Раньше стены в этой квартире были неровно отштукатурены и покрашены в белый цвет. Такой дизайн мне нравился, и я даже хотел сделать что-то подобное у себя. Но, оказалось, что шершавые стены обходятся сильно дороже их же, покрытых идеально ровным гипроком. К тому же, неровности выглядело необычно и вызывало у большинства людей непонимание, они даже порой спрашивали не сам ли хозяин делал ремонт – а тратить деньги хотелось так, что бы восхищались все без исключения…
Так вот: теперь все переменилось. Стены оказались оклеены плёнкой, имитирующей дерево, причем, сделано это было весьма халтурно. Покрытие отставало от стен, образуя уродливые щели и пузыри. Расцветка была странной и аляповатой.
Некоторое время постояв в недоумении я, все же, двинулся. Перемена, произошедшая с квартирой стала для меня теперь интересна чуть ли не более чем сам диван, который, собственно и являлся моей целью.
Проходя мимо ванны, я не удержался и заглянул туда. Изменения коснулись этого места тоже. Ничего из ранее здесь находившегося – сногсшибательной хайтековской сантехники, встроенных стеклянных шкафов – больше не было… Теперь стены оказались покрашеными темно зеленой масляной краской, штукатурка на потолке облупилась. Кое-где виднелись желтые пятна от протечек. Из смесителя тонкой струйкой текла вода; в том месте, куда она попадала, на видавшей виды раковине образовалось коричневое ржавое пятно. Я озадаченно двинулся дальше. Стараясь осторожно ступать среди раскиданных банок и осколков стекла, я дошел до арки, через которую виднелась гостиная. Двинулся туда.
Обстановки гостиной так же коснулись изменения: посередине стоял большей сервировочный стол, которого раньше не было.
За столом сидели люди. Во главе – Виталий Борисович. Остальная компания была мне так же знакома: Косой, Бугай, и два телохранителя. Хотя, судя по поведению, расположить их в плане «конкретной уважухи» следовало совсем наоборот. Телохранители были по виду не в пример конкретнее, чем Косые Бугаи, но имен я их так и не знал…
– Ну что, курва, прорвался? – казалось, что кроме Виталия Борисовича никто тут и пикнуть не смеет. – Чё тут? – Последовало молчание. – Ключ где взял?
– Серега оставил, он на дачу уезжал, просил цветы поливать… – я чувствовал себя скверно; одно дело, меня бы Сергей застал. Тоже было бы неприятно, но эти… тут уж вообще теперь было не понять, что они со мной теперь сделают. Нужно было срочно что-то придумать…
– Он меня зайти просил. На диван посмотреть надо, цвет ему не нравится, так я хотел сам посмотреть, если что поменять… – начал бубнить я непонятное, просто, что бы не молчать.
– Ну, смотри… – как-то неожиданно быстро согласился Виталий Борисович и встал. – Смотри у меня, сука! – Он молча двинулся в сторону, противоположную выходу. Остальные пошли за ним. Я остался в комнате один.
Их поведение сбило меня совершенно: мало того, что они сидели в темноте, не включая света; так еще и скрылись в очень странном направлении. Там, куда они ушли, была кухня. А за ней постирочная. В ней имелся ещё один выход, но вел он на черную лестницу, заваленную кульками с помоями и строительным мусором. К тому же на улицу через него выйти было нельзя: железная дверь была закрыта давно и надолго; ключ от неё был потерян, а вскрыть такой серьёзный замок было всё недосуг. Правда, имелся с этой лестницы ещё проход на чердак. Но для чего таким серьезным людям туда, я и вообразить не пробовал.
Постояв в нерешительности, я уже хотел, было, двинуться дальше, к интересующему меня дивану, но любопытство взяло верх. Осторожно заглянул в постирочную.
Увиденное удивило меня чрезвычайно: там, где раньше квартира кончалась, теперь был длинный коридор с анфиладами арок и дверей. Словно к старой квартире присоединили ещё одну… И произошло это совсем недавно: новые помещения выглядели абсолютно коммунально. На полу валялись пустые картонные коробки, потолок был местами обрушен, обои засалены и потерты, оконные рамы перекошены.
Я осторожно прошел туда, по дороге осматриваясь и прислушиваясь – встретиться с опасной компанией не хотелось. При этом я не мог себе объяснить, что меня туда влекло, и зачем мне все это было нужно. Я не понимал, зачем вообще сюда пришел и гнал от себя мысль, что предпринимаю что-то, видимо, кому-то очень важное и необходимое, но мне решительно не понятное. Словно Зомби, я осторожно продвигался вперед. Заглядывая почти в каждую комнату, которую проходил, я все больше убеждался, что жильцы только что покинули дом. Здесь сохранился еще своеобразный запах, свойственный коммунальным квартирам – смесь кислого с затхлым – вызывающий ощущение безысходности и безнадежности бытия. Мне вдруг пришла в голову странная мысль. Сама по себе покупка соседской квартиры не вызывало у меня никакого удивления. Меня поразило другое: этих помещений; этих анфилад и переходов; этой квартиры – вообще НЕ МОГЛО БЫТЬ! С этой стороны, в которой был сделан проход, находился торец дома! Тут не было и быть ни могло никаких соседей, никаких квартир… потому что за стеной не было даже соседнего дом! Мысль буквально парализовала меня, кожа покрылась мурашками… но я, все же, теперь еще более осторожно, продолжал двигаться вперед. Чувство опасности усиливалось с каждым шагом, что-то витало в самой атмосфере. Мне было ясно уже, что затея кончиться дурно, но я все же продвигался вперед.
Впереди открылся новый переход. Пол пошел под уклон, потолок стал еще выше. Впереди виднелась последняя дверь. Она была приоткрыта. Оттуда шел свет и доносились какие-то чавкающие звуки. Я заглянул в щель и не поверил глазам: сцена повергла меня в шок…
На огромной треноге у дверей стояла фотографическая камера, антикварного вида, с черной гармошкой кожуха и латунным объективом… Около нее суетились Бугай и Косой. По их виду было понятно, что в фотографическом деле они мастера и знают толк. Судя по всему, работали они уже давно и сделали немало снимков. Далее, по центру комнаты стоял большей прямоугольный железный стол, накрытый простыней. У изголовья стояли трое: Виталий Борисович и два его охранника. Последние были одеты в белые санитарские халаты с белыми же головными уборами. По центру – Виталий Борисович, тоже в халате, но без головного убора. В руках у него была страшного вида медицинская пила, которой он что-то деловито пилил. Опустив глаза вниз, я отпрянул – на столе лежало, наполовину уже расчлененное, тело моего бывшего соседа – Сереги. Руки были уже отпилены и лежали отдельно от тела, немного в стороне. В данный момент экзекутор допиливал правую ногу. При этом занятии, Виталий Борисович периодически посматривал в объектив камеры и, гордо выпрямив спину, ослепительно улыбался. В этот момент щелкал затвор. Кровь по специально сделанному желобу стекала в подставленное ведро. Мне стало дурно.
Я открыл глаза и в первый момент не понял где нахожусь. Ощущение дня и ночи было потеряно давно – наручных часов я не носил, будильник остался в сумке; телефон у меня забрали. Может день, может второй, я то стоял, то сидел, прислонившись к стене и безуспешно пытаясь спать. И, хотя я буквально валился от усталости, не спадающее нервное напряжение – я по сути знал, что приговорен к смертной казни – не давало заснуть. Сейчас же я, видимо, вырубился…
Я облегченно вздохнул: приснившееся было, пожалуй, ничем не лучше действительности. Я осмотрелся по сторонам, с сожалением снова констатируя, что выхода нет – даже освободившись из наручников; ломиться сквозь стены не получилось бы ни при каком раскладе.
Время шло. Я снова не мог ни спать не есть, временами проваливаясь в какое-то небытие между сном и явью. Ощущение реальности сдвинулось уже настолько, что мне стало казаться, что то, что со мной случилось и происходит, все, что меня сейчас окружает – это сон; что явь где-то если и есть, то где, я пока не знаю и узнаю ли – это еще вопрос…
И тут я услышал странный звук. Осторожно повернулся, пытаясь определить его характер и направление. Савленные вздохи, перемежающиеся с ударами доносились из стены, у которой я стоял где-то на уровне моей головы.
Я с удивлением ждал развития событий совершенно не понимая причины происходящего и, самое главное, принадлежит ли оно, это происходящее, какому-то сценарию, придуманному с неизвестными целями моими тюремщиками, или же носит другой характер. Я затаился, ожидая любой неприятности.
Вскоре удары стали более явственными; в стене появились трещины. Невнятные возгласы прекратились.
Через некоторое время стена начала вспухать прямо на глазах. Каждый удар словно продвигал что-то неведомое и страшное, стена начала крошиться, словно из-под земли, сквозь огромный слой бетона сюда рвалась, разрушая все на своем пути, какая-то неведомая, нечеловеческая сила. Я оцепенел. «Быть может это снова сон, – подумал я устало, – я, видимо, вижу это в каком-то тупом, немыслимом кошмаре, в который провалился вопреки своему желанию, как в омут и теперь…»
В это время часть стены обрушилась уже не выдерживая натиска неистовой силы. Из отверстия высунулись отвратительные щупальца с утолщениями на концах. Они застыли, как бы рассматривая мое лицо и вдруг, с молниеносной силой ударили меня в висок – все поплыло перед глазами и я без сознания упал на пол…
Уже падая, я вдруг заметил, что на голове напавшего на меня чудовища, кажется, был одет обыкновенный ботинок. Выводов я сделать никаких не успел: больно ударился спиной о батарею, и некоторое время сидел, приходя в себя с закрытыми глазами. Потом, сквозь боль я все же приоткрыл один глаз. И тут же зажмурил его снова – ситуация требовала осмысления. Прямо передо мной из-за слоя густой пыли проступали силуэты зловещих карликов.
«Хрен редьки не слаще», – я решил симулировать потерю сознания до возможного прояснения ситуации. Я помнил из какого-то фильма, что бандиты часто используют лилипутов для особо изощренных пыток. Уж не знаю, что применили ко мне, но цель была достигнута. Появление экзекуторов из-за стены меня полностью деморализовало и я боялся даже вообразить, что может за этим последовать дальше. Я был готов рассказать всё и признаться во всём; даже в том, чего не совершал, и совершать не собирался.
– Конец! – замогильно страшным голосом констатировал самый маленький из карликов и что-то добавил в полголоса, видимо, совещаясь со своими подельниками, как они этот «конец» лучше осуществят. То, что «конец» подразумевался мой собственный, не было сомнений ни на секунду. Мне стало плохо. Я не переносил даже зубной боли. Здесь же ожидалось что-то уж и совсем нечеловеческое… В этот момент под потолком раздался хлопок и, почти сразу же, страшный удар обрушился на мою голову. «Вот они как меня», – мелькнула мысль, и я потерял сознание.
Изящный мужчина в одежде лебедя из балета «Лебединое озеро» стремительно пронесся по сцене, зажигательно делая замысловатые Па. Он словно призывал всех присоединиться к своему искрометному счастью.
Делалось это в совершеннейшей тишине, но скучной сцена не казалась. Сама энергетика момента пронизывала атмосферу и наэлектролизовывала ожиданием чуда. К тому же, танцевал он действительно хорошо.
Через некоторое время к нему присоединился еще один лебедь… Потом еще и еще… Через десяток минут на сцене было с десяток кружащихся в лихом, захватывающем танце мужчин-лебедей. Вдруг все замерло. Все застыло словно по мановению волшебной палочки: лебеди остановились, картина стала статичной.
В это же мгновение на сцену, аккуратно лавируя среди замерших «белых лебедей» вышли мускулистые, крепкого сложения люди, одетые в рабочие комбинезоны. Они вынесли солидного размера наковальню и водрузили ее по центру сцены.
Следом, двое, еще более молодых людей – видимо, подмастерья – вынесли молот и меха. Они встали симметрично, каждый со своей стороны и тоже застыли. Мужчины, доставившие наковальню, скрылись за кулисами. Оттуда же вышел и, неторопливо, вразвалку, приблизился к наковальне настоящий богатырь: огромного роста; косая сажень в плече. Мужчина был одет в азиатский халат в полосочку и немецкую каску времен второй мировой войны. У него была белая, видимо, крашенная, борода и накладные вьющиеся бакенбарды. «Кузнец» – красовалась надпись на футболке, торчавшей из-под халата.
Мужчина по-свойски взялся за молот, картинно замахнулся и тоже замер. С минуту все было неподвижным и, вдруг, после паузы, произошло несколько синхронных, видимо, заранее продуманных одновременных событий: вспыхнул ослепительный, сразу перешедший в стробоскопически мерцающий свет; грохнула громкая бравурная музыка – марш Хачатуряна; белые лебеди возобновили свой энергический бег – лица их сияли от счастья; Кузнец начал что было силы стучать по наковальне, причем, по тому, как вибрировал настил сцены – звука не было слышно из-за орущего марша – стало ясно, что и молот, и наковальня были отнюдь не бутафорские…
– Фигня какая-то. – Заключил компетентно Леха. – Зал там… люди на сцене танцуют… Лабуда.
После падения из вентиляционной шахты приятели оказались за слоем гипрока, которым были покрыты старые кирпичные стены какого-то помещения. Поверхность стен была шершавая и неровная, с большими выступами и нишами. Поэтому строителям пришлось, обшивая гипроком, отступать от основной стены местами на метр. Чего беспризорникам вполне хватало, что бы двигаться и передвигаться. Дело было теперь затем, что бы понять, где они вообще и найти место поспокойнее, что б проломить гипрок и выбраться наружу. То, что светилось вверху и рассыпало полоски света, оказалось вентиляционной решеткой, через которую Леха, стоя на плечах Дрона, сейчас и смотрел.
– Не… тут выбраться не реально… хоть там и темно, выпасут сразу по шуму. Зал большой, народу куча. Представление какое-то – мы что в театр попали? Дальше идти надо. – Леха осторожно слез со спины Дрона и они двинулись вперед.
Уже с полчаса приятели блуждали за слоем гипрока периодически выглядывая наружу через решетки вентиляции. Место, где они теперь оказались они узнали быстро. Это было казино. По своим делам они здесь раньше бывали, но дальше кладовой с продуктами никогда не ходили.
Теперь же они имели возможность узнать, настолько оно было в действительности обширно. Было много зальчиков, переходов и подсобных помещений. В залах играли в рулетку. В коридорах как назло кто-то слонялся или курил. Они старались идти тихо, но пару раз Колян, запутавшись среди проводки, радиаторов отопления и вентиляционных коммуникаций, все же навернулся и, с диким грохотом и матюгами, долго еще барахтался в полной темноте; заканчивалось оба раза внушительными тычками, полученными от Дрона. Пару раз попадались помещения темные и, кажется пустые – но это тоже был не вариант – ломиться не зная куда в планы не входило – а ну как спальня на пять человек окажется, битком набитая бугаями спортивного вида… нужно было действовать наверняка.
Они уже изрядно подустали и хотели было сделать привал, как Леха заметил под потолком очередную решетку вентиляции, на этот раз слабо светящуюся; за ней было тихо. Поднявшись, увидели: пустое помещение, лампа под потолком. Напортив дверь.
– Кажись оно. – Леха почему-то именно сейчас, перед тем как им предстояло изрядно пошуметь, заговорил шепотом. – Ну, чего? Давай, начинаем? – Леха не слезая с плеч Дрона – на высоте гипрок лучше прогибался – начал попеременно то давить, то стучать по стене. Постепенно она поддавалась: сперва появились трещины – листы отставали от креплений. Дальше больше: посыпалось известковое наполнение, и кусак гипрока с треском вывалился наружу. Леха напрягся и, упершись спиной в каменную кладку, изо всех ударил ногами; конструкция не выдержала и он по пояс вывалился наружу. Некоторое время балансировал, пытаясь нащупать ногами опору снаружи. Это удалось, правда опора тут же упала куда-то в сторону («наверное, лесенка прислонена была» – подумал Леха) и он опять потерял равновесие. Однако его центр тяжести уже была за стеной: с грохотом и треском, круша края картона и поднимая известковую пыль, Леха вывалился наружу. Парой ударов дело завершил Дрон; Колян вылез за ним. Пыль тихо оседала и они начали потихоньку различать окружающее. То, что они там увидели не понравилось совершенно. На полу, рядом со стеной, прикованный наручниками к батарее, лежал мужчина среднего возраста. Он, кажется, не дышал.
– Б…, – присел от испуга на корточки Колян. – Конец! – Он оглянулся на остальных и добавил еле слышно, каким-то изменившимся, видимо от ужаса голосом. – Попали! Теперь на нас еще жмурика повесят. Лучше было ментам сдаться… – от нахлынувшего страха он даже забыл добавить свое обычное «в натуре».
Дрон с Лехой переглянулись. Обо понимали, что на этот раз Колян прав. Дело обернулось серьезней не куда. И пути назад уже нет. Леха тут же вспомнил упавшую лесенку и все понял; видно в висок мужику каблуком попал…
По всему получалось, что они пришли сюда, как бы затем, что бы грохнуть этого чувака; теперь же, сделав свое дело, будут линять. – То есть выглядело это для посторонних никак не иначе. И преследовать их теперь будут не два нижних милицейских чина в попытках проверить документ, а какая-то МАФИЯ за убийство какого-то важного заложника! А от мафии, как известно не скрыться. Раздался шорох и приглушенный удар. Троица вздрогнула и повернулась на звук – большей кусок гипрока, висевший под потолком с треском отвалился и, падая вниз, пришелся прямо по голове лежащему у стену мужику.
– Ну, теперь точно конец… – затравленно резюмировал Дрон. Остальные были с ним полностью согласны.
III. Труп?
Мужчина ростом выше среднего, одетый в черную вязанную шапочку, серую куртку и темно синие джинсы, безмятежно озираясь по сторонам, прогуливался. Определение это, правда, не совсем подходило к роду обозреваемых им окрестностей: гулял он по перрону Петербургского вокзала города Москвы.
Он неторопливо шел в одну сторону, затем, дойдя до края перрона, медленно возвращался назад. Он, словно, то ли искал, то ли ждал кого-то, не совсем понимая, с какой стороны ожидать пришедшего.
Тем временем успел придти поезд и встречающие, дружными группками кучкующиеся каждый у своего вагона, ожидали выхода своих родственников, друзей или сослуживцев.
Вокруг, время от времени, раздавались радостные вскрики и все новые и новые чемоданы вливалась в поток, движущийся в сторону вокзала. Мужчина приостановил свое движение, присоединившись к одной из групп и, казалось, так же стал кого-то ожидать. Не простояв, однако, и пяти минут он то ли передумал, толи решил по-другому: он отошел от них и медленно двинулся вместе с потоком людей.
По виду он ничем ни отличался от только что приехавших и никем не встреченных пассажиров. Он шел, как и все, в сторону вокзала, но через некоторое время, кажется, определился еще один его интерес. Он следовал, держась на почтительном расстоянии, но, не упуская из вида, за лысоватым человечком маленького роста и неказистой наружности.
В руках у него был серый дипломат невысокого пошиба. Из одежды – коричневая куртка, черные брюки-дудочки и какие-то заношенные, видавшие виды ботинки. Своим непрезентабельным видом он словно говорил всей толпе – «Я маленький, незаметный человек, до меня никому не должно быть дела…». Однако в смысле конспирации – если конечно так можно было трактовать его внешний вид – он не преуспел. Окружающие выглядели сильно лучше и периодически поглядывали на человечка с интересом и сомнением, как бы не будучи до конца уверены, что он вот только ехал вместе с ними в этом чудесном, презентабельном и популярном ночном экспрессе «Санкт-Петербург – Москва».
Когда вышли на вокзал, обращать внимание перестали: одетых «по-разному» здесь было больше. Человечек, нервно оглядываясь по сторонам, прошел в зал ожидания и сел, иногда поглядывая на часы, словно ожидая кого-то. Затем отошел к газетному киоску и купил журнал. Сел снова, но читать, видимо от избытка и разрозненности чувств, не смог, а только смотрел поверх страницы на проходящих мимо людей, скрываясь таким образом от посетившей его внезапно ажиотации. Впрочем, в отношении большинства людей он был в этом прав: никому не было до него дела. Кроме, пожалуй, одного: высокого человека в серой куртке, который уже долго, с самого прихода человечка в зал ожидания внимательно наблюдал за ним, удобно устроясь в кресле за колонной и, в свою очередь, делая вид, что читает газету.
Этот «делал вид» профессионально. Здесь никто не смог бы даже понять что что-то не так, даже если бы и специально за ним наблюдал. «Высокий» периодически обводил взглядом зал, каждый раз останавливаясь на ком то, словно оценивая его, анализируя. Здесь, чувствовалось, перебиралось огромное количество критериев, прежде чем решить – «не опасен» – и перейти к следующему. Он так же не выпускал из вида входящих и выходящих из помещения, не уделяя, однако, много внимания тем, кто не задерживался. Подозрительного не находилось и «высокий» постепенно успокаивался. Он уже, кажется, на что-то решился, но тут вдруг неожиданное движение спугнуло его и он остался сидеть в кресле.
В зал вошла пестрая компания: несколько стариков и старух живописного вида: в праздничных костюмах, с флагами и транспарантами. Они, очевидно, прибыли в столицу для участия в какой-то акции или уже возвращались с нее. Содержания транспарантов было не разглядеть – их было три, все были сложены, но вдруг один распахнулся, и стало видно: «Слава КПСС!». Старики и старушки поскладировали свое революционное имущество у стены и стали по очереди перебегать к буфету, что бы купить по пирожку. Мужчина спокойно ждал, происходящее не вызвало у него никакого беспокойства. Затем он медленно встал и, подойдя к сидевшему лысому господину, опустился рядом с ним.
– Что интересного пишут? – спросил он, глазами показывая на журнал. Тот как-то странно дернулся, словно его ударило током, но не сильно, и посмотрел на высокого.
– Про первые олимпийские игры, – каким-то деревянным голосом ответил он.
– И, сколько ж там негритят после них в Москве родилось? Сотня? Или две? – продолжал вопросы высокий.
– Тринадцать, – назвав цифру, первый отвел взгляд от соседа и медленно, как бы нехотя пододвинул ногой чемоданчик к тому.
– Спасибо. – Попрощался высокий. Видимо, задерживаться не входило в его планы. Он взял серый чемоданчик, встал и, не прощаясь, удалился.
Выйдя на улицу, он поймал такси и поехал в аэропорт, где взял билет на ближайший рейс в Санкт– Петербург. Перед самым отлетом зашел в туалет. Там он, сидя в кабинке на крышке унитаза, открыл чемодан. Тот оказался наполовину заполнен пачками с деньгами. Сверху лежал какой– то белый клочок. Он взял его и развернул. Там была фотография и несколько слов, напечатанных компьютерным шрифтом. Некоторое время посмотрев на фотографию и пару раз прочитав написанное на листке он поднес листки к зажигалке. Когда все сгорело, пепел отправился в унитаз и мужчина прошел на регистрацию. Через два часа он уже выходил из Пулковского аэропорта в городе Санкт-Петербург.
Бомж Кеша проснулся сегодня не в духе. Он был совершенно раздражен на жизнь – и без того если и бьющую ключом, то в основном гаечным и по голове – а теперь еще и осложненную рядом обстоятельств.
Накануне вечером он совершил проступок даже для него самого не вполне объяснимый и тем самым крайне раздражающий. В «Ночлежке» – месте ночевке лиц без определенного места жительства – где он благополучно ночевал в течение уже более чем полутора месяцев, произошел неприятный инцидент.
Вчера туда нагрянула международная комиссия. Благопристойные на вид господа ходили по «Ночлежке», сердобольно осматривая бездомных, что-то периодически поминая о «правах человека» и «мире во всем мире». Раздавали гуманитарную помощь и щелкали затворами фотоаппаратов. Подошли и к Кеше. Тот же, прибывая на момент в оптимистическом состоянии и желании общаться рассказал им все. И про жизнь, и про добрых риэлтеров, выменявших его трехкомнатную квартиру на целый дом, по их обещаниям – большой и комфортабельный. С джакузи (что это Кеша не знал, но впечатлился очень) и холлом (слово было тоже незнакомым, но уж больно понравилось выражение, с которым его произносил менеджер агентства недвижимости). А на деле дом оказался в Урюпинске, да и то… Когда он туда приехал, выяснилось, что и Урюпинска, как такового уже не существует – на его месте теперь водохранилище… Воду Кеша любил, но не настолько, что бы в ней жить. Так и оказался он опять в Санкт-Петербурге – теперь уже без всего. Но Кеша был человек добрый, в происшедшем никого не винил, а только расстраивался.
И так понравился рассказ иностранцам, что снимали его все по очереди, и в профиль и в анфас. И слова его записывали на магнитофон; а один, важный такой, в очках и с локонами до золотых часов сказал, что эта история «грейт». И впал от этого Кеша в такое возбуждение, так все это ему понравилось – и камеры и свет, и мужик этот с локонами ему и впрямь мужиком показался (потом сказали, что тетка это была) что надо было как-то такую ажиотацию унять. И вышел он на лесенку, покурить хотел. А там, – оба на! Висит на стене аптечка, «ну кто ж её туда повесил, ё мое» – повторял Кеша теперь, вспоминая. И, ясное дело, к чему ажиотация привела… Схватил он аптечку, и, ну текать… Только увидел это кто-то из иностранцев и в крик… Воруют! Воры!!! Сбежались все. Ну и конечно, свои же кореша первыми давай отнимать. «Ты что, чувак», – орут, – «они же нам помогают! А ты, переть!»
В общем такой позор вышел, дальше некуда… Потом кореша рассказали, что из-за этого инцидента гуманитарная комиссия «Ночлежке» за сознательность высший балл поставила и обещала новое финансирование открыть. Вот так… А он теперь без крова остался и вообще стыдно о том поминать…
Правда сейчас, дом он какой-то, вроде ничего, приблудный нашел, хоть и дует везде, но – крыша над головой.
Да вот и поперло наконец: сегодня с утра как встал, так пошел на «исследование». И сразу – повезло. Видать, то ли работал здесь кто-то, то ли забыли какие-то чудики – свисал сверху в лифтовой шахте замечательнейший канат желтого цвета. Кеша, не веря себе до конца, прошел пару этажей вверх. Висит. Поднялся еще на один. «Да она, похоже, до верха, – подумал Кеша. Вверх смотреть было страшно. Вниз уже тоже. – Дальше не пойду, – решил он. – Тут и так… больше не унесу. – Он, поискав, нашел разбитую бутылку и начал пилить. Через некоторое время трос, разрывая своим весом не допиленные волокна, обрушилась вниз.
Мужчина лежал на этой крыше уже несколько часов, но не испытывал неудобств. Теплый спальный мешок на крыше заброшенной стройки в спальном районе – это было даже любопытно: наблюдать за людьми с такой высоты с утра до вечера. Продуктов у него хватит еще на день, что бы справлять нужду здесь есть куча пустых помещений. Тишина. Даже беспризорников нет. Для них тут слишком опасно – все покрыто коркой льда и слишком холодно; из-за близости залива ветра просто непереносимы, тем более, на такой высоте. Сегодня холодный, солнечный день… Он вспомнил, что всегда любил этот район – Васильевский Остров. В нем было что-то своё, неповторимое. Люди, родившиеся здесь, уже никогда не хотели жить в другом месте: несмотря на эти нескончаемые продувающие все, вдоль и поперек ветра, здесь была какая-то особенная свежесть…
Он вспомнил, как еще в детстве, мать водила его в парк, кататься на лыжах. Лыжи он очень любил. А мать – нет. Она была старым партийным работником, из тех, кто всегда готов кого-то куда-то вести и, по возможности, «возглавить» и «доказать»… И была из-за этого в ее жизни какая-то неуловимая «ненастоящесть» – так он в детстве, еще не умея как следует склонять глаголы, определил для себя ее мир: все на показ. Как будто бы то, что она делала, и чему были подчинены ее действия, было не для нее самой; не для сына или родителей, а для кого-то другого, кто смотрит на нее как на актрису, находящуюся на сцене и вот-вот закричит ей «бис». Только никто не кричал, потому что всем, по большему счету, было ни до неё, ни до её семьи никакого дела. Как, впрочем, и до других людей или семей других людей…
Короткое время в таких зрителях пребывал его отец. Однако быстро устал. В театре жить трудно и не очень практично. А ему хотелось семейного уюта: тапочек, обеда и телевизора по вечерам. Ни того, ни другого, ни третьего не предвиделось и не поощрялось – отвлекало от происходящего на сцене…
Все это пронеслось в его голове как-то между делом, ничего не обозначая и не к чему не ведя. Просто, надо было занять себя чем-то. Вот он и думал.
Вдруг происходящее внизу его насторожило. Он сразу прищурил глаза, движения утратили медлительность и стали остро отточенными.
Во двор небольшой двухэтажной постройки, буквой «П» окружавшей двор, в ворота въехали два автомобиля марки «Мерседес». Первый бы очень длинный и приземистый. Второй – джип – видимо, охрана.
Он ловким кошачьим движением подтянул лежащий рядом чехол, открыл его и достал из его недр блестящую никелем и стеклом оптических прицелов винтовку. Быстро приложил щеку к прикладу, что-то поправил в регулировках, но, по всему чувствовалось, что это было «так», «для проверки», и застыл.
Из джипа вышло трое и, озираясь по сторонам, заняли выжидательные позиции. Из первого автомобиля вышел еще один охранник. Он подошел к задней двери и аккуратно её открыл. Оттуда не спеша вывалился высокий человек крепкого телосложения в черном пальто. Охрана окружила его и, внимательно осматриваясь, двинулась к входу в здание.
Мужчина еще раз спокойно вздохнул и замер, глядя в оптический прицел. «Был бы пониже, может бы пронесло», – мелькнула индифферентная мысль и он нажал спусковой курок.
Мужчину в черном пальто словно кто-то толкнул в спину; он вдруг начал падать вперед, налетев на идущего впереди охранника. Тот, еще не понимая в чем дело, пытался его придержать, однако напрасно. Пуля попала в затылок и прошла бы сквозь глазное яблоко. Однако, уже на излете, она столкнулась с носовой перегородкой, да так и застряла там, чуть выйдя наружу… От этого казалось, что один глаз у человека вдруг стал железным и, отливая металлом, то ли грозил кому-то, то ли обещал мстить…
Мужчина быстро бросил винтовку, и, будучи уже давно снаружи спального мешка, отполз назад. Здесь он рискнул чуть разогнуться и двинулся вглубь здания. До оставшихся предметов ему не было дела. И так поймут, что это «заказ». Хоть съешь все эти ружья – явно не несчастный случай. Следов же на предметах не осталось ни одного. Он быстрым шагом прошел к видневшейся в глубине шахте лифта. Механизмов там никаких не было, – она была полностью пуста. За исключением, пожалуй, одного – на его этаже был загодя закреплен тяжелый альпинистский канат. Конец его таял в глубокой темноте шахты. Он быстро закрепил на нем карабин и, не мешкая, начал спускаться вниз. «Один, второй, третий – автоматически считал он отрепетированное заранее движение. – седьм…» На этом месте запланированность действия прервалась. Там, где раньше был трос, теперь сиял распушившимся концом обрыв – мужчина падал теперь вниз, прямо в черную пустоту лифтовой шахты…
Кеша в этот момент как раз заканчивал сматывать, так удачно, во время подвернувшийся трос. «На бутылку, точняк, хватит, – к нему начал возвращаться потерянный было оптимизм. – Веревка хорошая. На такой не то что – белье – машину буксировать можно, если аккумулятор сядет!» В его голове всплыло далекое воспоминание о том, как когда-то, еще до того как он начал пить, у него был старый «Москвич». «Очень хорошая машина – как любил тогда рассказывать Кеша друзьям, – только аккумулятор все время садиться, ну да ничего у меня трос есть!» Тут над его головой раздалось какое-то свистящее шуршание, затем удар, что-то заскреблось, а затем затопало вниз, приближаясь. Кеша вжался в стену, боясь пошевелиться: страшная черная тень неслась прямо на него. Он с ужасом закрыл глаза и обрушился назад, в пропасть…
Человек с трудом успел уцепиться за край шахты следующего этажа – спасли перчатки для скалолазания – все было покрыто льдом. Медленно, концентрируясь на каждом движении мускулов и рассчитывая их исходя из всех видимых обстоятельств, он все же с взобрался на край колодца. Оставалось три этажа. Возобновив быстроту движений, но, оставаясь максимально аккуратным – лед был везде – он спускался вниз. Уже на уровне первого этажа он увидел мелькнувшую в проеме тень. «Концы решили зачистить… – мелькнуло у него в голове. – Что ж не ожидал, господа приятные; разберемся, да не с этой шестеркой а с заказчиком». Он быстро вышел из дома и двинулся к хорошо замаскированному автомобилю. Быстро открыл дверь, завел мотор и, стараясь вернуть утраченное равновесие, рванул к воротам.
Кеша поднялся – оказалось, он упал в проем двери и это, видимо, спасло ему жизнь. Он осторожно выглянул. От дома отъезжал автомобиль черного цвета с заляпанными номерами. «Уходит, спаси господи», – мелькнуло в голове у Кеши, и он перекрестился. Как раз в этот момент из-под автомобиля вырвался, и, как в замедленной съемке, вырос вверх огромный гриб пламени. В стороны полетели части машины: колеса, бампера; машину подняло от удара на несколько метров и опустило вниз уже только ее горящий, оплавленный остов.
«Господи, стах-то какой… – Кеша, казалось, впал сначала в столбняк, но потом, вдруг движимый какой-то силой, прижимая к себе моток веревки, устремился к воротам, – надо скорее, скорее продать… и выпить, а то ведь спать не смогу после такого…». Едва он шагнул за ворота, на голову ему набросили мешок, и сильные руки впихнули тело в багажник мощного джипа. Хлопнула дверь и тот, рыча мотором и рассыпая вокруг гроздья снега, быстро скрылся за поворотом.
Я приоткрыл глаза. Пыль уже основательно опустилась, и я мог лучше осмотреть стоящих передо мной людей.
Первое открытие, которое я сделал благодаря прояснившейся перспективе – это то, что стоящие передо мной страшные карлики таковыми, кажется, не являются. На этот раз я увидел перед собой троих подростков разного возраста, довольно, правда, странно одетых и не на шутку перепуганных. Немного ободрившись, я посмотрел на одного из них повнимательнее. «Да он вроде, бандюган этот, не совсем помер-то… вон, глаза вроде открыл; Вот счастье-то! Только все одно – дело дрянь. Он нас видел – значит найдут они нас, и за что спросить, придумают…»
– Слышь, Леха, – подал голос среднего роста беспризорник. – Живой он вроде? – и выжидательно замолчал.
– Ну, в натуре, оклемался чув, кажись. Не до конца его фанерой мочкануло, – откликнулся самый маленький.
Тот, кого звали Леха, молчал. Я перевел на него взгляд. В голове тут же завертелись его мысли: «Если деру – делу мало чем поможет. Он нас видел. За ним придут: дыру в стене увидят и пиши пропало. Ему нас покрывать резонов никаких. Заложит. Те захотят разобраться, проверить какого нам рожна у их седельца надо было. Через братву по описанию уже сегодня найдут. А дальше – сколько не рассказывай, все одно свидетели… да за нас и спросить некому, искать и не подумают… Плохо дело…»
– Чё делать-то, Леха? – Продолжал поднывать мелкий, – давай линять, что нам тут кантоваться, бабки на кармане, ноги унесем как-нибудь. – А, Дрон? – он повернулся к среднему подростку. Тот не отвечая, смотрел на Леху. Ждал решения.
Поделиться книгой: