиллов – трудно сказать, что страшнее. Кирпичные стены, черепичная крыша и фигурные окна с толстыми стеклами воплощали старинную элегантность в лучших ее проявлениях. Или, быть может, в худших.

Здесь Ник родился и вырос, но так и не смог привыкнуть к этой тяжеловесной роскоши. Ни к сияющим канделябрам, отражающимся в до блеска начищенном паркете. Ни к самому паркету, налощенному сотнями дорогих башмаков. Ни к резным, потемневшим от времени стенным панелям – творению какого-то искусного немецкого иммигранта.

Да, этот дом красив. Если может быть красиво тело, лишенное души.

Входная дверь распахнулась, и в холл ворвался Алекс. Бросил портфель на нижней ступеньке лестницы, взбежал вверх, на ходу стягивая перчатки.

– Ты сказал, что Марла очнулась! – бросил он, сверля брата обвиняющим, недоверчивым взглядом. Но Ник давно вышел из того возраста, когда Алексу удавалось его смутить.

– Да, – спокойно ответил он. – Очнулась, посмотрела на меня, сказала несколько слов и снова заснула – или как там это называется.

– Так вот, я просидел у нее больше часа, и она даже пальцем не шевельнула! – Алекс торопливо сбросил с себя пальто. – В конце концов доктор Робертсон сказал, что дальше ждать бесполезно. Если что-то изменится, они нам позвонят. – Он швырнул пальто на перила и вошел в гостиную. – Черт знает что!– В кармане пиджака он нащупал пачку «Мальборо». – Шесть недель – ничего, никаких признаков жизни! И вдруг она открывает глаза, разговаривает с тобой и снова проваливается в кому, и все это – за те пять минут, что ты у нее пробыл! Алекс сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой.

– Алекс, это только начало. Запасемся терпением.

Юджиния отставила чашку и поднялась. Алекс торопливо чмокнул ее в мягкую пергаментную щеку. Даже на четырехдюймовых каблуках Юджиния оставалась на голову ниже сына. Прическа ее лежала волосок к волоску, костюм – несомненно, творение какого-нибудь известного модельера – сидел безукоризненно, без единой морщинки.

– Терпением? А что, по-твоему, я все это время делал, как не терпел? – Алекс рванул с шеи галстук, словно тот душил его. – Боже, как мне все это надоело! – пробормотал он. – Надоело до смерти!

Он прислонился к каминной полке, на которой красовались в резных рамках семейные фотографии. Кольца дыма лениво поплыли к потолку.

– Все одно к одному, – еле слышно прошептал он. – Все одно к одному, черт бы его побрал!

– Мне казалось, – заговорил Ник, – ты говорил, что она уже приходила в себя.

– Нет. – Алекс покачал головой и крепко затянулся; губы его скривились, словно в горькой усмешке. – Она шептала твое имя, но, насколько мне известно, не приходила в сознание. Ни разу даже не открывала глаз. Видимо, ей снился сон.

– Сон?

– Да, или что-то в этом роде. Не знаю. Господи, как меня все это достало! – Он потер лоб. – Черт! Мне надо выпить. А тебе?

Кивнув брату, он пересек комнату и подошел к старинному бару розового дерева. Нашарив в кармане связку ключей, открыл шкафчик. За фигурными дверцами отражались в зеркалах бутылки скотча, бурбона и ржаного виски – лучшие сорта, какие можно купить за деньги.

– Может быть, стоило подождать в больнице? – предположил Ник.

– Да нет. Они сказали, что позвонят, – оглянувшись через плечо, отозвался Алекс. В первый раз за сегодняшний день уголки его губ тронула улыбка. – Медсестра меня оттуда попросту вышвырнула. Сказала, что я... как же это она выразилась... ах да, «чересчур настойчив». Если честно, я просто на нее наорал. Тебе что налить?

– Скотч. До краев.

– Мама?

– Мне ничего не надо. У меня есть, – чопорно ответила она, приподняв чашку.

Нику вспомнилось, что мать почти не пьет. Даже на приемах она всегда ограничивала себя рюмкой вина – по всей видимости, в знак молчаливого протеста против пьянок отца.

– Ты говорил с врачом? – спросил Ник.

– Да. Фил Робертсон полагает, что Марла приходит в себя, но считает, что это может занять несколько часов или даже дней. И еще он сказал... – Алекс извлек из бара пару бутылок. – Если она очнется и все анализы будут нормальными, Робертсон ее выпишет. – Он разлил выпивку по рюмкам. – Я уже нанял сиделку.

– Что ж, хорошие новости, – заметил Ник, очень стараясь удержаться от сарказма.

Отвернувшись к окну, он смотрел, как, размывая сумрачный осенний пейзаж, колотит в стекла дождь.

– Кой черт хорошие! Просто других у меня нет. Сейчас Алекс выглядел старше своих сорока двух лет.

Чувствовалось, что он и в самом деле предельно устал.

На дне старинного бокала с вытисненным на хрустале гербом – дурацким свидетельством фамильного кейхилловского самодовольства – звякнули кубики льда. Другой бокал Алекс протянул Нику.

– За лучшие времена, – произнес Алекс и сделал большой глоток. Обжигающий скотч заструился ему в горло, к чуть смягчился ледяной взгляд серых глаз.

– Аминь, – заключила Юджиния. При виде того, как сын одним глотком прикончил выпивку, в глазах ее мелькнула тень неодобрения.

– Ну что, Ник, как тебе в родных пенатах? – заговорил Алекс. – Много перемен, верно? Один человек умер, другой при смерти, Марла в больнице, дела в беспорядке, да еще и новый племянник, которого ты даже не видел!

Юджиния улыбнулась Нику. Он бы счел эту улыбку знаком любви, если бы не так хорошо знал свою мать.

– Как бы там ни было, мы рады, что ты вернулся, Николас.

Ник разом опрокинул в себя скотч. Обжигающая горечь напитка была хорошо ему знакома: иногда Нику казалось, что он родился с памятью об этом вкусе.

– Расскажи мне о несчастном случае, – обратился Ник к Алексу, который тем временем вернулся к бару и налил себе вторую порцию.

Ника удивляло бездействие матери и брата. Марла очнулась, открыла глаза, заговорила: надо что-то делать, казалось ему, а не сидеть в гостиной, загроможденной антикварным хламом, и разбавлять виски пустыми разговорами!

– Что именно произошло?

– Мы думаем, что Марла и Памела Делакруа, ее подруга, ехали к дочери Памелы, которая живет в Санта-Крус. По крайней мере, они двигались в этом направлении. Было это шесть недель назад, сразу после рождения Джеймса. В тот самый день, когда она выписалась из больницы. Почему она решила уехать, я не понимаю. – Алекс мрачно уставился в стакан, словно предсказатель, читающий судьбу в кофейной гуще.

– В общем, она встретилась с Пэм Делакруа, бог знает почему села за руль ее «Мерседеса» и укатила. Ночь выдалась ненастной. Туман и дождь. А этот участок шоссе очень опасен, там чуть ли не каждый день аварии. В общем, Марла потеряла управление. Почему – никто не знает. Может быть, потому, что не привыкла к «Мерседесу». К тому же дорога была мокрая и скользкая. Машину занесло, она врезалась в стальное ограждение, проломила его и покатилась вниз по склону. Пэм погибла мгновенно – на ней не было ремня безопасности. Марла выжила чудом. Она разбила голову о ветровое стекло: челюсть сломана в трех местах, лицо изуродовано, но кости целы и никаких внутренних повреждений нет. Ее спасла аварийная подушка. Даже с зубами повезло – все целы.

– Боюсь, она сама не обрадуется такому «везению», – возразил Ник.

Алекс швырнул окурок в камин.

– Отделалась переломом челюсти, сломанным носом и сотрясением мозга. Конечно, и это немало, особенно вместе с комой. Полиция опознала ее по больничному номерку на руке – видимо, Марла забыла его снять.

– Не похоже на нее. – Женщина, которую помнил Ник, всегда тщательно следила за своей внешностью.

– Может быть, она была расстроена. Кто знает? – Алекс плеснул себе еще виски. – Лицо ее не в лучшем состоянии, особенно левая сторона, но хирурги говорят, что все это можно исправить. Они уже сделали небольшую пластическую операцию, чтобы лицо стало симметричным, а когда Марла очнется и немного оправится, наверно, будет еще несколько операций.

Он растерянно покачал головой, словно до сих пор не мог осознать масштабов обрушившегося на семью несчастья.

Ник переминался с ноги на ногу. «Почему, черт возьми, не звонят из больницы?» Вынужденное бездействие сводило его с ума. Мать бесстрастно пила чай, не сводя глаз с восточного узора на ковре. Коко, развалившись на ковре, не спускала с Ника подозрительных черных пуговичек-глаз.

– Может быть, мне... – заговорил, не выдержав, Ник, но его прервали – в комнату вбежала Сисси в черной футболке и джинсах.

– Я думала, мы поедем к маме... – начала она и остановилась как вкопанная, заметив Ника.

– Сисси, это Николас. Думаю, ты его помнишь, – заговорила Юджиния.

Сисси окинула его быстрым опасливым взглядом: нижняя губка капризно выдвинута вперед, в глазах напускное безразличие борется с искренним любопытством.

– Да нет, вряд ли.

– Давненько мы в последний раз встречались, – заговорил Ник, решив выручить девочку. – Лет десять прошло, не меньше.

Сисси равнодушно пожала плечами.

– Так мы едем или нет?

– Как только получим известие из больницы. Ник рассказал, что она очнулась и даже разговаривала с ним. Но, когда вошел я, она уже снова была в коме.

– Как это? Разве так бывает?

– Бывает, как видишь.

– Не понимаю! – заморгала Сисси. – Если человек очнулся, как он может обратно...

Алекс допил свою рюмку и положил руку дочери на плечо.

– Доктор Робертсон говорит, что уже скоро она придет в себя.

– Он с самой аварии так говорит!

Сисси подозрительно вглядывалась то в отца, то в бабушку, словно старалась поймать их на лжи. Но они молчали, и лица их оставались непроницаемы.

– Ерунда какая-то! – Ничего не добившись, девочка обессиленно плюхнулась на бархатный диван. – Я хочу одного: чтобы мама наконец очнулась и все стало как раньше!

– Как раньше уже никогда не будет, – ответил Алекс с такой нежностью и печалью в голосе, что Ник окинул его удивленным взглядом.

– Но почему? Почему так?

– Сисси, мы уже не раз об этом говорили. Что толку изводить себя вопросами, как и почему? Мы должны смириться с этим и жить дальше.

Ник удивлялся все сильнее. Он чувствовал, что брат держится из последних сил. Прежнему Алексу – холодному, эгоистичному, безжалостному – такие переживания были не свойственны. Одна его давняя подружка – та, что была еще до Марлы, – бросила как-то в ссоре, что в жилах у него вместо крови течет ледяная вода. Тогда Алекс счел эти слова комплиментом. А теперь – смотри-ка! – не находит себе места от горя и тревоги.

«Может быть, он в самом деле любит Марлу? Может быть, и женился на ней потому, что любил, а не для того, чтобы в очередной раз обставить младшего брата?»

– Если бы мы выехали с утра, как собирались, я бы сейчас уже поехала на ранчо! – пожаловалась Сисси.

Юджиния неодобрительно фыркнула:

– Тебе завтра в школу. И потом, идет дождь.

– Подумаешь! – буркнула Сисси и уставилась в окно.

Ее поза и напряженный поворот головы напомнили Нику кошку, что часами сидит на подоконнике и, подергивая хвостом, следит за щебечущими на ветке птичками.

Зазвонил телефон. Алекс вскочил и бросился в холл.

– Алекс Кейхилл. Да... хорошо, хорошо... замечательно! Немедленно выезжаем! – Он бросил трубку. – На конец-то!