Помоги проекту - поделись книгой:
Раздается звонок телефонного аппарата – это комэска вызывают в штаб, на постановку задачи. Нам можно пока покурить, расслабиться. Маленьким огнем горит крохотный костерок. Еще полностью темно, только-только начинается рассвет. Скоро вернется комэск и будет ставить задачу нам… Скоро начнется боевая работа – четыре, пять вылетов в день. Бывает и больше, но редко. После пятого вылета самому из кабины трудно выбраться, ноги и руки дрожат, не держат. Уматываешься за вылет страшно… Особенно – если пришлось покрутиться в бою… Техники помогают покинуть кабину, вынимают из нее под руки…
И опять же – сели, надо вновь подготовить машину к вылету – заправить бензин, масло, если нужно, проверить давление в баллонах со сжатым воздухом, перезарядить оружие, да и просто – до блеска протереть фонарь, забрызганный каплями сочащегося из уплотнителей в коке винта масла. А на это на все требуется время.
Потом – обед. Тоже на стоянке, у самолетов. Обед хороший, плотный. Но некоторые летчики есть его не могут… Нервы, страшное напряжение… Только пить хочется – воздух на высоте сушит носоглотку, постоянно хочется облизать губы, глотнуть воды. Арбуза тоже хорошо бы, кажется, еще осталось немножко от подарка колхозников. Сладкая, сочная мякоть арбуза, как сахаром обсыпанная малюсенькими пузырьками… Здорово! Вспомнил, как учил ребят, а многие арбуза-то в своей молодой, короткой еще жизни и не видели, разбивать арбуз ударом кулака или ребром ладони. Смеху было! Но особо много арбуза тоже нельзя. Как и кваса, например, черного хлеба. Да и всего, что в кишечнике может вызвать, извините за физиологические подробности, брожение газов. Почему? Да потому, что кабины-то у нас негерметичные. Поднимись тысяч на шесть – так эти газы тебе кишки и разорвут, напрочь. Вот, так-то.
Сейчас и те, кто пообедал, и те, кто обед проигнорировал, думают только об одном – скорее бы ужин. И не потому, что проголодались. Все очень просто – ужин означает, что ты выжил сегодня. Уже темнеет, боевых вылетов не будет, а ты – ЖИВ! Сейчас плотно закусишь, выпьешь свои сто грамм, и, если получится, — посидишь на воздухе с девушками из столовки, радистками из штаба, а может быть – о, чудо! — будут танцы под разбитый, хрипящий патефон с тупой иголкой…
Я встал, меня трясло… Скорее, скорее в бой! Но я и сам понимал, что сейчас я в воздух подняться не могу. Заложен нос, болит горло. Я не смогу взлететь, набрать высоту… Гайморовы полости не позволят… Черт! Как не вовремя! Еще эти… из 52 эскадры, эксперты чертовы! Интересно, "Фокке-Вульф-190" уже появился на фронте? Машина мощная, шесть огневых точек – четыре пушки и два пулемета, как вспоминали наши летчики, стреляет – ни носа, ни кабины не видно – сплошной клубок огня, трасса идет – огненный столб, метр в диаметре! Но тяжелый, атаковать предпочитает в пикировании, стрельнул – и драпать. Если завяжется бой на виражах, на втором точно, а то и на первом вираже Як сядет ему на хвост. И уже никакое бронирование фоке не поможет…
Что-то у меня мысля виляет. Я сел. Надо успокоиться. Не рви себе душу, Тур. У тебя тоже есть огонь, посмотрим – у кого он горячее будет…
Вон идут солдатики… Да нет, не солдатики – красноармейцы или бойцы. Интересно, Красная Армия сейчас, в 42 году, совсем не похожа на Советскую Армию, в которой я служил через тридцать лет. Сейчас все как-то строже и жестче, что ли. Твердые уставные отношения, безусловное выполнение приказа, а ведь этим приказом тебя посылают на смерть. И ничего – идут. С какой-то готовностью идут. Изменилось в людях что-то. Робость, неуверенность, страх перед немецкими танковыми прорывами и поливающими от пуза автоматным огнем немецкими пехотинцами перегорел в наших бойцах, все перегорело здесь, в Сталинграде, и осыпалось ржавой пылью. А в душах бойцов выкристаллизовался твердый алмазный стержень. И желание убить, сломать немца. Положить ему твердую, мозолистую руку на горло и посмотреть в его бегающие в страхе глаза. Наши бойцы воевали насмерть и знали одно – за Волгой земли для нас нет! Сталинград фашисты не возьмут. Пора врагу ломать горло! Хватит!
Сегодня бойцы Сталинграда – пример для всей Красной Армии. Все командиры, на всем фронте – от севера до юга, бывают счастливы, если к ним в часть после госпиталя попадает сталинградец. Он тут же становится центром кристаллизации во взводе, роте, батальоне. Вокруг него сплачиваются лучшие бойцы, и часть становится крепче и боевитее.
Да-а… У нас в авиации дисциплина тоже на высоте. Но общение между летчиками как-то попроще… без фанаберии. Маленький ведь коллектив, что там – двадцать летчиков, командир полка и летающий комиссар… Уже, кстати, не комиссар, упразднили институт комиссаров в конце октября. Теперь замполит. Но душа у него настоящая, комиссарская, как из легенды о гражданской войне. Отличный мужик, за ним как за каменной стеной. И поддержит, и поможет, и отругает, если надо. Но так, что сам все поймешь, и никакого чувства обиды не будет. Так вот. Я сначала удивился, как летчики общаются. По-дружески, по именам. Нет, в строю – святое дело, там – товарищ командир и все такое. А так, в простой обстановке – Вася, Петя, Коля… Комполка, конечно, по имени я называть не буду, но вот комэск его, знаю, зовет по имени… Но требовательность на высоте! Если надо, Петя такую стружку с Васи спустит – папе Карло и не снилось, когда он своего Буратино строгал!
— Лейтенант! Эй, Туровцев! Виктор, да иди же сюда!
Я обернулся. Меня кто-то ищет. Пора завершать прогулку – дела нашлись! И это хорошо.
Оказалось, меня не просто искали, за мной аж машину послали! Пока мы, подпрыгивая в кузове, мчались на стоянку, помощник начальника штаба наскоро объяснил ситуацию.
Дело было в том, что дивизия со вкусом подала наверх проведенный нами бой, ну тот, когда мы немца на аэродром привели. Даже посылали авиаразведчика с фотоаппаратом, он заснял столбы дыма от сбитых немецких самолетов. Не то, чтобы докладу комполка не поверили, нет. Немец-то – вот он, и мессер стоит, можно потрогать. Но снимок – это документ! А если к нему приложить еще и наши рапорты и схемы – вообще красота получается. Так вот. Пошла шумиха, одобрямс всякий, решили популяризировать, раскрыть, так сказать, наш опыт для широких авиационных масс. Дело, в общем-то, нужное, если все сделать по уму и не перебарщивать. Короче – к нам прислали какого-то корреспондента из "Красной Звезды" и фотографа. И сейчас он, этот самый фотограф, будет нас щелкать на фоне истребителя комполка, украшенного звездочками за сбитые немецкие самолеты.
Ну, ладно, нужно – так нужно, кто бы против? Мы выпрыгнули из кузова, тут же на эмке подлетел командир и цирк начался. Правильно говорили мои знакомые офицеры – кто в армии служил, тот в цирке не смеется!
К комполка шариком подлетел молодой, длинный парень в топорщащейся, не обмятой еще форме, которая сидела на нем, как на корове седло, со здоровым, просто-таки выдающимся шнобелем.
— Здравствуйте, я Яша Хейфец! — Яша схватил обалдевшего от такой милой непосредственности комполка за руку, и стал ее трясти, приговаривая – Так вот вы какой! Настоящий командир! Летчик! Становитесь во-о-от сюда, а планшетка у вас есть?
Комполка беспомощно повел вокруг глазами. Вылезший за ним из эмки незнакомый старший батальонный комиссар, улыбался и молчал, с интересом глядя на разыгрывающееся перед нами представление. Кто-то из наших сунул командиру планшет.
— Так! Кто с ним еще был? — продолжал кипятиться Яша по фамилии Хейфец. Помначштаба начал теснить наше звено к командирской машине.
— Нет-нет-нет! Так не пойдет! Это еще что такое?! — закричал Яша, оставив свой фотоаппарат на крыле истребителя. — Как они одеты?
— Как одеты? В комбинезоны одеты… — не понимая причину воплей фотохудожника, забормотал ПНШ[7].
— А как же я дам ордена? — продолжал витийствовать Яша. — Орденов не видать! А ну-ка! Быстро! Дайте мне ордена!
ПНШ обреченно махнул рукой, и подозвал машину.
— Смотайтесь, ребята, переоденьтесь. Не слезет ведь с нас это чудо. А нам приказали ему помогать…
Дело в том, что я, да и многие ребята тоже, летали без орденов. Почему? Да очень просто – парашютные лямки быстро стирали с них позолоту и портили вид орденов. А мне это надо? В общем, мы смотались в нашу землянку, и вернулись одетыми как на парад.
— Ну, это же другое дело! — восхитился настырный Яша. — Как говорят у нас в Одессе – это две большие разницы! Встаньте сюда, к товарищу командиру…
Мы подошли к самолету и стали неровной дугой.
— Нет, не так! Как вы стоите! Товарищ командир, вы стоите здесь. Вы смотрите сюда, — начал размахивать руками Яша, — вы только что вернулись из боя, и проводите эту… как там у вас называется… да, — разбор полетов!
Ребята стали потихоньку перхать от сдерживаемого смеха, командир стал багроветь, а незнакомый старший батальонный комиссар уже откровенно посмеивался.
— Вы, товарищи, держите в руках свои планшетки, и смотрите на командира! Внимательно смотрите! Вы ловите каждое его слово – вдруг он скажет что-то важное!
— Ага! Давайте, ребята, наливайте скорее! — прошептал кто-то за моей спиной. Но командир это услышал, и добродушия это ему не прибавило.
— Товарищ командир, — продолжал давить Яша, — у вас суровое, волевое лицо! Вы ставите летчикам задачу… нет – вы проводите разбор полетов! Да! Ну, начали.
Мы, довольные бесплатным развлечением, уставились на комполка, желая запечатлеть в своих душах его суровые, мужественные черты. Командир почему-то покраснел и отвел глаза.
— Нет, нет, нет! Не пойдет! Еще раз! — заорал Яша, прыгая вокруг нас с фотоаппаратом в руках. — Мужественно, бодро! Давайте еще раз, ну, дружненько!
Мы снова вылупились друг на друга. Командир постарался взять себя в руки, и смотрел на нас таким взглядом, что сразу хотелось крикнуть: "Нет! Это не я! Не надо!"
— Вы! Вот вы, товарищ блондинчик! Не загораживайте следующего товарища, у него награды не видно!
Блондинчик – Толя Рукавишников, — которому теперь придется всю войну ходить с новым прозвищем, с ненавистью посмотрел на мастера фоторепортажа. Из толпы зрителей донеслось одобрительное ржание.
— Так его! Блондина этакого, ишь, гад, командира звена закрывает, свою медаль выпячивает! Виктор, да двинь ты ему!
— А-а-тставить разговорчики! — мрачно буркнул комполка.
Наконец, все вроде бы устаканилось. Стояли мы как надо. Но у командира пропало нужное героическое выражение лица. Пропало – и все тут! Ну, что ты будешь делать. Мы начали коченеть в своих гимнастерках. Что-то надо было делать.
— Товарищ майор, — интимно шепнул я ему голосом вертолетчика Карлсона, извещающего фрекен Бок об убежавшем молоке, — а у вас ширинка расстегнута…
— Где?! — испуганно ахнул майор и дернул рукой с планшетом, прикрывая подол гимнастерки. — А-а-а! Туровцев! Да как ты… да я тебя…
— Вот! Вот оно! — закричал абсолютно счастливый Яша, щелкая своей камерой и ужом увиваясь вокруг нас. — Вот так… еще так… Есть! Ф-ф-ух, ну и тяжело с вами работать, товарищи летчики. Объясняешь, объясняешь – пока до вас дойдет…
До командира, наконец-то дошло, и выражение лютой злобы и свирепой ненависти, которым можно было довести Гитлера до инфаркта, медленно сошло у него с лица.
— Ну-у-у, Виктор, ты у меня еще получишь! Но, вообще-то, молодец. Выручил! Иди отсюда! Глаза бы мои на тебя не смотрели бы. Вон, корреспондент с тобой поговорить хотел. Иди, иди…
Народ вокруг перестал ржать, захватил Яшу Хейфеца в плен, и потащил его к самолету, чтобы он заснял героев, стоящих в кабине и пристально вглядывающихся во фронтовое небо. Яша, что мне понравилось, не упирался и охотно щелкал ребят на память.
Батальонный комиссар, мужик постарше меня лет на пять-шесть, с несколько висячим носом, маленькими усиками, слегка картавя, проговорил, протянув мне руку: "Ну, здаавствуй, геой! Тебя Виктог зовут? А я – Симонов, Константин… Ааскажешь пго тот вылет?"
Я немного обалдел. "Ну, здравствуй, Константин! Тебе – конечно расскажу!"
В общем, поговорили мы плодотворно, по душам. Я не стал кочевряжиться и многое Симонову рассказал. Но так, естественно, чтобы не раскрыть наши маленькие секреты. Летчики, если будут читать эту статью, поймут как надо.
Пока мы беседовали, Яша нащелкал полную пленку, и, выпросив у комполка По-2, успел смотаться в дивизию, чтобы ее проявить и сделать фотографии. Молодец парень! Это он хорошо сделал. Мне тоже интересно посмотреть, как я там, на фотографии, получился…
— …Так вот, Константин, что я хочу тебе сказать… Тебя прислали, чтобы ты дал зарисовку нашего боя. Я тебе так скажу… Мы, такие красивые, не одни. Вон, рядом с нами полк Льва Шестакова летает, полк Еремина[8]… Где-то на Юго-Западном фронте летает Саша Покрышкин[9]. Вот это бойцы! Ты про них еще услышишь, будь уверен! А пока своим коллегам посоветуй, чтобы присмотрелись они к этим парням. Ладно, ладно – я понимаю, что тебя прислали к нам по конкретному заданию, пиши… Да, имей в виду! Твою статью летчики будут читать с карандашом и секундомером в руках, тут же схемы боя будут чертить, так что особо не ври и красот не напускай! Ты пиши об этом бое, как о производственном процессе, о плавке стали или о шахтерах, что ли. Ведь на самом деле, это так и есть. Это наша работа, и нужно учиться, чтобы делать ее хорошо и результативно. Вот была бы у командира полка при атаке скорость поменьше – глядишь, бой и быстрее закончился бы… Ты об этом не пиши, не надо… И еще – чтобы так не получилось, как однажды у ребят из нашей дивизионки "Сталинский сокол". Те умудрились в одной статье написать примерно так: "немецкие самолеты, трусливо прячась за облаками, заходили в атаку на наши войска…" и тут же – "наши ястребки, зашли за облака, чтобы смело ударить оттуда…" и так далее. Понимаешь, использовать лучи солнца, облака – это тактический прием, и эти приемы используют как немцы, так и мы, вот в чем дело-то. Ну, ладно, ты мастер, ты напишешь как надо…
Потом я притомился от всей этой суеты, попрощался с Симоновым, спросил, а когда можно ждать статью, и потихонечку побрел к себе в санчасть.
На следующий день ко мне пришел Толя Рощин. Он принес эскизы того, что я ему заказывал. Не буду вас мурыжить – он принес эскизы рисунка на мою машину. На них, в разных видах, был изображен один и тот же немолодой, суровый мужчина, с длинными седыми висячими усами. Он был запечатлен как бы в полете. Сразу чувствовалось, что это воин. Он грозно смотрел по курсу самолета, по пояс высунувшись из темных туч, в его руке сверкала молния. При стрельбе из мотор-пушки, ее трасса будет продолжением молнии в руке… ну, вы, наверное, догадались, в чьей руке? Именно – в руке Перуна.
— Здорово! Вот тут, за ним дай еще грозовые облака, даже тучу. Знаешь, такую страшную, набухшую, несущую грозу тучу… Сделаешь, и все, — переноси на самолет! Хорошо получилось, аж пробирает.
— Товарищ лейтенант…
— Толя, ты это, не козыряй особо… Мы ж не в строю, давай по именам, хорошо?
— Хорошо. Виктор, а это кто?
— Это? — хмыкнул я, — это… мой дед это! Красный партизан и участник двух войн, а может – и больше… Даже наверняка больше…
— Де-е-д?! — с сомнением протянул живописец, — ну, может быть и дед. Только знакомое что-то – "волосы его черны, с проседью, усы же серебряны…" Где-то мне это попадалось, Виктор…
— Попадалось – и молчи! Дед это мой, понятно?
— Понятно, понятно, — пробормотал Толя, складывая эскизы. — Виктор, а ты не скажешь, что это командир ржет, как на фотографию посмотрит, а?
— На какую фотографию?
— А у нас перед штабом, на стенде для "Боевых листков" повесили несколько крупных фотографий этого… Яши, в общем… Так вот, как командир на них взглянет, так то плюется, то смеется… Что это с ним, не знаешь?
— Знаю, но сказать не могу – страшный секрет! Связан с нарушением формы одежды, между прочим… Знаешь поговорку: "От расстегнутой пуговицы до летного происшествия – один шаг"? Вот то-то и оно, брат ты мой. Так, что – "Т-с-с-с! Молчок! Враг подслушивает!" Иди, рисуй, Шишкин ты наш…
Глава 9
Как я уже говорил – все проходит… Прошла и болезнь. И я тут же побежал к своей новенькой машине: погладить по теплому живому боку, проверить – а как там она без хозяина?
Без хозяина "Як" окреп и заматерел. На борту, под фонарем кабины, алели пять звездочек, на боковых крышках капота грозно возлежал в облаках Перун… ох, ты ж! Оговорился я! Дед возлежал, мой дед! Красный партизан и участник всех войн на Руси… Смотрелся старик просто здорово – грозно и впечатляюще. При взгляде в глаза под насупленными бровями зябкий холодок пробегал по спине. А если еще и пушка заработает! Здорово, молодец художник-грековец Анатолий Рощин!
Около самолета, натирая его до блеска белой ветошью, крутился Антоша. Комбинезон чистый, сапоги чистые, руки – тоже чистые, фонарь кабины просто сверкает! Молодец, Тоха! Механик самолета командира звена – пример для подчиненных. Так держать!
— Командир! Выпустили?!
— А куда они денутся, Тоха! Конечно выпустили! Ну, как машина? Подлетнуть можно?
— Машина – зверь, товарищ командир звена! Летай на здоровье!
— Где народ, Антоша?
— Да комэск повел барражировать над Сталинградом и немцев ловить. Вишь – погода-то не очень, меньше теперь они летают, каждый просвет солнца ловят.
Я выклянчил у РП[10] дежурку и помчался в штаб. Там я упросил комполка дать добро на вылет для облета истребителя и восстановления навыков пилотирования. Майор вылет разрешил, но приказал взять кого-нибудь из 2-й эскадрильи в качестве ведомого.
— Один не летай, Виктор. Тут ВНОС[11] который раз передает о паре охотников – то ли меняются они, то ли – одни и те же, черт их разберет. Висят на шести тысячах, паразиты… К ним незамеченным не подойдешь, а выделять специально против них пару не могу – свободных самолетов нет. Вот, разве что ты… А на самом деле, слетай-ка, Виктор, покрутись, а потом отойди на восток, поднабери высоты, да и пугани-ка ты этих гадов.
— Слушаюсь! Разрешите выполнять?
— Иди, иди… Да ведомого не забудь!
С тем я и отбыл. Во 2-ю эскадрилью. Там я удачно нашел того молодого парня, которого когда-то назначил своим ведомым. Да знать не судьба. Перетряхнули эскадрильи, перевели туда-сюда людей. Забрали молодого во вторую. Как его зовут? Василий, кажется…
— Василий, слетать со мной не хочешь? Я покручусь маленько, потренируюсь, а ты меня прикроешь. А потом, если все нормально будет, может, немецких охотников пуганем…
— Конечно, хочу, товарищ лейтенант!
— Вот и хорошо, разрешение на вылет получено. Готовься, через пять минут жду на взлётке. Парой пойдем. Давай, раскочегаривай аппарат!
Антоха уже запустил и прогрел двигатель. Я был готов взлетать. На взлетной полосе к моей машине пристроился истребитель Василия.
— 17-й, взлет парой, держись метрах в тридцати… Пошли!
Рев мощного мотора, стук шасси по подмерзшей земле, отрыв… Мы в воздухе. Так, как тут мои навыки, сейчас проверим… Высота полтора… два…
— 17-й, оттянись метров на двести и поглядывай. Я начинаю…
На двух с половиной тысячах я начал куролесить. Отлично! Истребитель все больше и больше меня радовал. Он свободно и легко держался в воздухе, чутко слушался каждого движения ручки. Так, еще вот та-а-а-к, и вот этак… Теперь вверх! Мертвая петля, пике… Скорость! Есть скорость – красота!
— 17-й! Пристраивайся, отойдем за уголок…
Василий подошел поближе и мы, постепенно набирая высоту, пошли на восток. На пяти тысячах навстречу нам прошла девятка Пе-2, без истребительного прикрытия. Наверное, где-нибудь поближе к ЛБС[12] у них назначена встреча с нашими истребителями. Та-а-а-к, а это интересненько… Там, у пешек на маршруте, крутится пара охотников. А что, если…
— 17-й! Подойди ко мне ближе… еще ближе… Смотри на меня.
Я посмотрел на Василия. "Все будешь делать по моей команде. Радио не трогаем. Пешек используем, как наживку… пошли ловить худых".
Два истребителя, связанные незримыми узами, взмыли вверх, в небо, уже меняющее из-за нарастающей высоты свой цвет. "Вася, нужно опять обеднить смесь, уже больше шести тысяч". Воздух разряжен, бензин не успевает сгорать – нужно обеднить смесь… Еще выше.
"Вася, стань еще ближе ко мне. Если все получится – будет всего одна атака. Высоко – рули не эффективны… Один раз бы зайти, и то хорошо… Стрелять будем вместе. Снарядов не жалей – вдруг цапанешь фрица. Ну, пошли еще немного вверх".
Высота уже около семи. "Як" летит, но ему тут, на семи тысячах, некомфортно. Слишком высоко. Мотор "Яка" рассчитан на малые и средние высоты. Нет, он может и на десять тысяч забраться, да как там воевать? Воздух настолько разряжен, что самолет почти не управляется. Он ползает, как пьяный беременный таракан, маневр практически невозможен. Если получится зайти в атаку – у нас будет всего одна попытка…
"Вася, вот они! Заходим. Ближе ко мне, еще ближе. Стрелять по моей команде".
Немцы висели тысячах на шести, в левом вираже, с интересом рассматривая девятку проходящих ниже них пешек. Знаете, как придирчивый и денежный покупатель – немного склоняя голову на бок, холодно и точно выбирает свои покупки за стеклом витрины большого и дорогого магазина: "Это… и вот это, пожалуйста. И во-о-н то, сбоку! Беру! Заверните!"
Сейчас, гады, мы вам завернем! "Вася, товсь! Пошли – плавненько и спокойненько! Не торопись! Держись ближе… ближе держись".
Наша пара истребителей, скользя, как салазки со снежной горки, постепенно набирая скорость, начала сближение с охотниками. Терялась высота, нарастала скорость. Все, уже, наверное, пора… "Что ты делаешь?! Отставить!" Поздно…
Василий, не выдержав моего кажущегося бездействия, начал стрелять. Слишком рано. Лопухов среди охотников нет. Трассы пушки и пулеметов Василия спугнули немцев. Он не попал… Охотники резко встали на крыло и камнем упали вниз, в пике…
"Месс" – цельнометаллический, он легко держит больше 700 километров в пикировании. Мы их не догоним, а будем преследовать – на скорости у нас просто отлетит обшивка крыла. Так еще будет на какой-то серии Яков в следующем году. Придется заводу посылать на фронт бригады рабочих и специалистов для устранения недоделок и брака. Но это еще только будет, а сейчас мы прошляпили атаку… Жаль. Но ничего не поделаешь. Опыта у ведомого маловато. С другой стороны – атаку на пешки мы сорвали. Эти два охотника с одной атаки могли две пешки повредить, если не сбить. Так, что мы, в общем-то, молодцы. Где-то… И как-то.
Поделиться книгой: