— Ешь и помалкивай, — передразнивает его Юна, но больше не подражает его акценту: он уже не так ее раздражает.
— У тебя есть оливки? — Вкус к оливкам пришел к Юне через третьи руки: она переняла его у Чаймсов, те — у Розали.
— В шкафу. Нет, не в этом, в том, где мой плащ. Там в правом кармане баночка.
— Ты, похоже, весь день таскался по супермаркету, — наскакивает на Бориса Юна, — вот тебе и некогда было заниматься. А маслин у тебя нет?
— Одни зеленые, другие черные — какая разница, содержание жира в них примерно одинаковое. Умасти свой хлеб, детка, всегда умащай свой хлеб.
— Борис, ты и представить себе не можешь, что там за обстановка. Они просто убиты. Клемент прекратил работу над книгой. Ему вряд ли, так он думает, удастся ее закончить, он говорит, что потерял нить. Борис?
— Нет-нет, детка, прошу тебя, никаких разговоров. Сегодня я прохожу селезенку. А селезенка — штука сложная.
— Борис, сколько Кристина пробудет в больнице?
— Пока Чичестер ее не отпустит. Ты, наверное, забыла зубную щетку?
— Не забыла, — говорит Юна упавшим голосом. — Я уверена: в болезни Кристины в первую голову виновата я.
— Ты — не микроскопический организм, солнышко. И тому есть неопровержимое доказательство: у тебя тридцать два зуба. Почисти зубы, детка, и спать, спать, иначе, когда придет пора возвращаться домой, ты не проснешься. Должен поставить тебя в известность: чтобы остаться у меня на ночь, тебе необходимо набрать минимум три килограмма.
Однако стоит ей лечь, как Борис, забросив селезенку, кидается целоваться. Чем несколько удивляет ее: она подозревает, что он не далеко продвинулся в изучении селезенки.
— Не везет так не везет. — Голос у Бориса сел. — Надо же было выбрать в любовницы читательницу адаптированных изданий. Послушай, солнышко, ты читала выхолощенное издание Катулла, эти мерзавцы выкинули из него все самое нужное и в первую очередь самые нужные глаголы. А теперь держи-ка важные части организма вот так вот, — и он целует Юну еще раз. Тут Юна опять удивляется: ей это — кто бы мог подумать — нравится. И до того нравится, что Борис вынужден кончить с поцелуями.
— Тебе надо поспать, детка, иначе ты будешь не вправе сказать, что спала в кровати Органского. Что ж, Юна, — заканчивает он, — как бы там ни было, должен признать — ты обучаема.
— Вот и Мэри с Клементом так говорят, — хвастается Юна, но как-то сокрушенно. — Бедная Мэри. Если Кристину задержат в больнице надолго, Мэри не сдать работу в срок. Доктор Чичестер говорит, что они, пока опасность не минует, должны приходить в больницу каждый день. Мэри это может стоить степени. Какой ужас, и надо же случиться, чтобы Кристина, этот совершенный ангелок, вдруг так захворала. — И они неожиданно для самих себя возвращаются к Чаймсам раньше обычного: до того их огорчает Кристина.
Когда Юна открывает дверь, перед ней предстает жуткая картина. Клемент и Мэри дерутся! У Мэри по левому виску течет кровь. У Клемента рубаха на спине разодрана. Мэри носится из комнаты в комнату, плюет на все, что попадается на пути, Клемент гоняется за ней. Орет, поносит ее последними словами. Мэри плюет на гобелены, мечется от одной полки к другой, плюет на книги. Вытаскивает «Княгиню Казамассиму», рвет из нее страницы пачками. Волосы у нее всклокочены, на зубах пенится слюна.
— К черту, — вопит Мэри, — к черту, я уходила из дому, ты, ты торчал тут…
— Пошла ты, мать ты или кто?
— Бездельник! Псих! Теолог! — визжит Мэри, и лицо ее на миг озаряет прозрение. Крутанувшись, она хватает пачку пластинок, топчет их, однако пластиковые пластинки не бьются, тогда она запускает ими в Клемента, и они осыпают его черным дождем. Клемент вцепляется ей в лодыжки, она опрокидывается. Они катаются, ползают по полу, дубася друг друга, — Клемент плачет навзрыд, руку Мэри бороздят яркие, вскипающие кровью царапины.
— Отлично, вали вину на меня, а ты, ты-то где была, на кого ты ее оставляла — эта девчонка дура, недотепа, у нее ни одной извилины в голове, ты оставляла ее на дубину…
— Вот именно, — орет Мэри. — Я оставляла ее на дубину. На тебя!
Юна так ошеломлена, что теряет дар речи. Передрались! Клемент и Мэри! Само совершенство!
Она выскальзывает за дверь, несется что есть мочи по улице. В свете фонарей видно, как в квартале от нее плетется Борис. Она припускает за ним, бежит, бежит и наконец догоняет.
— Борис! Я хочу вернуться к тебе.
— Юна, иди домой.
— Борис, она там поубивают друг друга…
— Вряд ли. Я минуту-другую подслушивал под дверью, потом заскучал. Ну и ушел. Возвращайся домой.
— Не могу я туда вернуться. Борис, ничего подобного никогда еще не было. Борис, я хочу эту ночь побыть у тебя.
— Юна, я сегодня не настроен пускать жильцов. Возвращайся-ка ты домой к твоим друзьям.
— Борис, — молит Юна, — а разве ты не мой друг? Будь другом — не могу я вернуться туда! Они рехнулись, спятили, дубасят, винят друг друга…
— Друг друга — нет-нет. Ну а вина, вина — да, есть. И они ее сознают. Возвращайся-ка ты домой, Юна, ничего с ними не случится. — Борис печален. — Дай я на тебя погляжу. Губы не накрашены, что ж, как нельзя кстати. Ты почему не красишь губы?
— Не знаю, — говорит Юна. — Мэри тоже не красит.
— У Мэри зубы торчат, ей не пойдет красить губы. А тебе пойдет, — он критически всматривается в нее. Уводит подальше от света, под дерево. И целует иначе, чем прежде.
— А в постели ты меня не так целовал, — недоумевает Юна.
— Иди домой, — стонет Борис, но отпускает ее только через полчаса.
Дома тихо. Повсюду следы разгрома. Чаймсы поджидают ее.
— Наконец-то, — приветствует ее Клемент. — С добрым утром, с добрым утром.
Мэри лежит, уткнувшись лицом в диван.
— Мы вчера видели, как ты вошла. Видели, оба видели.
— Видели, как ты смылась, — говорит Клемент. Подбородок у него вспух, усы заметно поредели. — Вошла и тут же смылась. Мы всё видели.
— Кристина в больнице, а Юна Мейер не находит ничего лучше, как обжиматься ночь напролет с болгарином, — Мэри сипит, ее голос приглушает обивка. Она рывком садится, диванная пружина рявкает басовито на манер фагота.
— Скажу без обиняков, — говорит Клемент. — В открытую, напрямик. Мы, Юна, разобрали тебя по косточкам. Проанализировали все, что ты натворила.
— Проанализировали, что ты собой представляешь.
— Ты — эксплуататорша, — говорит Клемент.
— Эксплуататорша, — говорит Мэри. — Интриганка.
— Мы предложили тебе снять с нами квартиру на паях исключительно ради твоего блага. Чтобы ты развилась как личность и так далее. А вышло, как в «Ученике чародея»[33]. — Клемент злобно зыркает на нее. — Мы и вообразить не могли, что ты все приберешь к рукам.
— А ты прибрала к рукам буквально все.
— Дом.
— Книги.
— Сортир.
— Пластинки.
— Холодильник.
— Ребенка, — говорит Мэри. — Ты вывезла ее гулять в метель, только что не душила, лишь бы заткнуть ей рот…
— Как ты с ней обходилась? — говорит Клемент. — Мы полагались на тебя, а ты, как ты с ней обходилась? Мы тебе верили, а как ты обошлась с нами? Прибрала все к рукам.
Юна не отрывает глаз от пола. В драке диванная подушка разорвалась, по полу катаются облачка ваты — ни дать ни взять юркие мышата.
— Преступное небрежение — вот что это такое, — горько говорит Мэри. — А с чего все началось — с Органского. После того как он стал увиваться вокруг тебя, тебе уже ни до чего не было дела. Говорили же мы: от него добра не жди.
— Он добрый, — говорит Юна. — Если бы не Борис, мы бы так и не узнали, что с Кристиной, и было бы еще хуже…
— А что, может быть еще хуже? — говорит Мэри.
— Брось, зайка, что толку разговаривать с ней по-хорошему. Он настроил ее против нас, вот в чем суть.
Юна потрясена, хоть сама того и не сознает: на губах ее вкус соли. Потом в носу что-то булькает, и она понимает, что плачет, уже давно.
— Поздно спектакли разыгрывать, раньше надо было думать, — говорит Мэри. — Лучше приберись, хоть это-то ты можешь. У Клемента рубашка в клочьях.
— Должен признать, тебе удалось то, чего даже Розали не удалось. Ты — это же невероятно — стравила нас друг с другом. Да по сравнению с тобой Розали святая, не иначе.
Юна заводит руки за спину.
— Знаю, я виновата. Борис уверяет, что нет. Я о Кристине. Но я-то знаю, что виновата, — продолжает она, беззвучно истекая слезами.
— Сопли-вопли! — орет Мэри. — Вот что в тебе хуже всего — смотреть противно, как ты нюни разводишь, мазохизм это чистой воды и больше ничего. До того она смиренная, что от нее тошнит, прирожденная мученица, вечно подставляет шею — садись кто хочешь. Слушай, если рвешься пострадать, — твой дружок Борис тебе это обеспечит.
— Борис добрый! — тупо твердит Юна.
— На него нельзя положиться, — говорит Клемент. — Эти медики, они такие. Знаю я, что тебе от него нужно, но этого не будет. И добра от него, что ты там ни говори, не жди. Мы с Мэри с ходу его раскусили, но ты же умнее всех. Ты нас не слушала. Мы посчитали, что тебе можно помочь, тебя можно спасти, но материал оказался никуда не годный. Ты пропала, Юна. Этот тип на тебе никогда не женится.
— Что заслужила, то и получишь по полной программе, — говорит Мэри.
— Добрый-то он добрый, только до добра он тебя не доведет, — говорит Клемент, и оттого, как ловко он это сказанул, губы его — видит Юна, — растягивает улыбка.
Рано утром Чаймсы уходят в больницу. Юну с собой не берут: говорят, что туда пускают только родителей. Она перемывает посуду, оставшуюся от завтрака, отскребает с дивана кровь Мэри, подметает в гостиной, сгребает следы разгрома в кучу. Пытается читать. Она, похоже, уже лет сто ничего не читала. Но ни одна книга ее не увлекает. Она забредает в кабинет — ищет рукопись Клемента.
А вот и рукопись — под кипой газет на столе, который Клемент смастерил для Мэри из двери ванной. На первой странице стоит:
РАК ОБЩЕСТВА
ДИАГНОЗ
В СТИХАХ И В ГНЕВЕ
Клемента Чаймса,
магистра гуманитарных наук.
Второй страницы нет.
Долгий день тянется уныло. Юна никак не может придумать, чем бы стоило заняться. В шесть часов ей положено встать за прилавок, но куда девать время до шести, непонятно. Она идет к Борису, его, конечно же, нет дома.
Из щели между досками гуськом выползает семейство молодых тараканов и, пригибая длинные усики, подлезает под дверь квартиры. Юна досадует, что у нее нет ключа. Потом досадует, что не может подлезть под дверь, как тараканы. Опускается на пол у квартиры Бориса — ждет, когда он вернется с занятий. В коридоре темнеет, холодает.
— Б-г ты мой, вот явление так явление! — бормочет Борис, обнаружив Юну; вжавшись друг в друга, они добредают до кровати и целуются там день напролет. Юна опаздывает на работу, но она отогрелась, расхорошилась, ее губы, щеки, грудь, руки — такое у нее ощущение — жаркие, желанные. В кармане у нее ключ.
На следующее утро заведующий скобяной секцией делает ей предупреждение за два опоздания кряду: найти продавщицу сейчас не составляет труда, сообщает он.
Чаймсы с ней практически не разговаривают. Пребывают в непонятном расположении духа. По утрам они чуть ли не упархивают в больницу, и никакой тревоги в них не ощущается, напротив, впечатление такое, точно тревожиться им больше не о чем. О Кристине они почти ничего не говорят. Ей лучше, буркают они, определенно лучше. Борис, а он на связи с доктором Чичестером, молчит. Юна приободряется. Похоже, все складывается хорошо, даже не хорошо, а как нельзя лучше. У Чаймсов явно камень с души свалился. Борис, хохоча, валяет ее по кровати. К концу недели ее увольняют, однако, когда она сообщает Чаймсам, что не сможет вносить свою долю за квартиру, они принимают ее сообщение безропотно.
А она говорит с Борисом и все не может выговориться. Говорит, что Чаймсы держатся подозрительно благостно и даже экстатически. День за днем проплывают по больничным покоям, точно новобрачные, планирующие, как провести медовый месяц. Впоследствии сестры говорят, что они все время ходили щека к щеке. Они привлекали внимание и потому, что красивые, и потому, что питались исключительно шоколадными батончиками. Больничные бдения оставляли их не изнуренными, а свежими и лучезарными. Юна вспоминает, что Мэри как-то раз, да нет, не раз превозносила агрохимию: мол, слаборазвитым странам от нее куда больше пользы, чем от сухой юриспруденции. Всплывает в памяти и другое: Клемент часто поговаривал, что хорошо бы поехать в страну, где все исповедуют совершенно незнакомую религию, после чего неизменно корил Юну: как она могла упустить шанс поглубже узнать Турцию и Коран. Вдобавок Мэри вечно томит скука, а Клемента гложет зависть. Они чувствуют облегчение. Рады-радехоньки, что их выбили из колеи. Судьба воспрепятствовала им предаться делу без остатка, и они не отчаиваются. Жажда проблистать не дает им покоя. Они созрели для чего-то неизведанного.
К началу второй недели больничных бдений Чаймсов Юна и Борис становятся любовниками по-настоящему, а в середине той же недели Кристина умирает. При виде ящичка, который опускают в ямку, Юне рисуется собака, хоронящая косточку. На молодом раввине мятый галстук-бабочка. Над могилой он славословит всех студентов и интеллектуалов, которые блюдут заповедь «плодитесь и размножайтесь»: явно это его первые похороны, а после похорон Чаймсы распродают книги и покидают Нью-Хейвен, Юна больше никогда их не видит.
Порой Юне кажется, что она читает про них. Скажем, газетная шапка гласит: «Жена вступила в корпус мира, чтобы в семье воцарился мир»; и в статье рассказывается о женщине, отправившейся в Танганьику, в то время как ее муж остался дома, чтобы без помех написать роман о коррупции в банковском деле; Юна жадно пробегает колонку глазами: ей не терпится узнать, не Чаймсы ли это, но нет, не они. Или, скажем, Юне рассказывают о супругах, которых приняло, как своих, одно индейское племя, и они поселились в резервации, учат старейшин Hochdeutch[34] и стереометрии, и тем не менее и это не Клемент и Мэри. Однажды до нее доносится слух о молодом человеке, который ушел от жены, красавицы брюнетки, работающей в Бирме агрономом, и стал буддийским монахом, тут уж она не сомневается, что это Чаймсы, — загоревшись новыми учениями, они восстали и возродились. Но вот об этих примечательных супругах появляется статья в «Тайме» и выясняется, что они — советские граждане, державшие путь из Пинска.
— Забудь ты о них, — говорит Борис, но куда там.
Юна все ожидает, что Чаймсы вот-вот заявят о себе с газетных страниц, уже овеянные славой.
— У меня осталась их картотека. Что, если они захотят восстановить библиотеку? Карточки им понадобятся.
— От них добра не жди.
— Они то же говорили о тебе.
— Не исключено, что обе стороны правы, но дела это не меняет.
— Ха-ха! — Юна смеется. — Они были неправы в одном. Уверяли, что ты на мне не женишься.
Борис вздыхает.
— В конце концов, тут они не ошиблись.
— Ошиблись, еще как ошиблись. Они что имели в виду — что ты никогда не захочешь на мне жениться.
— А я хочу, Юна, — говорит Борис и просит ее в тысячный — по меньшей мере — раз выйти за него замуж. — Почему нет? Ну почему нет? Не понимаю, почему бы тебе не сказать «да». Юна, ну что тебя беспокоит? Ничего же не изменится, все останется точно так, как сейчас.
— Ты стесняешься, — накидывается на него Юна. — Стыдишься. Все знают про нас — вот что для тебя непереносимо.
— Да, плюс ко всему. Послушай. Давай обсудим все еще раз, договорились? Добро б это только меня не устраивало, так ведь и больницы тоже. Как, по-твоему, примут меня в приличную интернатуру? В первоклассную клинику? Кто меня возьмет? С меня хватит. Юна, давай поженимся.
— И не убеждай меня, что все будет, как есть, — говорит Юна. — Все уже изменилось. Ты сам изменился.
— Но и ты изменилась. Стала глупее. И сварливее. У тебя в голове и подобия мысли нет. Пыль да грязь, больше тебя ничего не занимает.
Поделиться книгой: