Помоги проекту - поделись книгой:
1. Проституция тесно связана с основами капиталистической формы хозяйствования и наемным трудом.
2. Без утверждения коммунистических основ хозяйства и общежития исчезновение проституции неосуществимо. Коммунизм - могила проституции.
3. Борьба с проституцией - это борьба с причинами, ее порождающими, т. е. с капиталом, частной собственностью и делением общества на классы.
4. В Советской рабоче-крестьянской республике проституция представляет собой прямое наследие буржуазно-капиталистического уклада жизни.[68]
При этом, как подчеркивал в 1924 г. ведущий медицинский эксперт по этим вопросам, заведующий венерологической секцией наркомата здравоохранения профессор В. М. Броннер, "основное положение, из которого мы исходим при построении нашей работы, - это то, что борьба с проституцией не должна быть заменена борьбой с проституткой. Проститутки - это только жертвы или определенных социальных условий, или тех мерзавцев, которые втягивают их в это дело".[69]
Но как реализовать эти благородные намерения? С переходом к НЭПу проституция не только выросла, но и демократизировалась. Если в 1920 г., по данным С. Я. Голосовкера, услугами проституток пользовались 43 процента рабочих и 41,5 процентов представителей других слоев городского населения, то в 1923 г. эти цифры увеличились до 61 и 50 процентов.[70]
В Москве самыми известными злачными местами были Трубная площадь и Цветной бульвар, в Ленинграде - Лиговка и Невский проспект. О том, что проституция была тесна связана с общей социальной дезорганизацией, убедительно свидетельствуют данные о социальном происхождении проституток, собранные С. Вольфсоном: 43 процента проституток составляли крестьянки, 42 процента - выходцы из разоренных революцией "бывших людей", 14 процентов - рабочие.[71]
Что с этим делать - Советская власть не знала. Сначала, продолжая гуманистические предреволюционные традиции, акцент делался на социальной и иной помощи. Но как только выяснилась неэффективность этой политики, она уступила место административно-бюрократическим и милицейским репрессиям. Если в 1920-х годах эти две линии волнообразно чередовались, то в 1930-х берется курс на принудительное трудовое воспитание в специальных колониях и лагерях. "С 1929г. борьбу с продажной любовью стали вести сугубо административными репрессивными методами. Развернулось плановое уничтожение "продажной любви" как социального зла, несовместимого с социалистическим образом жизни. В то же время государство преследовало и другую цель. Собирая проституток в спецучреждениях и насильно заставляя их работать, оно покрывало потребность в дешевой, почти даровой рабочей силе".[72]
Переход от политики уничтожения причин проституции к репрессивной политике уничтожения самих проституток принес определенные плоды. Профессиональная проституция ушла в подполье, стала менее видимой и, возможно, менее распространенной. Тем не менее она не исчезла, и власти это прекрасно знали. Оставался единственный способ, тот, к которому прибегали в случае всех других "отрицательных" явлений, будь то межнациональная вражда или политическая апатия, - на проблему просто закрыли глаза, сделав вид, будто её вообще не существует...[73]
Но вернемся в 1930-е годы. Насколько радикальными были все эти сдвиги, если рассматривать их не вообще, а в конкретном историческом контексте? Прежде всего, как отмечает С. Голод, данные сексологических опросов 1920-х годов свидетельствует скорее о разрушении традиционных норм и ценностей, чем о становлении новых. Принесенная Октябрьской революцией "сексуальная свобода" была "свободой от", а не "свободой для". Люди почувствовали себя освобожденными от некоторых прежних норм и ограничений, но они не знали, что им с этой свободой делать, куда идти. А без этого "негативная" свобода неполна.
Не так уж радикальны были и сдвиги в установках. Как пишет американский историк Шила Фитцпатрик, проанализировавшая данные о сексуальном поведении советского студенчества 1920-х годов, "они свидетельствуют скорее о живучести традиционных сексуальных стандартов, включая мужское господство и осторожное женское целомудрие, чем об освободительной сексуальной революции"[74]
Хотя многие московские и одесские студенты скептически отзывались о семье, браке и любви, доля состоящих в браке мужчин и женщин среди них значительно выше, чем среди дореволюционного студенчества, опрошенного Членовым в 1904 году (правда, надо учесть повышение среднего возраста послереволюционного студенчества и особенности его социального происхождения).
Сексуальная активность молодежи также была значительно меньше, чем рисовала тогдашняя пресса. Среди одесских студентов-мужчин 10 процентов оказались девственниками, еще 10 процентов, хотя и имели в прошлом какой-то сексуальный опыт, в период проведения анкеты, видимо, сексом не занимались, а 50 процентов сказали, что имеют секс "случайно". Раз в неделю и чаще половые сношения имели только 29 процентов опрошенных, что даже несколько меньше числа женатых студентов. Неудивительно, что три четверти опрошенных юношей считают себя сексуально обездоленными и неудовлетворенными, жалуясь, что усиленный труд и плохое питание делают их сексуально бессильными. 41 процент одесских студентов заявили, что страдают от импотенции, "полной" (135 респондентов) или "относительной" (603 ответа). Для сексуальных оргий, красочно расписываемых в художественной литературе эпохи НЭПа, студенческая молодежь не имела ни сил, ни денег, ни времени, ни бытовых условий.
Не по средствам им и проституция. Среди студентов Московского университета, опрошенных Членовым в 1904 году, начали свою сексуальную жизнь с проститутками 42 процента и 36 процентов - с домашней прислугой. Среди московских студентов, опрошенных Гельманом, проститутками были инициированы только 28 процентов, а горничных в их семьях вообще не оказалось; среди молодых омичей, опрошенных Клячкиным, соответствующие цифры составили 20 и 14 процентов, а среди одесситов - 14 и 9 процентов. Первый сексуальный опыт приобретается теперь не с наемными женщинами, а с подругами из своей собственной социальной среды (38,4 процента по данным Баткиса, 26 процентов - по данным Клячкина).
Морально-психологическая раскованность студентов также относительна. Особенно много комплексов, как и в дореволюционные времена, связано с мастурбацией. Большинство одесских и омских студентов испытывают страх и отвращение к ней: "Что касается лично меня, я думаю, что она отрицательно повлияла на мою память, которая заметно ослабела"; "В результате десяти лет ежедневной мастурбации, я чувствую, что превратился из человека в чудовище". От 43 до 49 процентов опрошенных утверждали, что никогда, ни в прошлом, ни в настоящем не мастурбировали. В 1904 году так ответили только 27 процентов. По-видимому, это объясняется прежде всего различиями в социальном происхождении студентов (выходцы из рабоче-крестьянской среды еще не усвоили, что мастурбация "не так страшна, как ее малюют").
Лишь крайне редкие молодые люди готовы признать наличие у себя гомосексуального опыта. Гельман и Клячкин нашли по два таких случая. Ласе - троих. Рабочим и особенно крестьянским парням было гораздо легче признать факт сексуальных контактов с животными - это признали по 8 процентов выходцев из крестьянской среды в вузах Одессы и Омска - чем с мужчинами.
Во всех опросах явно чувствуется двойной стандарт. Если мужчины озабочены вынужденным сексуальным воздержанием, импотенцией и мастурбацией, то женщин гораздо больше беспокоит наличие сексуальных отношений. По сумме четырех студенческих опросов, 55 процентов женщин заявили, что являются девственницами, 37 - что они замужем или были замужем; из незамужних сексуально-активными оказались только 13 процентов. И хотя только треть студенток выходили замуж девственницами, большинство из них потеряли невинность не со случайными партнерами, а с будущими супругами. Какие уж тут "афинские ночи"!
Взгляды молодых людей часто радикальней их поведения. Многие из них скептически отзываются о браке и семье, говорят, что не верят в любовь. Каждый десятый студент высказывается за "свободу любви". Но их собственный жизненный опыт говорит о другом. Например, лишь 44 процента одесских студентов-мужчин сказали, что верят в существование любви, испытали же ее 63 процента!
По мнению Киркпатрик, освободительное влияние революции чувствуется в безоговорочном принятии студентами незарегистрированного брака, развода и аборта. По другим вопросам они скорее консервативны. "В действительности, опросы показывают, что каких бы правил поведения ни придерживались студенты, меньше всего их можно обвинить в сексуальной беззаботности. Многие отвечали на вопросник так, как будто с ними советовались о государственной политике. Мужчины согласны в том, что секс - очень серьезное дело, и создаваемые им проблемы не могут быть решены отдельными индивидами. Правительство должно открыть бесплатные бордели или обязать студенток удовлетворять мужские сексуальные потребности или запретить мужчинам, имеющим детей, оставлять своих жен, или облегчить брак, повысив студенческие стипендии. В любом случае, "половой вопрос в студенческих условиях чрезвычайно сложен и должен решаться в общегосударственном масштабе".[75]
Короче говоря, при всех материальных трудностях, нормативной анархии и неразберихе первых послереволюционных лет, молодежный человеческий материал был весьма пластичен и чуток к идеологическим подсказкам, которые он был готов претворить в собственную жизнь.
Какую же сексуальную идеологию и политику могли предложить и предложили большевики?
В начале 1920-х годов существовали две главные позиции в этом вопросе.
Первая, либеральная, точка зрения была сформулирована Александрой Коллонтай в нашумевшей статье "Дорогу крылатому Эросу!" (1923):
В годы обостренной гражданской войны и борьбы с разрухой- для любовных "радостей и пыток" не было ни времени, ни избытка душевных сил... Господином положения на время оказался несложный естественный голос природы - биологический инстинкт воспроизводства, влечение двух половых особей. Мужчина и женщина - легко, много легче прежнего, проще прежнего сходились и расходились. Сходились без больших душевных эмоций и расходились без слез и боли.... Проституция, правда, исчезала, но явно увеличивалось свободное, без обоюдных обязательств, общение полов, в котором двигателем являлся оголенный, не прикрашенный любовными переживаниями инстинкт воспроизводства. Факт этот пугал некоторых. Но на самом деле в те годы взаимоотношения полов и не могли складываться иначе... Классу борцов в момент, когда над трудовым человечеством неумолчно звучал призывный колокол революции, нельзя было подпадать под власть крылатого Эроса... Но сейчас картина меняется- Женщина и мужчина сейчас не только "сходятся", не только завязывают скоропроходящую связь для утоления полового инстинкта, как это чаще всего было в годы революции, но и начинают снова переживать "любовные романы", познавая все муки любви, всю окрыленность счастья и взаимного влюбления.[76]
Как видно из этой пространной цитаты, Коллонтай отнюдь не отрицает серьезности любовных отношений. Напротив, она выступает против "полового фетишизма" и гедонизма, пренебрежительно считая случайные связи периода гражданской войны всего лишь проявлениями недостойного большевика полового инстинкта.
Однако для коммунистических ортодоксов точка зрения Коллонтай была слишком радикальной. Она противоречила как привычному аскетизму старых революционеров, так и соображениям политической целесообразности. Уже в 1923г. с критикой Коллонтай выступили такие влиятельные деятели партии как Полина Виноградская (которая выражала также мнение Надежды Крупской), ректор Коммунистической академии Михаил Лядов, теоретик марксизма Давид Рязанов, нарком просвещения Анатолий Луначарский и Софья Смидович.[77]" По словам Виноградской, "любовью занимались в свое время паразиты печорины и Онегины, сидя на спинах крепостных мужиков. Излишнее внимание к вопросам пола может ослабить боеспособность пролетарских масс".[78]
Вторую, более жесткую и догматическую позицию занимает Арон Борисович Залкинд (1888-1936), автор популярных книг "Революция и молодежь" (1924), "Половой фетишизм: К пересмотру полового вопроса" (1925) и "Половой вопрос в условиях советской общественности" (1926). Врач-психотерапевт по образованию, сначала активный психоаналитик, а затем - ярый гонитель советского фрейдизма, один из основоположников педологии,[79] Залкинд признает наличие у человека биологического полового влечения и вред "половой самозакупорки". Но одновременно он предлагает целиком и полностью подчинить сексуальность классовым интересам пролетариата.
Вот его знаменитые "Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата":[80]
Допустима половая жизнь лишь в том ее содержании, которое способствует росту коллективистических чувств, классовой организованности, производственно-творческой, боевой активности. Так как пролетариат и экономически примыкающие к нему трудовые массы составляют подавляющую часть человечества,
Сегодня это читается как пародия, но в 1924 году это звучало вполне серьезно. И, что самое важное, за исключением вульгарно-социологических "классовых" формулировок, именно эти установки, как будет показано дальше, определяли отношение большевистской партии и советской власти к сексуальности вплоть до самых последних дней этого бесчеловечного режима.
Ленин не читал залкиндовских заповедей, они были опубликованы уже после его смерти, а если бы прочитал - беспощадно высмеял бы их.[81] Он не терпел глупостей вульгарного социологизма и подчеркивал, что "отношения между полами не являются просто выражением игры между общественной экономикой и физической потребностью".[82] Но по своим внутренним интенциям и акцентам на социальный контроль, взгляды Залкинда были ему гораздо ближе, чем коллонтаевский неуправляемый и отдающий индивидуализмом "крылатый Эрос", не говоря уже о "свободной любви".
Как всякому воспитанному человеку, Ленину претила физиологизация сексуальности и сведение любовных чувств к "удовлетворению половой потребности". В той же знаменитой беседе с Кларой Цеткин он подверг резкой критике распространенное в тогдашней молодежной среде мнение, что при социализме удовлетворить половое влечение будет так же просто, как выпить стакан воды.
Конечно, рассуждал Ленин, "жажда требует удовлетворения. Но разве нормальный человек при нормальных условиях ляжет на улице в грязь и станет пить из лужи? Или даже из стакана, край которого захватан десятками губ? Но важнее всего общественная сторона. Питье воды - дело действительно индивидуальное. Но в любви участвуют двое, и возникает третья, новая жизнь. Здесь кроется общественный интерес, возникает долг по отношению к коллективу".[83]"
Эти слова совершенно справедливы. Но хотя Ленин против аскетизма и ханжества, его смущает, что "растрата сексуальной энергии" отвлекает молодежь от революционной борьбы:
Революция требует от масс, от личности сосредоточения, напряжения сил. Она не терпит оргиастических состояний, вроде тех, которые обычны для декадентских героев и героинь Д. Аннунцио. Несдержанность в половой жизни буржуазна: она признак разложения. Пролетариат - восходящий класс. Он не нуждается в опьянении, которое бы оглушало иди возбуждало...[84]
Ленин скептически и даже откровенно враждебно относится к любым теориям, абсолютизирующим значение пола и сексуальности и прежде всего - к фрейдизму, полагая, что все они вытекают из личных потребностей, "из стремления оправдать перед буржуазной моралью собственную ненормальную или чрезмерную половую жизнь и выпросить терпимость к себе"[85]
Но откуда общество черпает свои понятия о нормальном и ненормальном и чем плоха сексуальная терпимость? Эти вопросы вождю пролетарской революции в голову не приходили, - всякая терпимость ему была органически чужда.
Упразднив, с одной стороны, Бога, церковный брак и абсолютные нравственные ценности, а с другой стороны, - право личности на индивидуальное самоопределение и любовь, которая может стоять выше всех социальных обязательств, большевизм оказался беспомощным перед лицом этического релятивизма. Отсюда - либо механистическое биологизаторство, либо такое же механическое подчинение личности классово-групповым нормам. И то, и другое отчетливо прослеживается в массовой литературе и публицистике 1920-х годов.[86]
"Старые гнилые устои семьи и брака рушатся и идут к полному уничтожению с каждым днем. Но нет никаких руководящих начал для создания новых красивых, здоровых отношений. Идет невообразимая вакханалия. Свободная любовь лучшими людьми понимается как свободный разврат", - читаем в одной из статей 1920 года.[87]
В реальной жизни "вакханалия" была, как мы видели, не столь страшной. Иное дело - освобожденная от цензуры художественная литература. Как писала в 1925 г. Лидия Гинзбург, "эротика стала существенней шим фактором литературы прежде всего как фактор неблагополучия".[88]
У нас нет любви, а только сексуальные отношения, заявляет героиня нашумевшего романа Пантелеймона Романова "Без черемухи" (1926).
Героиня другой сенсационной книги, "Луна с правой стороны, или Необыкновенная любовь" Сергея Мзлашкина (1926) Таня Аристархова к началу повести уже имела 22 любовника, участвует в оргиях, пьет и принимает наркотики, но потом преодолевает вредное влияние НЭПа и обретает моральную чистоту в лоне партии.
В популярном рассказе Коллонтай "Любовь пчел трудовых" (1923) читаем:
Вас удивляет больше всего, что я схожусь с мужчинами, когда они мне просто нравятся, не дожидаясь, когда я в них влюблюсь? Видите ли, чтобы "влюбиться", на это надо иметь досуг, я много читала романов и знаю, сколько берет времени и сил быть влюбленной. А мне некогда. У нас в районе сейчас такая ответственная полоса- Да и вообще, когда был досуг у нас все эти годы? Всегда спешка, всегда мысли полны совсем другим.[89]
В советской прозе и поэзии 1920-х годов очень много грубых, примитивных, натуралистических сексуальных сцен и символов. Иначе и не могло быть: писатели, пришедшие в литературу от сохи или от станка, эротических тонкостей не знали, они описывали то, что сами чувствовали и видели в жизни. Партийных интеллигентов это шокировало, но как реагировать на подобные вещи, партия, для которой всякая личная жизнь была табу, попросту не знала.
Что бы молодой человек ни делал, он все равно, по меткому замечанию Ш. Фицпатрик, впадал в "грех мещанства". Если он жил так же, как его родители, то попадал в ловушку "буржуазного брака", а если становился сексуальным революционером, - попадал в тенета буржуазно-богемной безответственности, кабацкой "есенинщины" или "енчменщины" (по имени молодого философа, пропагандиста "свободной любви" Эммануила Енчмена, которого в 1923 году "разоблачил" Бухарин).
Не в силах разрешить эти противоречия, диктатура пролетариата прибегает к испытанному и проверенному средству - цензурным, а затем и политическим репрессиям.
Сексофобия в действии
Дело не только в том, что половой инстинкт творит свой собственный мир, который неподвластен партии, а значит, должен быть по возможности уничтожен. Еще важнее то, что половой голод вызывает истерию, а она желательна, ибо ее можно преобразовать в военное неистовство и в поклонение вождю... . Как еще разогреть до нужного градуса ненависть, страх и кретинскую доверчивость, если не закупорив наглухо какой-то могучий инстинкт, дабы он превратился в топливо? Половое влечение было опасно для партии, и партия поставила его себе на службу.
Принято думать, что большевистский крестовый поход против секса начался в 1930-х годах как часть общего процесса сталинского закручивания гаек и подавления личности. В этом мнении есть доля истины. "Сексуальный термидор" как один из элементов общей социально-политической реакции действительно начинается в 1930-х гг. В 1920-х годах в СССР были и эротическое искусство, и сексологические опросы, и биолого-медицинские исследования пола. Однако все это, и особенно "декадентское" эротическое искусство, которое явно не вписывалось в образ "пролетарской культуры", существовало и развивалось не благодаря партии, а вопреки ей. Просто до поры до времени партия не могла их запретить и вынуждена была ограничиваться полумерами.
Например, 3 июля 1924 года, отмечая распространение среди молодежи фокстрота, шимми и других западных танцев, совместный циркуляр Главлита и Главного комитета по контролю за репертуаром и зрелищами давал им такую оценку: "Будучи порождением западноевропейского ресторана, танцы эти направлены на самые низменные инстинкты. В своей якобы скупости и однообразии движений, они, по существу, представляют из себя "салонную" имитацию полового акта и всякого рода физиологических извращений- В трудовой атмосфере Советской Республики, перестраивающей жизнь и отметающей гнилое мещанское упадничество, танец должен быть иным - бодрым, радостным, светлым".[90]
Это были только цветочки. История советской культуры вся, от начала и до конца, состоит из сплошных идеологических кампаний и проработок, в которых сексофобия играла видную роль. Запретам подвергалась не только более или менее прямая, откровенная эротика, но практически все, что было связано с сексуальностью или могло быть истолковано как намек на нее (а что нельзя в этом духе истолковать?)
Вот несколько взятых буквально наугад цитат из записных книжек Ильи Ильфа:[91]
Выгнали за половое влечение". "Диалог в советской картине. Самое страшное - это любовь "Летишь? Лечу. Далеко? Далеко. В Ташкент? В Ташкент". Это значит, что он ее давно любит, что и она любит его, что они даже поженились, а может быть, у них есть даже дети. Сплошное иносказание".
В фельетоне "Саванарыло" (1932) Илья Ильф и Евгений Петров рассказывают, как редактор, предварительно заперев дверь на ключ, выговаривает художнику за его рекламный плакат:
Увы, это только кажется гротеском. Я хорошо помню, как в 1950-х годах дирекция Лениздата отказалась печатать в качестве иллюстрации к брошюре по эстетике фотографию Венеры Милосской, объявив ее "порнографией". Дело дошло до секретаря обкома партии по пропаганде, который, в порядке исключения - как правило, ленинградские секретари даже на общем сером фоне отличались дремучестью и нетерпимостью, - оказался достаточно интеллигентным и защитил честь Венеры Милосской. Вряд ли он стал бы это делать, если бы статуя принадлежала советскому скульптору.
В 1936 году, когда "прорабатывали" Дмитрия Шостаковича, одно из обвинений в адрес его оперы "Леди Макбет Мценского уезда" состояло в том, что музыка натуралистически изображает скрип кровати.
Обвинения в эротизме и "нездоровых сексуальных интересах" - здоровых сексуальных интересов у советского человека по определению не было и быть не могло! - использовались едва ли не во всех идеологических кампаниях и "проработках". Главный сталинский идеолог Андрей Жданов в 1946 г. с презрением говорил об Анне Ахматовой: "не то монахиня, не то блудница", а Никиту Хрущева в 19б0-х приводило в ярость обнаженное женское тело на картинах Фалька. Обнаженное мужское тело было еще более невозможным.
Отношение к телу - одна из важнейших ценностных ориентации любой культуры. Тело - не простая физическая, природная данность, а социальный конструкт.
Гротескное тело средневековой народной смеховой культуры, "фигурирующее во всех выражениях неофициальной и фамильярной речи, -
Напротив, для телесного канона, появившегося в начале нового времени, характерно
В традиционной русской культуре водораздел между "духом" и "плотью" и между телесным "верхом" и "низом" был особенно высоким и непроницаемым. Советская власть усугубила эти символические и часто условные запреты массовой бедностью, жестким полицейским единообразием и ханжеским табу слов.
Марксистская идеология подозрительно относилась к таким понятиям как "дух", "душа" и "духовность" - от них попахивало идеализмом и религией. Но если внимательно рассмотреть нормативный канон "советского человека", окажется, что он не только бездуховен, но и бестелесен. Точнее говоря, это бездуховная бестелесность.
Хотя советская философия считались материалистической, образ человека, которым она оперировала, был нематериальным. В двух послевоенных изданиях БСЭ тело представлено двумя статьями "Тело алгебраическое" и "Тело геометрическое", да еще "телесными наказаниями" и "телесными повреждениями". В "Философской энциклопедии" редкие упоминания о "теле", "телесной субстанции" и "телесности" почти все содержатся в историко-философских статьях, посвященных Г1латону, Фоме Аквинскому, Лейбницу и идеалистической философской антропологии. Таким же "бестелесным" является и большой "Философский энциклопедический словарь" (1983). Дело тут, конечно, не в стыдливости. Просто человек, лишенный конкретной индивидуальности и низведенный (философы искренне полагали, что - возвышенный) до своей "социальной сущности", в материальном теле вообще не нуждался, оно ему только мешало.
Не лучше обстояло дело в психологии. Ни в "Кратком психологическом словаре" (1985), ни в исправленном и дополненном словаре "Психология" (1990), ни в учебниках психологии тело, если не считать абстрактных психофизиологических процессов и реакций, вообще не упоминается. Когда в начале 1970-х гг. меня заинтересовала проблема подросткового самосознания, в котором образ тела и внешности занимает одно из центральных мест, я обнаружил, что телом в СССР всерьез занимались только психиатры в связи с нарушениями "схемы тела" при шизофрении. В общем-то, это было вполне логично. Если сексуальностью занимаются сексопатологи, то телом должны заниматься психиатры: нормальный, здоровый человек своего тела не чувствует, не осознает и им не интересуется.
Бестелесность и бессловесность, когда речь заходила о телесных отправлениях, были характерны и для массового обыденного сознания. По старому анекдоту, советскому дипломату в Англии понадобилось в туалет и он спросил о его местонахождении хозяйку дома. "Это очень просто, - ответила леди. - Пройдите по коридору направо, потом налево, там написано "Для джентльменов", но вы не обращайте внимания и заходите". Соль шутки в том, что джентльмен не может задать даме подобный вопрос. Представьте себе мое удивление, когда в мой первый визит в Корнеллский университет молоденькая секретарша, провожая меня из одной аудитории в другую, показала мне на дверь "мужской комнаты" и спросила: "Может быть вам нужно сюда?" Я мгновенно автоматически - и неправдиво - ответил: "Нет, спасибо". А когда мы пришли в другой корпус, молодая женщина-профессор сказала мне: "Извините, я выйду на минутку в туалет". В России такой разговор между людьми разного пола, во всяком случае, представителями старших поколений, показался бы неловким.
Несмотря на изощренную культуру мата, сексуально-эротический словарь среднего россиянина чрезвычайно беден. Когда-то я сугубо конфиденциально - об исследовании подобной темы не могло быть и речи - попросил нескольких бывших воспитанников одного из моих учеников, анонимно написать мне на листочках бумаги слова, которыми они пользуются для обозначения качества сексуальных переживаний и отдельно - для обозначения женских сексуальных реакций. Все эти парни отслужили в армии, некоторые имели отношение к девиантным субкультурам, так что словарный запас у них был. Зачем мне это было нужно, они знали, а их отношения с бывшим учителем были достаточно доверительными. Тем не менее, задание оказалось очень трудным. Ребята страшно стеснялись фиксировать такие неприличные слова на бумаге, а когда стеснительность была преодолена, их сексуально-эротический словарь оказался поразительно бедным.
"Матерный язык", при всем его богатстве, фиксирует только самый поверхностный, физиолого-технический уровень сексуального взаимодействия, но совершенно неадекватен для выражения сложных эмоциональных переживаний. Медико-биологические термины большинству людей неизвестны, и они тоже, в силу своей стерильности, для выражения сложных переживаний не годятся. Тут нужны религиозно-философские или художественные метафоры. Если их нет, - а откуда их взять, если в стране нет эротической культуры? - люди обречены на немоту или на употребление слов, которые заведомо снижают, обедняют и физиологизируют их сексуальные переживания.
