Контрольный выстрел

Действительно, пять утра! Какой нормальный человек в это время бодрствует? И у меня еще хватило ума звонить в такую рань. К тому же я и понятия не имел, что Жорик Костыль теперь — Георгий Михайлович.

— Прошу извинить, — робко проговорил я. — Если не трудно, передайте, что звонил Красноармеец, — назвав свою зоновскую кличку, я несколько смутился. Но, похоже, говорящего со мной это странное прозвище ничуть не удивило.

— Вас понял. Передам. До свидания, — и повесил трубку.

Я успел лишь прикурить сигарету, как раздался телефонный звонок, заставивший меня вздрогнуть.

Сашка выбежала из комнаты и сняла трубку:

— Алле! — и затем удивленно посмотрела на меня. — Это тебя…

— Да, — неуверенно ответил я. Кто бы мог мне сюда звонить? Если Жорик, то я не давал ему этого номера. А если Лариска или Конопля?

— Одну секунду, — послышалось в трубке. — С вами будут говорить.

После короткой паузы я услышал голос Костыля:

— Красноармеец, это я. Ты звонил. Я слушаю.

— Жорик?! — изумился я. — Но как?.. Номер…

— Твой номер сканировали. Говори, какие проблемы?

Я вкратце рассказал о случившемся сегодня под утро.

— Значит, порюхался. Жди. Приеду. Появился Костыль через час.

— О-о! Красота-то какая!

Он осторожно, на носках своих лакированных туфель, прошел в прихожую, заглянул в спальню.

— Костыль, тут такое творилось… — еле проговорил я.

Вадик оставался абсолютно безучастным. Он уже здорово набрался.

— Спокойно, — обратился ко мне Жорик. — Объясни толком, что за побоище вы тут устроили?

— Ввалились какие-то… — неопределенно ответили.

— Кто ввалился? Зачем ввалился? — повысил голос Костыль. — Поточнее можно?

— Нельзя. Сам ни черта не знаю.

— Так уж и не знаешь? — засомневался в моих словах Костыль.

— Есть одна прикидка. Но это — длинный разговор. Там четыре дырки в подушке.

— Что? Стреляли? — изумился Костыль.

— Стреляли.

Он еще раз заглянул через дверь в спальню.

— В милицию звонили?

— Не додумались! — едко съязвил Вадик, неожиданно приободрившись.

— А ты молчи, когда люди разговаривают! — рыкнул в его сторону Жорик.

Вадик все понял и заткнулся.

— Значит, так, — решительно произнес Костыль. — Сейчас все поедете со мной. По дороге расскажешь, кто и что к тебе имеет. Быстро оделись. Ты так и будешь с голой жопой сидеть? — вопрос был адресован ко мне.

Только теперь я вспомнил, что с ночи не одет.

— Сюда я пришлю уборщика, — продолжил Костыль. — Трупы уберут. Все приведут в порядок. Боже мой! Боже мой! Ну, натворили! Как прикажете теперь это говно разгребать?

Я в приказном тоне распорядился, чтобы Сашка и ее мать одевались. Затем, переступая через трупы в прихожей, мы все проследовали за Костылем.

У парадного стояла машина, в которой сидели трое его людей. Их он оставил у дома вместе со своей новехонькой «вольво». Сам сел за руль моей «БМВ» и включил двигатель…

Глава вторая

КОСТЫЛЬ

Небрежно придерживая левой рукой рулевое колесо, Жорик лихо вел машину по пустынным утренним улицам Питера. Правую держал на колене, отстукивая пальцами ритм звучавшей в динамике песенки. Автомагнитолу он включил, как только уселся за руль моей машины. Мне, например, сейчас было не до песен. В околошоковом состоянии находились Сашка с матерью. Вадик клевал носом. Перебрал по причине растрепанных чувств. И, пока алкоголь не отступил, все ему было по барабану.

Мне с трудом представлялось, как Жорик уберет четыре трупа из квартиры и каким образом вообще сие событие может остаться вне поля зрения правоохранительных органов. Может, все-таки нужно было позвонить в милицию?

Годы, проведенные за тремя рядами колючей проволоки, перековывают человека. Так или иначе деформируется сознание. В целом понимание окружающей действительности уже далеко не то, что было до отсидки. Недоверие к ментам становится превалирующим над всеми другими чувствами. И те, кто с пеной у рта разглагольствует о чести и незапятнанности милицейского мундира, вызывают лишь кривую усмешку. «Не делайте мне больно, господа!»

Может, я и не прав, конечно. Наверное, есть менты правильные. Но — дело сделано — за помощью я обратился не в ментовку, а к Жорику Костылю, ибо в ту милицию, которая «меня бережет», давно не верю.

Наблюдая за тем, как мой зоновский дружок ведет машину, я невольно обратил внимание на покалеченную кисть его левой руки. И вновь накатили воспоминания из лагерной жизни. Ну никуда от них не деться. Хочу все забыть, вычеркнуть из памяти, отречься от прожитого и — не могу…

В клубе нашей колонии числился библиотекарем грек по фамилии Онасис, по блатной кличке — Ананас. К нему и подкатил как-то начальник оперчасти майор внутренней службы Скворцов.

— У меня к тебе дело, Ананас.

— Что за дело, гражданин начальник? — спросил зэк. От майора ему время от времени перепадало: то сигареты хорошие, то пачка чая. Случалось, и анашой кум подогревал. Не за красивые глаза, конечно.

— Ты в курсе, Ананас, что Жорик из второго отряда — пидор?

— Гонишь, начальник? — не поверил своим ушам грек.

— Ты не знаешь, а я знаю, — как мог убедительно произнес майор Скворцов. — Точно знаю. А Жорик скрывает ото всех.

— Падлой буду, нету за ним петушиных дел! Все Ж таки гонишь, начальник.

Жорик жил по понятиям, строго придерживаясь воровского закона. Цену себе знал. Говорят, в Алмалыкской зоне чуть ли не восстание учинил, отказавшись повиноваться беспределу администрации. На такое не каждый решится. А коли так, то Ананас не поверил ни одному слову лагерного опера.

— Гоню или не гоню — базар десятый. Я блатных ваших законов не признаю и признавать не собираюсь. А ты мне должен. Про должок-то не забыл?

— И что с того? — хмуро спросил Ананас. Ему стало понятно, что майор не оставит его в покое до тех пор, пока не добьется своего. Но что ему от него нужно?

— Я вот что тебе скажу, — подошел вплотную к сути Скворцов. — Пустишь слух по отрядам, что Жорика еще до первой отсидки в ИВС опустили.

— Ага! Я пущу слух, а меня за это на перо поставят. Или самого опетушат! Нормально ты, начальник, придумал! Не-ет, так не пойдет!

— Пойдет, Ананас. Еще как пойдет. Я у тебя в матрасе чек ханки найду — тебе пятак прибавят. И все пойдет.

Чек ханки был реальностью в том смысле, что Скворцов вполне мог пойти на такую гадость. Тянуть лишние пять лет Ананасу не хотелось. Тем более вряд ли удастся получить теплое место вроде библиотеки. Придется наравне с мужиками на уране дохнуть или на камнедробилке рак легких зарабатывать.

— Попробую.

— Вот и хорошо, — ответил майор. — Я знал, что мы с тобой договоримся.

В тот же вечер по баракам пошел разговор, что прибывший не так давно из Алмалыкской зоны Жорик — опущенный.

Ночью мужики ворочались на своих койках, боясь уснуть в ожидании разборки. Блатные же собрались в каптерке для хранения рабочего инструмента. Из авторитетов были Борозда и Якорь. Они сидели на сложенных в кучу ватных матрацах. По обе стороны от них расположились те, кто был рангом пониже.

Пригласили и Жорика. Ответ держать.

— Слух пошел, — произнес Якорь.

— Знаю, — ответил Жорик. — Слух-то откуда? — Жорик стоял перед ворами и мысленно уже считал минуты, когда кто-нибудь сунет ему перо в живот.

— Неведомо то, откуда слух, — задумчиво сказал Борозда, низкорослый сорокалетний мужик с беззубым ртом. Беззубость — обычное явление во всех тюрьмах и колониях. Борозда отличался тем, что не имел вообще ни одного зуба. Двадцать лет всевозможных отсидок дали о себе знать. — Но дыма, говорят, без огня не бывает…

— Всякое бывает, — возразил ему Якорь. — Пусть он сам ясность внесет. — Якорь глянул искоса на Жорика. — Может, неправда все, и зря мы грешим на человека.

— Якорь, ты скажи, откуда слух пошел. А я отвечу, — проговорил Жорик.

Якорь с Бороздой о чем-то пошептались. Все окружающие не смели проронить ни звука, пока авторитеты совещались и решали проблему: как поступить с Жориком. Наконец Якорь подал голос:

— Если слух туфтовый, чем ответишь?

— Что хочешь поставлю, — ответил Жорик, хотя не знал, чего может потребовать от него Якорь.

Тот загадочно улыбнулся и вновь наклонился к уху Борозды. На этот раз шептались авторитеты недолго.

— А ну, позови грека, — приказал Якорь одному из своих подручных. Тот мухой вылетел из каптерки.

— Жорик, что будет, если человек докажет свои слова, а ты облажаешься? — хитро прищурился Борозда.

— Знаешь, что за это полагается по закону? — спросил Якорь.

— Знаю, — ответил Жорик.

В случае, если доказано, что кто-то скрывал от лагерного люда свою опущенность, полагается только одно — смерть. Или, в противном случае, смерть тому, кто пустил ложный слух. Опущение — самый тяжкий грех, с ним может сравниться лишь крысятничество — воровство у своих.

Грек появился через двадцать минут. Он вошел в помещение бочком, бегая глазами по лицам присутствующих, нервно теребя в руках кепку.

— Проходи, Ананас, чего стесняешься, — пригласил Якорь. — Тут все свои, некого бояться.

Грек мелкими шагами вышел на середину комнаты.

— Скажи, Ананас, ты доверяешь своим корешам, кто пригласил тебя сюда? — Якорь обвел присутствующих взглядом.

В каптерке стоял стол, а на высоких, до самого потолка, стеллажах хранились инструменты — от пассатижей и стамесок до двуручных пил и топоров. Здесь же валялись костыли — здоровенные гвозди, какими крепят рельсы к шпалам. По этим стеллажам и блуждал сейчас взгляд Жорика.

Похоже, он и впрямь решил прикончить своего обидчика, коим являлся Онасис. Грек, уловив намерение Жорика, стал пятиться к двери.

— Ты чё, раком отсюда выйти хочешь, грек? — насмешливо спросил Борозда. — Стой на месте и не дрыгайся, когда с тобой люди разговаривают.

Грек замер на месте, губы его задрожали, и уже ни у кого из присутствующих не возникало сомнений в том, что грек запорол, или, выражаясь нормальным человеческим языком, совершил ошибку, поступил неправильно. Погнал на Жорика, то бишь оклеветал его.

— Ну, Ананас, ты не ответил. Доверяешь нам или нет? Одним словом, — настаивал Якорь.

— Да, — ответил Онасис, еле выдавив из себя звук.

— Очень хорошо, — сказал Якорь. — Ты трёкнул, что Жорик опущенный?

— Да… то есть нет… то есть мне самому сказали… это. — Грека заколотило в нервной лихорадке.

— Ананас, тебе чё, холодно? — недобро улыбнулся Борозда. — Дык ты согрейся, языком пошевели. Путного есть чё сказать?

Казалось, в каптерке жарко не от того, что на дворе лето и весь день палило жгучее солнце, а просто атмосфера накаляется от сдерживаемых страстей. Взрыв эмоций мог произойти в любую секунду. Каждый, кто был в каптерке, нетерпеливо сжимал кулаки.

— Ты охолонись, Ананас, или согрейся — мне все равно, — обратился к нему Якорь. — Только дело говори. Кто тебе сказал, что Жорика опетушили?

— Человек один сказал… — робко начал грек. — Жорик в ИВС сидел. Ну, там…

— Врешь, сучара! — спокойно произнес Жорик.

— Цыц! — рявкнул Якорь. — Говори, Ананас.

— Ну, человек сказал, что его опустили… За что — не в курсе. Сказал, болтнул.

— Что ж, бывает и такое, — вроде как согласился с рассказчиком Якорь. — А кто этот человек, что тебе про Жорика сказал? Не мент, я надеюсь?

— Если мент — не считается, — высказал Борозда прописную лагерную истину, что ментам верить нельзя и их слово ничего не стоит.

— Так кто сказал, грек?

— Я… забыл. — Грек опустил плечи и закрыл глаза.

В ту же секунду среди присутствующих поднялся ропот:

— Что значит «забыл»?