Ведьмин пасьянс

— Ну, это они зря… Знаю я статистику — много люду пропадает, в городах даже больше. Не все находятся…

— Вот и он не нашелся и о себе знать не дает.

— Пани Пелагея, давайте я вас так буду называть…

— Какая я пани? Посмотри на мою обстановку. Называй просто — баба Пелагея.

— Николай Николаевич вам уже рассказал, что я журналистка. Приехала собирать материал об оборотнях. Может, что припомните? Наверное, давно здесь живете?

— С самого рождения… В этой самой хате родители мои жили, рано померли. Одна осталась, пока Никодим не засватал и ко мне не перешел жить.

— Неужели не слышали про странные случаи, связанные с волками, оборотнями?

— Это про вовкулаков, что ли?

— Да.

— Ладно, расскажу тебе. Давно это было, через два года после войны — я совсем маленькая была. Появилось в лесу очень много волков — охотники не справлялись, ведь мужиков из армии мало вернулось. Бывало, нападали звери на людей. На сестренку Дениса волк напал, брат бросился к ней на помощь — ему досталось, хорошо, что дед Иван с топором поспел вовремя. Волк и убежал. А сестренку насмерть загрыз. В больнице Денис лежал, выходили. Только малость свихнулся после того. Странные сны ему стали сниться — будто он с волками по лесу бегает. Народ стал волноваться, так как и без того подозревали, что на него не волк, а вовкулака напал. А есть поверье: если человек после нападения вовкулаки останется живым, то сам становится вовкулакой. Родители его съехали отсюда подальше от греха. Вот и все.

— А после того случая разве не было больше нападений волков? Этот край — сплошные леса, наверное, для волков раздолье.

— Уже не припомню, что было, а чего не было. Дениска-то жил по соседству, через одну хату, на четыре года старше меня был, родственником мне приходился. Поэтому случай этот запомнился. А волки после того нападения исчезли, словно их и не было.

— Так это был один волк или несколько?

2. Россия. Воинская часть. Зима. 1987 год.

— То-товарищ с-старший сержант, рота выстроилась. Вас ждет, — отрапортовал, слегка заикаясь, дневальный Степан.

Привстав с койки, сержант Трофимов отработанным жестом завернул ремень дневальному, указав этим, что ремень надо подтянуть. Степан мгновенно отреагировал, затянув его до невозможности, до осиной талии.

— Иду… А ты слетай вниз, дежурного позови. Только мухой — одна нога здесь, вторая там.

Дневальный бросился бегом исполнять приказ.

— Все, земеля. Иди становись в строй. После отбоя закончишь, — велел Трофимов Антону, вставая с койки и поправляя гимнастерку.

Антон не спеша направился к выходу из казармы.

Вскоре выстроившаяся в колонну рота с песней «Не плачь, девчонка…» стала маршировать по плацу вместе с другими такими же поющими «коробками», тревожа морозный воздух солдатскими песнями.

Дежурный по роте прапорщик Самоедов, которого подчиненные, третий взвод, за глаза называли «Людоедовым» за страсть к муштре, то и дело покрикивал: «Четче шаг! Не слышу! Что вы там возитесь, словно навозные мухи! Гавнюки долбаные!» На этот раз прапор удовлетворился лишь тремя кругами, хотя, бывало, счет переваливал и за десяток.

— Не расходиться, сразу становись на поверку! — скомандовал сержант Трофимов, когда солдаты, довольные непродолжительной прогулкой, поспешили в казарму, на ходу растирая уши, прихваченные усилившимся к вечеру морозом.

Солдаты выстроились в шеренгу вдоль длинного помещения, напротив коек в два яруса.

— Рота, сми-и-рно! Товарищ прапорщик, рота построилась на вечернюю поверку! — доложил сержант Трофимов.

— Начинай, — буркнул прапорщик.

— Первый взвод… — Началась перекличка.

Через десять минут сержант Трофимов доложил, что рота построена в полном составе, за исключением: три человека в наряде на кухне, двое в лазарете.

— Вольно! Отбой! — скомандовал прапорщик, и сержант продублировал команду.

Молодые солдаты сразу быстро разделись и забрались на свои койки, как правило, на втором ярусе. Замешкавшегося ожидало наказание — ночная уборка помещений и туалета. Старослужащие не спеша потянулись кто куда.

— Трофимов! Я тут отлучусь на пару часов. Если что — вот на бумажке записан телефон, позвонишь. Будет кто из начальства спрашивать — скажешь, что только вышел на кухню проверить, как там дела. Тебе понятно?

— Не волнуйтесь — все будет в порядке. — Трофимов усмехнулся. Он знал, куда намеревался пойти прапор — к связистке Любаше из штаба полка, жившей неподалеку от части.

— В порядке… — пробурчал прапорщик. — Не дурак, знаю, что у вас сегодня праздник — сто дней до приказа! Шалить будете?

— Только в пределах устава.

— Знаю я вас… Но чтобы без мордобоя, иначе я сам вами займусь!

— Мы что — нелюди какие?

— Смотрите у меня… — И прапорщик ушел.

Через десять минут после его ухода началась потеха. «Салаги» — те, кто прослужил меньше полугода, должны были проползти под целым рядом коек, на выходе развеселившиеся «деды» «прописывали» от души каждому большой деревянной ложкой по заду столько раз, сколько в голову взбредет. Затем «салаги» должны были забраться на свою тумбочку, сто раз прокукарекать — столько дней оставалось «старикам» до приказа о демобилизации — и дожидаться на ней дальнейших указаний.

— Вставай! — Черепанов по прозвищу Черепок рывком стащил с Антона одеяло. Он был коренастым, с широким скуластым лицом и близко посаженными маленькими глазками. Черепок был очень зол на Антона — тот его поставил в самый конец очереди на оформление дембельских альбомов. — Прописываться будешь.

— Оставь его, Черепок! — сказал Трофимов.

— Если он тебе задницу лижет, то это не значит, что он «неприкасаемый». Он — «салага» и ничем не отличается от других салаг. — И Антону: — Вставай, кому я говорю!

Раздалось несколько голосов в поддержку требований Черепанова. Трофимов ретировался — он побаивался Черепка, зная о его скверном характере и о том, что его разжаловали из сержантов за драку.

Антон, приподнявшись на верхней койке, осмотрелся: на тумбочках уже боязливо застыло с десяток фигур в трусах и майках.

— Я спать хочу! — сказал Антон, и когда Черепок попытался схватить его за ногу, второй ногой нанес ему сильный удар в грудь, так что тот упал, ударившись спиной.

Но в тот же момент Антон вместе с матрасом полетел на пол — он не заметил подошедших с противоположной стороны койки помощников Черепка, те и сбросили его с койки. Антон больно ударился коленом, и тут же на него посыпались удары, которые смягчил накрывший его матрас. Боль в колене привела Антона в ярость, которая вызвала дрожь рвущейся на волю энергии, не принимающей во внимание ни логику, ни трезвый расчет — ведь он был один против многих и поэтому заранее обречен на поражение. Заревев, словно бык, он вскочил на ноги, сбрасывая матрас, попал прямым ударом кому-то в переносицу, слабо хрустнувшую под кулаком, и сразу локтем другому в голову, расквасив в лепешку нос. Сильный удар по затылку снова швырнул его на пол, и он увидел, что на него надвигается туша — это был Черепок. Схватив тяжелую деревянную табуретку, он, как пушинку, броском отправил ее нападавшему в голову. Все это произошло так быстро, что Черепок не успел ни увернуться, ни защититься от страшного удара и как подкошенный рухнул на пол. Антон подхватился, на ходу что было силы ногой саданул по голове лежащего без признаков жизни Черепка, под которым все увеличивалась лужа крови. К Антону бросилось несколько человек, но он их мгновенно разметал, орудуя все той же табуреткой. Ярость клокотала в нем, глуша мысли, жалость, чувство боли, здравый смысл. Он не думал защищаться — он нападал, ревя, как зверь, в крови, в изорванной в клочья майке, с бешено вращающимися белками глаз — зрачков не было видно.

Это были не расчетливо-точные удары, как в восточных единоборствах, не бокс, не борьба — звериная ярость была направлена на уничтожение противника, и в ход шло все: голова, руки, зубы, ноги.

— Черепок не дышит! Его убили! — крикнул кто-то, и это остудило дерущихся, но только не Антона.

Он не разбирал, кто перед ним, а лишь наносил удары, топтал ногами. Досталось и Трофимову, пытавшемуся остановить разбушевавшегося художника. В этот момент появился прапорщик, в одно мгновение сориентировался в обстановке и попытался успокоить Антона не словом, а кулаками, имея солидный опыт в рукопашном бою, но вскоре сам оказался на полу с разбитым лицом.

— Одеяла! Набрасывайте на него одеяла, сковывайте движения! — принялся он руководить боем, и вскоре Антон ворочался под грудой одеял и тел.

Связанный по рукам и ногам, он выходил из охватившего его состояния еще целый час, а в это время прапор и сержант думали думу тяжкую — намечалось серьезное ЧП, и его участникам грозили большие неприятности. Итогом боя были серьезные травмы у десятка солдат: у троих были сломаны носы, у двоих разорваны рты, трое получили тяжелые черепно-мозговые травмы и были госпитализированы, причем Черепанов находился в критическом состоянии; еще двое жаловались на боли в груди и были также отправлены в санчасть, а синяков и кровоподтеков было не счесть.

Оставшуюся часть ночи прапор и сержант готовили себе алиби: уговаривали, убеждали, угрожали, просили, обещали блага молодым солдатам — лишь бы о «дедовщине» — неуставных отношениях, издевательствах и в эту ночь, и вообще — те не проговорились дознавателям из военной прокуратуры. Дело обставили так, как будто из-за пустяка возникла драка между Антоном Барановским и Черепановым, а другие солдаты пробовали их разнять и получили свое.

Дознавателю не верилось, что в драке двоих могло пострадать такое количество солдат, он копал, но так ничего и не накопал. Возможно, этому помешали пикники, на которые постоянно приглашал его командир батальона. Комполка и даже комдив были обеспокоены случившимся и сделали все, чтобы этот случай не получил широкой огласки, что могло отразиться на их дальнейшей карьере.

В итоге Антон Барановский получил два года дисциплинарного батальона, Черепанова после выписки из госпиталя демобилизовали раньше срока по инвалидности, прапорщик Самоедов отделался взысканием, а сержант Трофимов так и не получил перед дембелем старшинскую полоску на погоны, как мечтал. Степану Кулькину однажды приснился сон, что он стал «дедом» и «салаги» трепещут перед ним. Проснувшись раньше подъема, он стал считать дни, когда этот сон мог стать явью.

3. Украинское Полесье. Весна. 2005 год

Вдова, очевидно посчитав, что и так много рассказала, пошла на огород. Иванне стало скучно одной в доме, и так как было еще светло, она решила пройтись по селу, поспрашивать людей о том, что ее интересовало. Она вышла на улицу — разбитую грузовым транспортом грунтовую дорогу, сжатую с обеих сторон небольшими хатками. Людей не было видно, только то здесь то там уже начали зажигаться оконца электрическим светом, хотя было еще довольно светло.

Послышался звук мотора, и на улицу лихо выехал мотоциклист, то и дело подскакивая на ухабах. Хотя Иванна никогда не водила мотоцикл, сразу же поняла, что мчаться на такой скорости по этим ухабам мог только самоубийца, которому опостылела жизнь. Иванна прижалась к забору, давая мотоциклисту больше пространства для маневров. И тут произошло то, чего она не ожидала и что ее очень испугало. Мотоциклист эффектно, на полной скорости, на одном колесе, развернулся возле нее, едва не задев. У нее перехватило дыхание, а он уже снимал шлем, открывая мальчишечье лицо, слегка конопатое, с непослушными рыжими вихрами, которые не могла одолеть ни одна расческа.

— Ты как тут оказалась, в этом Богом забытом селе? — улыбаясь, спросил он. — К кому приехала?

— Ни к кому конкретно, — немного сердито ответила девушка, еще не отойдя от испуга после опасного трюка, продемонстрированного этим мальчишкой. — Я журналистка, собираю материал для газеты.

— А я думал, что собирают только грибы и ягоды, — съехидничал мальчишка.

— Ты забыл про милостыню на паперти, — не осталась в долгу Иванна.

— Кто на что учился.

Иванну осенило.

— Вижу, ты разговорчивый — может, мне поможешь?

— Что надо делать? Где копать?

— Я собираю материал про оборотней. Вот и помоги. Может, что слышал или даже видел…

— Про оборотней? Заданьице… — протянул паренек. — Тебя как зовут?

— Иванна. А тебя как?

— Ростислав, а прозвище у меня Ругон.

— Ну давай, колись, Ростик, что у вас происходит странного, таинственного, связанного с оборотничеством.

— Чего-чего?

— Что же ты, такой разговорчивый, сразу сник? Может, забоялся чего-то?

— Да ничего я не боюсь. Не знаю, что рассказывать. Учусь я в колледже в Чернигове, сюда приезжаю бабку с дедом навестить, ребят повидать. Ладно, поеду с ребятами потолкую — может, они мне что расскажут интересного. Потом приеду. Ты где остановилась?

— У вдовы Шабалкиной… Может, будет проще, если я тебе компанию составлю?

— Как хочешь… Цепляйся сзади, за меня крепко держись, и не хнычь, не жалуйся, что слишком быстро еду.

— Люблю езду с ветерком, — беспечно сказала девушка.

Только Иванна пристроилась на заднем сиденье, как мотоцикл рванул вперед, и она инстинктивно крепко схватилась за водителя. Мотоцикл понесся с неимоверной скоростью по узкой улочке, проезжая часть которой вся была в рытвинах, словно после минометного обстрела. Ростик вел мотоцикл виртуозно, ухитряясь объезжать на скорости большие ямы, поэтому то и дело казалось, что они вот-вот столкнутся с деревом, а в следующую секунду влетят в забор, сарай, дом, дровяник. Иванна от страха закрыла глаза, будто надеялась, что так будет безопаснее. Минут через десять, которые показались ей бесконечными, мотоцикл остановился, и она открыла глаза. От пережитого она не сразу пришла в себя, вникла в окружающую обстановку.

Они находились в зоне вырубки. Длинные ровные стволы, уже лишенные ветвей и сучьев, напоминая громадные карандаши, громоздились живописной горкой, а на них отдыхали трое подростков лет шестнадцати-семнадцати.

— Прискакали! Можешь меня отпустить, но если тебе понравилось… — До ее сознания пробился ехидный голос Ростика, и тут она поняла, что все еще крепко прижимается к юноше. Она поспешно отстранилась и соскользнула с мотоцикла.

— Что за телка? — спросил веснушчатый курносый парень с насмешливыми карими глазами, крепкого телосложения, рассматривая ее. По повадкам было ясно, что он лидер этой троицы.

— Я не телка, а журналистка, — строго сказала Иванна.

— Точно — журналистка, Сидор, — подтвердил Ростик. — Собирает информацию про оборотней. Живет у Шабалкиной.

— Напишите про меня! — неожиданно тоненько взвизгнул полный круглолицый парнишка в черной «косухе», вытянувшись во весь свой небольшой рост и скрючив пальцы. — Я оборотень! Сейчас превращусь в волка — спасайся кто может! Журналистку не трону!

— Не смешно, — сдержанно сказала Иванна. — Неумно.

— Перестань, Леший. Это тебе не Танька, — одернул парня Сидор.

— За оборотней гонорар полагается? — подал голос третий парень, неприметной внешности: низкорослый, черноволосый, черноокий, с короткой аккуратной стрижкой и с чересчур бледным лицом.

— Обязательно! Если информация будет того стоить, — туманно пообещала Иванна. — Рассказывай!

— А чего рассказывать? Сама все увидишь, если захочешь. Б одиннадцать выйдешь из дома, сразу за колодцем увидишь тропинку в сторону леса. По ней пойдешь, никуда не сворачивая, а там все увидишь…

— Что именно?

— Все увидишь… что хочешь. Ругон, — обратился он к Ростику, — есть тема — перетереть надо. Оставайся. А журналистку в село Сидор отвезет. Только смотри, много не болтай, а то она такое напишет, что мама не горюй.

Иванна поняла, что ошиблась, — лидером в этой компании был не крупный Сидор, а этот почти хрупкий мальчик.

— Меня зовут Иванна, а тебя как? — спросила девушка.

— Вольф, — коротко ответил парень, повернулся к ней спиной и отошел в сторону, увлекая за собой Ростислава.

— Вольф в переводе с немецкого означает «волк», — вполголоса произнесла девушка и обратилась к Сидору, послушно взявшему велосипед и ожидавшему, пока она строится на раме. — Странное прозвище у вашего товарища — Вольф! Он что — немец?

— Нет. А прозвище как прозвище. Тебя к вдове отвезти?

— Еще рано, да и странная она какая-то.

— Да, с придурью… Это все замечают. Так куда тебя оставить? А то у меня есть еще дела.

— Все здесь деловые, как я погляжу… К школе подвези.

Когда они ехали, Сидор вдруг стал скучным и немногословным, отделывался односложными ответами на все ее вопросы, так что разговора не получилось, да и ехать на раме велосипеда было крайне неудобно, но зато безопаснее, чем с Ростиком на мотоцикле.

В школе, как и предполагала Иванна, оказался Иван Леонтьевич, явно не спешивший домой. Он расположился за столом, на котором прибавились стопка книг, настольная лампа и наполовину полный стакан чая. Учитель был не один, а с тинейджером лет пятнадцати, излишне полным, круглолицым, с почти обязательными здесь веснушками, с прической ежиком. На нем была болоньевая курточка, а в целом он чем-то напоминал мультяшного персонажа Винни-Пуха. Парнишка с интересом уставился на вечернюю гостью.

— Добрый вечер. Извините, но это опять я, — сказала Иванна, заметив, что на лице учителя промелькнуло недовольство.