К тому же грубый "мужской" язык, помещающий женщину в положение сексуального объекта, часто оскорбителен для женщин. В результате даже супружеские пары сплошь и рядом не имеют приемлемых слов для выражения и объяснения друг другу своих специфических желаний и проблем. Врачи-сексопатологи столкнулись с этим сразу же, как только в стране возникли первые сексологические консультации.
Настолько важна вербальная раскованность и сексуально-эротический словарь, я понял на одном примере. Когда в конце 1980-х гг. о сексе, наконец, заговорили вслух, один графоман стал присылать мне свои "эротические рассказы", которые, как он считал, необходимы для сексуального воспитания подростков. Но как описать сексуальные действия, не употребляя "неприличных слов"? Считая общеизвестное слово из трех букв неприличным, автор заменил его словосочетанием "мужской половой член" или детским словом "писька". Эффект получился потрясающий. Когда рассказчик описывал, как на жарком черноморском пляже нежится группа студентов и у них со страшной силой стоят "мужские половые члены" - это было просто смешно. Но в другом рассказе описывалась сцена группового изнасилования, которую предприимчивая девушка сумела превратить в сексуальную оргию, предложив юношам сначала продемонстрировать свои мужские достоинства, на основании которых она сама установила очередность. Уменьшительная, детская, бесполая, женского рода "писька", - самая большая и грозная из них почтительно называлась "пис", - выглядела в этом контексте гораздо более вызывающе, чем ненормативный "хуй".
Стремление замаскировать, скрыть, по возможности элиминировать тело проявлялось и в одежде. В 1920-х гг. официальным партийно-комсомольским стилем одежды был типичный "унисекс", одинаково унылая казенного вида одежда для мужчин и для женщин. По мере того, как общество становилось богаче и разнообразнее, эта, по язвительному выражению Марка Поповского, государственная антипатия к женственности, смягчилась. Но антипатия к индивидуальности осталась неизменной.
На первый взгляд кажется, что контролировалась и преследовалась преимущественно нагота. В конце 1950-х гг. в СССР впервые появились шорты, но чтобы носить их даже на курортах Крыма и Кавказа, требовалось мужество. По распоряжению местных властей мужчин в шортах не обслуживали ни в магазинах, ни в столовых, ни в парикмахерских. Увидев за рулем автомобиля водителя в шортах, милиция могла остановить машину и потребовать, чтобы человек тут же переоделся. Местные жители говорили, что шорты оскорбляют их нравственные чувства. В Москве и в Ленинграде шорты постепенно стали привилегией иностранцев, советские граждане завоевали это право только в последние годы, да и то не везде: на улице милиция не обратит на вас внимание, но студент, который придет в шортах в университет, может быть с позором отправлен домой.
Столь же энергично преследовались декольтированные платья и традиционные сарафаны. Вспоминаю комичный случай в Гурзуфе в 1970 г. Немолодая интеллигентная дама, кандидат искусствоведения из Ленинграда, отдыхавшая в Доме творчества художников, вышла на набережную во вполне приличном сарафане в тот день, когда местная милиция проводила очередную компанию за чистоту нравов. Даму задержали и оштрафовали на 1 рубль, а когда она потребовала указать в квитанции, за что, милиционер наивно написал: "За оголение". Когда эту бумажку увидели обитатели Дома творчества, они кинулись на набережную скопом, снимая с себя не только все, что можно, но и то, что нельзя. Но милиционеры, видимо, уже поняли свою ошибку и стыдливо отворачивались, а когда дамы нагло к ним приставали, демонстрируя полуобнаженные телеса, в квитанциях о штрафе писали: "За нарушение общественного порядка". Штраф "за оголение" так и остался единственным.
Гонениям подвергалось не только "оголение". В 1970-х гг. во многих городах административно преследовали юношей и молодых мужчин с длинными волосами и женщин в джинсах или брючных костюмах. В Ленинграде милиционеры и народные дружинники прямо на улице хватали длинноволосых юношей, всячески оскорбляли их, насильственно стригли, а затем фотографировали и снимки выставляли на уличных стендах, с указанием фамилий и места работы или учебы, под лозунгом: "Будем стричь, не спрашивая вашего согласия".
Увидев такой стенд в своем родном районе, я позвонил первому секретарю райкома партии, и у нас произошел такой разговор.
- Галина Ивановна, то, что вы делаете, - уголовное преступление. Дружинники, насильственно стригущие юношей, ничем не отличаются от хулиганов, обстригающих косы девушке. Это грубое насилие. - Длинные волосы - некрасиво, мы получаем благодарственные письма от учителей и родителей. - Если бы вы устраивали публичные порки, благодарностей было бы еще больше. Между прочим, длинные волосы носили Маркс, Эйнштейн и Гоголь. Их вы тоже обстригли бы? - Они сейчас стриглись бы иначе. Кроме того, дружинники стригут только подростков. - А у подростков что, нет чувства собственного достоинства, и с ними можно делать, что угодно? Вы же бывший комсомольский работник, как вам не стыдно?!
Так мы и не договорились. Скандальная практика прекратилась лишь после того, как "Литературная газета" опубликовала письмо молодой женщины, которая ждала своего возлюбленного, а он появился с опозданием, обстриженный, и у него еще отобрали авоську, которая, по мнению дружинников, была женской и мужчине не пристала. Заместитель Генерального прокурора СССР разъяснил, что налицо состав уголовного преступления, после чего эту компанию тихо свернули. Однако на местах произвол продолжался.
Из этих примеров (длинные волосы у мужчин, брюки у женщин) можно подумать, что партия боролась против нарушения полоролевых стереотипов. Но одновременно с длинными волосами, которые можно было трактовать как признак женственности, советские моподые люди стали увлекаться ношением усов и бороды - явные признаки мужественности, да еще можно было сослаться на основоположников марксизма-ленинизма и героического Фиделя Кастро! Тем не менее с бородами боролись так же сурово. Когда Брежнев назначил на пост главы советского телевидения своего любимца В. Г. Лапина, тот первым делом упразднил центр социологических исследований и запретил появление на голубом экране "волосатиков" и бородатых. А в Сочи арестовывали, показывали по телевизору и затем административно высылали как "стиляг" только за то, что молодые люди щеголяли в пестрых рубашках. То есть преследовали не столько тело или пол, сколько все нестандартное, индивидуальное.
Командно-административные методы управления, наложившись на старые традиции общинной жизни, главным правилом которой было - не выделяться, глубоко пропитали общественное сознание, включая и его представления о моде. Для западного человека, за исключением подростков, мода - лишь ориентир, который не только не исключает индивидуальных вариаций, но даже требует их. Никто не хочет быть похожим на других. Для совка мода - своего рода обязательная униформа: надо одеваться, говорить и действовать, "как все".
Кстати сказать, вопреки либеральным стереотипам, униформа не всегда плоха. Иногда она не деиндивидуализирует человека, а наоборот, выявляет его индивидуальность. В "Артеке" и "Орленке", все дети, и мальчики, и девочки, ходили в одинаковой форме: короткие шорты, рубашка и галстук. Это было очень красиво. Пока дети были в домашней одежде, на первый план выступали их социальные и материальные различия, один одет хорошо, другой плохо. В форме они сразу же исчезали. Кроме того, одинаковость одежды высвечивала индивидуальность лиц. Пока дети не переоделись, вы запоминали мальчика в красной рубашке или девочку в пестрой юбке. Теперь вы видели и запоминали имена, лица и фигуры. Очень жаль, что сейчас, под флагом борьбы за индивидуальность (и еще по причине бедности), от формы отказались.
Однако в ситуации неопределенности и выбора, когда нет "правильных" и "неправильных" ответов, человек, ориентированный на единообразие, теряется. Вспоминаю свою первую поездку во Францию в 1966 г. Мы зашли на небольшую студенческую танцульку на улице Юшетт и с удивлением увидели молодого человека в костюме с галстуком-бабочкой и девушку с ним, одетую так же элегантно, а рядом другую пару - в нарочито дырявых джинсах. Причем они нисколько не стесняют друг друга. У нас это было бы невозможно: если двое одеты по-разному, значит кто-то из них одет неправильно, и нужен если не милиционер, то какой-то третейский судья. А французам все равно, они не раздражают друг друга...
Второе впечатление были мини-юбки. Разглядывая хорошенькие ножки, - мне объяснили, что во Франции это не считается дурным тоном, - я все время ждал, когда увижу нечто отталкивающее, чтобы можно было дома со спокойной совестью сказать, что не так уж эта мода хороша. Не увидев, я стал смотреть выше колен, и обнаружил, что самые минимальные юбки носят преимущественно молоденькие девушки, которым есть, что показать, а женщины постарше и те, у кого ноги не столь хороши, несмотря на моду, носят юбки подлиннее. Когда вскоре мини появились в СССР, их стали носить все подряд, в том числе те, кому свои ноги лучше было бы прикрыть.
Эта ориентация на единообразие распространялась не только на одежду. Люди привыкли, что все регулируется путем запретов. Если запрет снят - значит можно, а если можно - то и должно. В результате люди начинают делать многое такое, что им не идет, не нужно и даже не нравится. Конечно, со временем этот конформизм проходит, но сколько с ним сопряжено эстетических, моральных и даже политических издержек!
В повседневной жизни русские не особенно стыдливы и не склонны к ханжеству. На любом общественном пляже, если нет кабинок для переодевания или туда стоит очередь, мужчина может переодеть плавки под полотенцем, и никто не сочтет это неприличным. На
Кубе это абсолютно невозможно, да и в США рискованно. Зато в изобразительном искусстве...
Марк Поповский рассказывает, как в 1960-х гг. один московский писатель пригласил к себе в гости мезенского мужика, страшного похабника и бабника, и повел его в музей. У картины Карла Брюллова деревенский гость остолбенел. "Остановившись перед картиной, изображающей нагую женскую фигуру, Василий Федорович вдруг густо покраснел, закрыл лицо согнутым локтем и отвернулся. У него от волнения даже голос пропал. "Вот уж не ожидал... - просипел он. - Такое уважаемое учреждение и такой стыд показывают.[95]
Такое же искреннее негодование по поводу картины Рубенса "Союз Земли и Воды", репродукцию которой случайно завезли в сельмаг, проявляют деревенские бабы в повести Василия Белова "Привычное дело": "Бабы как взглянули, так и заплевались: картина изображала обнаженную женщину. - Ой, ой, унеси лешой, чего и не нарисуют. Уж голых баб возить начали! Что дальше-то будет?"[96]
Примитивное восприятие всякой наготы как "неприличия" существовало не только в деревне. В одном из залов Ленинградского Дома политического просвещения на Мойке (бывший особняк Елисеевых) был когда-то плафон, на котором беззаботно резвились и обнимались голенькие путти. Никто не обращал на них внимания. Но однажды, после очередного ремонта, случайно взглянув наверх, я обнаружил, что детишек приодели, на них появились штанишки и пионерские галстуки. И плафон сразу же стал непристойным: одно дело - целующиеся путти, другое дело - пионерчики. Видимо, это заметил не только я. Через некоторое время плафон вообще закрасили.
Собственное ханжество советские вожди передавали своим восточно-европейским сателлитам. Когда-то в Праге мне рассказали такую историю. В новом Доме чешских детей в Градчанах стояла статуя голого мальчика, у него было все, что мальчику положено, и дети спокойно проходили мимо. Но какое-то высокое начальство решило, что голый мальчик - это неприлично, и мальчика лишили мужского естества. После этого вокруг статуи стали собираться толпы детей, которые спорили, - мальчик это или девочка. В конце концов, скульптуру убрали.
Ханжеское отношение к телу практически блокирует эстетическое воспитание детей. Школьные учительницы, приводившие своих воспитанников в Эрмитаж, сплошь и рядом пытались собственным телом заслонить обнаженную натуру на картинах Рубенса или Веласкеса. Группа московских шестиклассников на экскурсии в Музее изобразительных искусств имени Пушкина заявила экскурсоводу, что им "неприлично на это смотреть" (имелись в виду "Дискобол" Мирона и "Копьеносец" Поликлета). Перед изображением Мадонны с младенцем, где у Богоматери приоткрыта грудь, подростки начинали хихикать и толкать друг друга локтями. На лекции для старшеклассников одной из школ Рязани демонстрировался слайд "Женщины с зеркалом" Джованни Беллини (Сидящая перед окном молодая женщина рассматривает свою прическу при помощи двух зеркал. Обнаженная грудь прикрыта рукой, на бедра наброшен платок - все вполне "благопристойно"). Зал разразился истерическим хохотом и улюлюканием. Эти подростки увлеченно смотрят эротические и порнографические видеофильмы, а целомудренная нагота классического искусства их смущает и вызывает защитную реакцию.
Искусство было первой, самой ранней жертвой большевистской сексофобии. Вильгельм Райх, посетивший Москву в 1929 г. в надежде найти там Мекку сексуальной свободы, был поражен обнаруженными там "буржуазно-моралистическими установками".[97]В начале 1930-х годов крестовый поход против секса приобрел глобальный, всеохватывающий характер. Одна репрессивная мера следовала за другой.
Прежде всего было восстановлено и усилено, по сравнению с отмененным Октябрьской революцией царским законодательством, уголовное преследование мужской гомосексуальности. Инициатива отмены антигомосексуального законодательства принадлежала (после Февральской революции) не большевикам, а кадетам и анархистам. Тем не менее, после Октября, с отменой старого Уложения о наказаниях соответствующие его статьи также утратили силу. В уголовных кодексах РСФСР 1922 и 1926 гг. гомосексуализм не упоминается, хотя там, где он был сильнее всего распространен, а именно в исламских республиках Азербайджане, Туркмении и Узбекистане, а также в христианской Грузии соответствующие законы сохранились.
Советские медики и юристы очень гордились прогрессивностью своего законодательства. На Копенгагенском конгрессе Всемирной лиги сексуальных реформ (1928) оно даже ставилось в пример другим странам. В 1930г. Марк Серейский писал в "Большой Советской Энциклопедии":
Советское законодательство не знает так называемых преступлений, направленных против нравственности. Наше законодательство, исходя из принципа защиты общества, предусматривает наказание лишь в тех случаях, когда объектом интереса гомосексуалистов становятся малолетние и несовершеннолетние.[98]
Официальная позиция советской медицины и юриспруденции в 1920-е годы сводилась к тому, что гомосексуализм - не преступление, а трудноизлечимая или даже вовсе неизлечимая болезнь:
Понимая неправильность развития гомосексуалиста, общество не возлагает и не может возлагать вину за нее на носителя этих особенностей... Подчеркивая значение истоков, откуда такая аномалия растет, наше общество рядом профилактических и оздоровительных мер создает все необходимые условия к тому, чтобы жизненные столкновения гомосексуалистов были возможно безболезненнее и чтобы отчужденность, свойственная им, рассосалась в новом коллективе[99]
Надежды на "радикальное излечение" всех гомосексуалов Серейский возлагал на возможность пересадки им семенников гетеросексуальных мужчин.
Формальная декриминализация мужеложства не исключала возможности преследования и дискриминации гомосексуалов и лесбиянок под разными другими предлогами, а открывшиеся в начале XX века возможности серьезного философского и художественного обсуждения этой темы постепенно были сведены на нет.[100] Тем не менее формально однополая любовь между взрослыми людьми была легальной. Однако 17 декабря 1933 г. было опубликовано Постановление ВЦИК, которое 7 марта 1934г. стало законом, по которому "мужеложство" снова стало уголовным преступлением и эта норма вошла в уголовные кодексы всех советских республик. Согласно статье 121 Уголовного кодекса РСФСР, оно каралось лишением свободы на срок до 5 лет, а в случае применения физического насилия или угроз, или в отношении несовершеннолетнего, или с использованием зависимого положения потерпевшего, - на срок до 8 лет.
В январе 1936 г. нарком юстиции Николай Крыленко заявил, что гомосексуализм - продукт разложения эксплуататорских классов, которые не знают, что делать; в социалистическом обществе, основанном на здоровых принципах, таким людям, по словам Крыленко, вообще не должно быть места. Гомосексуализм был, таким образом, прямо "увязан" с контрреволюцией.[101]
Поделиться книгой: