Герой

Однако хитрец Гром назвал меня. Указывая на меня пальцем, он тяжело возложил другую руку Блондиночке на плечо и спросил, едва скрывая злорадство:

— Неужели вы решили, что я лишу вас такого удовольствия?

* * *

Наш челнок представлял собой два крылышка, хрупкую конструкцию между ними и два новеньких реактора. Кабина и крохотный грузовой отсек были добавлены как будто в последний момент, словно нечто второстепенное. Однако могучая энергия, с которой мы рванулись вперед, вселяла уверенность — по крайней мере, я, не привыкший к рискованным полетам, облегченно перевел дух. Мы были так сильны и так маневренны, что сумели бы избежать любой опасности. Напряжение, чуть было не раздавившее всех нас на командном пункте, отсюда казалось пустяком.

Гром управлял челноком сам, не полагаясь на Искусственный Интеллект; он даже не позволил прозвучать напоминанию о необходимости надеть шлем.

— Посмотрите вниз, — посоветовал он, слегка косясь в мою сторону.

Мы описывали высокую дугу, сложив крылышки. В относительно разреженной атмосфере мы бодро пожирали километр за километром. Подчиняясь инструкции, я глянул вниз, соображая, где может находиться наш дорадо, и помогая своим камерам выбрать наилучшие точки обзора, чтобы запечатлеть всего прожорливого гада, миллиметр за миллиметром. Дракон описывал круги; то, под каким углом располагались его крылья, и неестественный наклон головы свидетельствовали, что ему, бедняге, сейчас очень худо. Обжорство ни для кого не проходит даром.

Я засмеялся нервным смехом.

— Молчание затянулось, — сказал Гром напряженно.

Я начал было живописать то, что вижу, но он резко оборвал:

— Не вы! Блонди! Он все еще жив?

— Жив, — ответила Блондиночка с чувством. — Сердце колотится чересчур быстро, но он еще дышит.

— А его корабль?

— Как раз выходит… Из задницы, прости за выражение.

— Целый?

— Как будто…

Задница у дорадо была будь здоров, размером с целый дом, и обслуживалась самой могучей мускулатурой во всей Солнечной системе, но даже ей было не под силу сокрушить броню, внутри которой томился Родни. Памятуя об этом, я проверил изображение, получаемое камерой в нашей кабине: двое с виду безмятежных мужчин, пристегнутых к мягким креслам так крепко, что нельзя шелохнуться…

По воле случая я как раз смотрел на Грома, когда он вдруг оторвал руку от штурвала и отвесил мне полновесную оплеуху.

— Не думай, что я ничего не знаю!

Я не разозлился, даже не удивился. Сначала я даже не обратил внимания на боль. Потому что меня мгновенно охватил жуткий страх.

Мне платили за то, чтобы улавливать мельчайшие детали в выражении чужих лиц, однако я ничего не предчувствовал, не предвидел, а значит, способен заблуждаться в очевиднейших вещах…

— Зачем ты это сделал? — прорычал юнец.

— Что сделал? — пробормотал я.

Он врезал мне снова, в этот раз сильнее, уже кулаком. И тут же был вынужден схватиться обеими руками за штурвал, чтобы удержать челнок от штопора.

— Не притворяйся! — Он определенно любовался тем, как у меня сочится из носа кровь и пылает от страха лицо. — Я же знаю, что это сделал ты! Искусственный Интеллект не выходит из строя просто так, сам по себе.

Я кашлянул, глотая кровь.

— Нас показывает камера, — предупредил я его.

— Отлично!

Теперь я собственными глазами, а не посредством объектива, увидел, как грозовую тучу снизу доверху пронзает молния.

— Я этого не делал, — ответил я хрипло.

— Тогда кто же? — крикнул он и опять занес кулак, но я тоже сжал кулаки и успел отразить новый удар.

— Не я. И не надейся заставить меня сознаться в том, чего я не совершал.

— А кто?

— Ты сам! И в последней экспедиции ты напакостил — испортил страховые ремни Родни. Только тогда это оказалось напрасно: ему повезло, и тебе пришлось взяться за дело еще раз. Разве не так все было?

Юнец смотрел на меня с ужасом, способным внушить доверие. Впрочем, меня ему было не провести.

— Зачем? — спросил он тихо, но гневно. — Я же его люблю!

— Его женщину ты любишь сильнее, — припечатал я.

Это возымело действие. Как ни был молод Гром и как ни были тяжелы его кулаки, я нащупал его слабое место. Мы стремительно проваливались во влажные глубины Сатурна, а он знай себе щурился, будто боролся со слезами.

— Ты ничего не знаешь. Ничего! — Теперь в его голосе слышалась ярость. Еще немного — и он бы у меня завертелся, как уж на сковородке.

Но тут ворвалась Блондиночка и испортила мне своим вмешательством всю игру.

— Что у вас там творится? — спросила она. — Вы сейчас пролетите мимо!

— Черт! — простонал мой пилот и принялся выводить челнок из пике.

Перекрывая надсадный вой моторов и преодолевая тошноту от перегрузки, я все же умудрился задать вопрос:

— Она помогала тебе пакостить?

Гром менял геометрию наших крыльев, колдовал с моторами. Это не помешало ему переспросить с непритворной болью:

— А тебе она помогала?

Вот негодяй! Он все еще надеялся выцарапать из меня признание…

— А теперь что?! — Я не сразу понял, кому принадлежит этот крик, потому что Андерлолу не были свойственны такие интонации. Потом, с крохотным, но все же опозданием, дорого нам обошедшимся, он завизжал: — Идиоты, он же переворачивается! Чего вы там ковыряетесь? Ослепли, что ли?

Я посмотрел вверх. То есть мы оба посмотрели вверх. На смену взаимной злобе пришла паника. Из черного завихрения бури высунулась разинутая пасть, в которую стремительно засасывало нас — маленьких и беспомощных.

* * *

Подсчитано, что эту сцену видели 20 миллиардов зрителей. Страстная ссора между двумя любовниками одной и той же женщины, прерванная катастрофическим столкновением; двое мужчин, повисших на ремнях, крутивших головами и корчивших немыслимые рожи. Гнев, ступор! И испепеляющий стыд, особенно у молодого пилота, допустившего этот позор. Почти все человечество любовалось выражением страха на лице мужчины постарше — дикие глаза, вылезшие из орбит, а потом бесславный приступ рвоты, отнявший у сцены всякую фотогеничность, зато придавший ей максимальную достоверность.

Зря я позавтракал перед вылетом!

А голос — мой голос, — кричавший никому конкретно не адресованные бранные слова!

И тогда Гром, бросив штурвал, приказал Искусственному Интеллекту:

— Включить управление! Экстренная ситуация.

Двигатели засвистели, затряслись и вдруг стихли. Зрителю оставалось внимать голосу Искусственного Интеллекта, который спокойно докладывал о трудностях и запрашивал инструкции. Камера на обшивке корабля показывала то, что видели мы, то есть практически ничего: чернильную черноту, разделенную надвое мерцающей оранжевой лентой света. Лента находилась в движении, становилась все ярче, приобретала глубину, обрастала подробностями — и зритель вдруг догадывался, что заглядывает в самую пасть дорадо, что ярко-оранжевое нечто — это язык, превосходящий размерами кита и с причмокиванием пробующий утлый челнок на вкус.

— Сейчас он нас раскусит, — предрек Гром.

Но нет, язык вдруг загорелся синим светом, а когда челюсти сомкнулись, обшивка выдержала напор, только отчаянно застонали деформирующиеся крылья. Гром успел прижать их к фюзеляжу, а потом повис на бесполезном штурвале.

— Блонди! — позвал он.

Ответа не последовало. Эфир был наглухо забит помехами. С тем же успехом мы могли бы сейчас попытаться докричаться до другой планеты.

— Проклятие! — простонал Гром.

Я отозвался какой-то совсем неподобающей, жалкой репликой — чем-то вроде «мне очень жаль». Точно не помню и, даже отредактировав звук, не могу разобрать собственных слов. Одно ясно: голос прозвучал виновато. Желая принести хоть какую-то пользу, я задумал вытереть свою рвоту, забрызгавшую всю кабину. Нашел, чем заняться!

Сбросив сгустки полупереваренной пищи на пол, я решился спросить:

— Что теперь?

— Понятия не имею, — сообщил Гром и еще раз неубедительно чертыхнулся, утирая со лба обильный пот и растерянно моргая.

— Может, попробуем стартовать? — предложил я. — С такими двигателями, за такой оболочкой…

— Ни за что! — отрезал он.

— Почему?

Но уже в следующую секунду я сам понял, почему.

— Если мы прикончим птичку, Родни грохнется вместе с ней. А его мне убивать не хочется.

— Мне тоже не хочется его убивать.

— Это хорошо. — И Гром, протирая глаза, уставился на огромный синий язык за прозрачным колпаком кабины. Синева бледнела у нас на глазах, но челюсти, судя по всему, не собирались размыкаться.

— Ну и влипли! — прокомментировал я.

— Что делать? — спросил Гром.

Я шевелил мозгами, надеясь на озарение.

— Ничего страшного, — резюмировал я наконец. — Мы в безопасности. Глотать нас целиком он не собирается, а разжевать нас ему, что называется, не по зубам…

— Надеюсь, что нет!

Какое-то время я сидел неподвижно, потом нашарил перчатку и опять взялся за уборку.

Внезапно пасть чудовища стиснула челнок, как леденец. Давление нарастало ежесекундно, но бронированная капсула пока что сопротивлялась, беспрерывно изменяя форму и источая энергию, сопровождая все это визгом, как на лесопилке в разгар рабочего дня.

— Нет! — простонал Гром.

Я сидел, как истукан, сожалея о своей загубленной жизни.

Вдруг раздался новый звук: не выдержал люк нашего грузового отсека. Потом была высажена дверца, и нас окатило тугой струей водорода и не слишком ароматного дыхания дорадо. Мы поспешно, как положено обреченным, вспоминали ключевые эпизоды своей жизни. Затем Гром взглянул на меня, и я, еще не повернувшись к нему, уже почувствовал этот взгляд, потому что тоже приготовился принести извинения за свою долю вины во всей этой истории.

Голографическая съемка не передает мыслей, но я собирался сделать именно это, клянусь!

А дальше отошла, обдав нас серной вонью, задвижка шлюза, и между нашими креслами протиснулось что-то огромное и страшное. От испуга мы оба подскочили. Но неведомое наклонилось, протянуло левую руку в перчатке, стиснуло Грому плечо и как ни в чем не бывало сказало:

— Ну, парни, как у вас тут делишки?

После этого сценического явления Родни без лишних церемоний запеленал Грома в страховочную сбрую, подхватил под мышки, оторвал от кресла и проговорил успокаивающим, как наркотик, голосом:

— Пора двигаться, ребятишки.

Все, кому это интересно, видели дальнейшее. По меньшей мере по одному разу этим любовался каждый, а чудаки, которым больше нечем заняться, раз по сто, а то и больше.

Но со мной даже им не сравняться. Я просматриваю эти кадры как минимум десять раз в день. Для меня это самые незабываемые события в жизни, наивысшая ее точка. Внезапное появление Родни стало величайшим, счастливейшим сюрпризом в моем существовании. Я помешался от возбуждения: хихикал, пел, издавал разные идиотские звуки. Потом стартовала сигнальная ракета, и черное жерло драконовой пасти опалило сине-белым огнем, на мгновение лишившим меня зрения. А когда я разлепил мокрые глаза, всхлипывая, задыхаясь от едкого дыма и сильно опасаясь за сохранность позвонков, по прозрачному колпаку нашей кабины уже хлестал горячий дождь.

— Как?.. — выдавил я.

— Какая разница? — поморщила Гром, приплюснутый ускорением к переборке. — Я просто чертовски благодарен тебе, старина, за своевременное появление!

Однако Родни не удержался от соблазна и пустился в объяснения. Держа обеими руками штурвал и не забывая про ножную педаль управления крыльями, он начал:

— Я догадывался, что вы за мной прилетите. А где вам было меня поджидать, кроме как у него… под кормой? Вот только момент моего появления оттуда вам было не рассчитать. Вот я и сказал себе: «Родни, от тебя не убудет, если ты подстегнешь события». Вылез я из своего корабля и побрел себе из желудка обратно в драконью глотку. Та еще вышла прогулочка: на каждом шагу — сюрпризы. Вы удивитесь, но у дорадо в утробе оказалось красиво. Даже роскошно! — Он похлопал себя по макушке шлема. — Ваша камера засняла много любопытного. Она цела, чего ей сделается? — Он заговорщически подмигнул мне. — Уж, наверное, вы найдете этому применение. Хотя я понятия не имею, как у вас делаются дела…

Это он поскромничал. Ни один кадр, снятый им внутри дорадо, не пропал даром. В ход пошел каждый нетвердый шаг Родни в булькающей кислоте желудка и склизкой преисподней глотки. При окончательном монтаже я любовно сохранил 200–300 метров безумия, оттенив небывалую отвагу одного позорной нерешительностью другого (Грома, естественно); впрочем, как честный человек, я явил миру и собственную нефотогеничную панику.

* * *

Премьера прошла на Энцеладе, в специально построенном для этого зале. Уже перед третьим коктейлем на послепремьерном приеме мне представили первые восторженные отзывы и прогнозы сборов. Один Титан окупал все затраты и обеспечивал спонсорам прибыль. Даже без колоссальной земной аудитории я прятал в карман добрую сотню миллионов. А в следующие два часа, когда поделка со скромным названием «Родни и дорадо» окажется в земной компьютерной сети, я мог надеяться на миллиард!

Понятное дело, мои спонсоры были в восторге. Они обступили знаменитость, похожие на школьниц, воспылавших влечением к звезде. Но зазнавшийся Родни не уделил им должного внимания, поэтому они перебежали ко мне — поодиночке и попарно, предлагая мне деньги и вдохновляя на новые проекты. Разумеется, с участием Родни — без него теперь никак. Как насчет экспедиции в Северную Зону? Или в эпицентр тайфуна? А лучше всего — опять в Южную Зону, в гости к нашему дорадо.

Чудище оправилось от ран: ротик заживал, на месте вырванного языка отрастал новый. Мы все про него знали, потому что Родни, выбравшись из своего погубленного флаера, нашел смелость и время установить новый зонд. Прибор работал превосходно, исправно сигнализируя нам из глубокой складки у дорадо в брюхе.

— Все просто! — твердили спонсоры, как будто сговорились, закатывая глаза в приступе вдохновения. — Родни, вы, Гром и Блондиночка. Снова выслеживаете дорадо, а дальше у вас полная свобода действий.

— Все так, — барабанил я в ответ, как заведенный. — За исключением Грома: он вручил Родни заявление об отставке. Об этом известно уже несколько недель.