Помоги проекту - поделись книгой:
Ты ли это, Ерема?
Я.
Баста. Навоевался, настрелялся, наездился, насмотрелся…»
Выйдя из церкви, Еремеев направился к магазину «Зенит», точнее к велосипедному рынку-развалу, раскидывавшемуся всякий будний день против его витрин. Поглазев на россыпи велосипедных фар, звонков, цепей, кареток, звездочек и изрядно потолкавшись в толпе деловых мужиков, он купил заднее колесо к складному «Аисту» и пару новеньких педалей. Из последних финансовых возможностей наскреб и на кожаное седло, хоть и потертое, но весьма добротное.
Он был очень доволен своими покупками, так как теперь они могли с Тимофеевым докончить сборку второго веломобиля. Первый они продали местному нуворишу за триста долларов. Так что ТОО «Кандагар», которое они зарегистрировали с бывшим майором, имело теперь все виды на жизнь. Тем более, что в перспективе маячил заказ от Союза ветеранов-афганцев и общества инвалидов на разработку гоночной велоколяски для безногих спортсменов по типу той, которую придумал для себя отставной танкист и на которой он лихо крутился, взбираясь даже на ступеньки хотьковской платформы.
Резкий клаксон заставил его обернуться. Из голубого «вольво» ему улыбалась знакомая физиономия — рыжий бобрик, золотые зубы, шрам на подбородке: Цикля!
— Садись, подвезу, гражданин начальник!
Цикля проходил лет пять назад подельником главаря шайки квартирных воров. Под видом циклевщиков они нанимались отделывать полы и «отделывали» квартиру через месяц-другой после окончания работы. За время циклевки снимали слепки с замков… Цикля получил свой «пятак», но вернулся почему-то через полтора года «химии». И вот теперь, надо полагать, в недосиженные годы успел нахимичить на «вольво».
— Подвези, если резины не жалко.
— Резины не жалко. Бензин дорогой. Куда тебя, гражданин начальничек?
— В Богородское… — Еремеев назвал Татьянин адрес.
— Пора бы с двух колес на четыре становиться, — покосился Цикля на сверкающие спицы.
— Дорогой мой, — усмехнулся Еремеев, — человечество еще не изобрело ничего более толкового и полезного, чем велосипед.
— Ну-ну… Ну, а как жизнь вообще, «ничего»?
— Вчера уволился. Сегодня свободен как танк.
— Может, к нам подашься, гражданин начальничек? У нас контора хорошая — банк охраняем. И зарплатой не обижают.
— Не пойду.
— Что так?
— Слава тебе, Господи, настрелялся досыта.
— Ну, вам из погреба виднее… Просю! Как заказывали — Игральная, десять! Если передумаете, звоните.
Цикля сунул роскошную — черное с золотом — визитную карточку: «Начальник службы безопасности коммерческого банка «Модус». Еремеев только головой покрутил: пустили козла в огород…
Татьяны дома не оказалось. Гименей не любит экспромтов. «Значит — судьба», — подумал Еремеев и отправился домой, дождавшись дребезжащего трамвая.
Глава четвертая
СНЯВШИ ГОЛОВУ, ПО ВОЛОСАМ НЕ ПЛАЧУТ
Он никогда бы не подумал, что роковые дни могут начинаться так тускло и буднично, без грозных предвестий и знамений.
Утром встал с привычным нытьем в желудке — язва. Сделал зарядку по упрощенной схеме, сварил овсянку себе и Дельфу — из одной кастрюли, выгулял пса, собрал в рюкзак велодетали и двинулся в метро.
На Ярославском вокзале он втиснулся в последний вагон александровской электрички и простоял в тамбуре, прокуренном, как старая пепельница, почти до самого Хотьково. В эти первомайские дни стояла летняя сушь и лютый зной нещадно донимал пассажиров.
Выйдя из поезда, он с облегчением окунулся в прохладу весеннего елового леса и зашагал по прошитой тут и там узловатыми корнями тропе. Навстречу попался сосед, лесник-пенсионер, с позвякивающими в сумках пустыми бутылками — урожай после праздничных массовок на лоне природы. Огорошил сходу:
— Олег Орестыч, тебе дом спалили! Ночью. Я пожарных вызывал. Приехали, да без воды. Пока в пруду набирали, пока чухались… Ну, кой-чего осталось. Банька осталась, сарай… Так что не обессудь, брат. Такие дела…
Еремеев не поверил ни единому слову, но сердце заныло.
Дом, переживший отца и деда, казался вековечным.
Он прибавил шагу и только теперь почувствовал запах гари, стоявший в лесу. Взбежал на пригорок и глянул в родную сторону. Там, где над зубчаткой еловых макушек всю жизнь вздымалась крутоскатная крыша высокого терема, ничего не было. В привычном месте знакомого с детства ландшафта зияла пустота безмятежного голубого неба.
Наконец он увидел все…
От двухэтажного дома с мансардой и террасой под башенкой остались лишь обугленные стены сруба. Сгорел весь верх, обе террасы — большая под башенкой и малая задняя. Вокруг остова сруба торчали черные мачты обгорелых елей. Весь участок был забросан изломанными, закопченными, истоптанными вещами, которые пожарные успели выбросить из пылающего дома и сами же нещадно затоптали. Мокрые перья из растерзанных подушек облепляли уцелевшие кусты жасмина и сирени, ствол бабушкиной любимицы-рябины и дуба, посаженного дедом в честь рождения сына-первенца.
Казалось, в дом попала бомба, разметавшая все, что в нем было. Еремеев много раз видел такие же жестоко разметанные человеческие гнездовья и в Кабуле, и в Герате, и в Кандагаре. Но то были чужие дома…
Сруб ставили летом семнадцатого года, когда дед в чине поручика пришел с фронта без кисти левой руки. Поднимали дом вместе с братьями на не Бог весть какие мещанские капиталы. Ставили его не как дачу, а именно как дом для оседлой жизни большого семейства. Так и встал он на радонежской земле, отмоленной Сергием, этот рубленый особняк с тремя фронтонами на север, восток и запад — Троица! — с башней-террасой, верандой, глубоким подвалом, высоким чердаком и множеством всяких чуланов, кладовок, антресолей и даже потайной комнаткой, куда складывали при отъездах самые ценные вещи.
С некоторых пор Еремеев понял, что этот дом и есть его родовое гнездо. И чтобы ощутить это ныне вымершее чувство, ему понадобились три года морей, три года Афгана и пол-жизни беспрерывных служебных кочевий.
— Горело-то, горело-то как! — горестно восхищалась соседка-лесничиха. — Огненным столбом все стояло. Аж облака коптились… Под утро и занялось. Слышу сквозь сон, вроде как пальба какая. Tax! Tax! Tax!.. Ну, думаю, опять ивантеевские шалят, с нашими разборка. А то — шифер лопался, ну прямо как из ружей палили…
Он брел по пепелищу, выискивая уцелевшие вещи.
Черный телевизор, в оплывах потекшей пластмассы, смотрел на него черным оком закопченного кинескопа. Это был взгляд сгоревшего Дома. Последние годы Еремеев почитал его за живое существо и даже беседовал с ним вслух под настроение, как разговаривал он и с Дельфом. «Можно жить без жены, — говаривал он друзьям, — но без собаки дом не полон».
Дом… Он, даже мертвый, ловил его взгляд то пустой глазницей выбитой рамы, то черным растресканным зеркалом, прикипевшим к простенку.
Подкова в синеватой окалине висела над провалом входа, не уберегла от беды.
Спекшееся нутро отцовского патефона, оплывшие, как на полотнах Дали, черные блины граммофонных пластинок. Все эти довоенные танго, фокстроты, чарльстоны сплавились в сплошной черный ком вечной немоты. Ржавая от огня рама сгоревшего велосипеда-долгожителя. С девятого класса и по сю пору гонял он на неизменном «Урале». Сгорели стойкие пластилиновые солдатики в коробке.
Сгорело бабушкино подвенечное платье.
Сгорела отцовская парадная фуражка, которую на похоронах прибивали к крышке гроба.
Сгорел старинный приемник деда — ламповый в тумбообразном деревянном корпусе: хрустнул под ногой динамик, прокричавший в сорок первом про войну.
Он подобрал из дымящихся еще угольев ослепший цейссовский бинокль — дедовский трофей с первой германской.
Долго смотрел на вскипевший термометр.
Лики икон преобразились в черные угольно-растресканные доски.
Сгорели мамины портреты, рисованные ее женихами и тайно хранимые за подложками рам прабабушкиных и прадедушкиных дагерротипов, которые тоже превратились в пепел.
Из-под груды недосгоревших книг он вытащил мокрую флотскую шинель с погонами лейтенантской младости, обгоревшими, словно в корабельном пожаре. Там, в отсеках подводной лодки, его хранили от огня бабушкины молитвы.
Огонь — одна из ипостасей смерти, смерти скорой и всепожирающей.
Сгорело все, сгорело прошлое, сгорела память предков, сгорели вещи, хранившие нежный запах детства и аромат юности, тепло бабушкиных рук и материнской груди…
Сгорели письма и дневники.
Сгорели мамины вышивки болгарским крестом и школьные портфели, курсантские конспекты и семейные фотоальбомы. Сгорела вся та рухлядь и весь тот хлам, который периодически вывозился из московских квартир — на дачу, и дороже которого, когда он исчез, ничего не осталось…
Сквозь шок ужаса к сердцу прокрались первые змейки боли. Олег тихо застонал.
Кто-то обнял его за плечи… Тимофеев.
— Не надо ни к чему привыкать, старик. Даже к собственным ногам, — притопнул он протезом. — Россию потеряли, не то, что дом. Пошли ко мне… Замоем это дело.
Они медленно побрели в город, на Вокзальную, где жил бывший майор.
«Ну и что, — утешал себя Еремеев, — во все смутные времена гулял по Руси красный петух. И в семнадцатом усадьбы горели, и теперь полыхают… Прав майор, сначала Россию потеряли, а потом и дома».
— Ты хоть можешь предположить, кто поджег? — спросил Тимофеев.
— Кандидатов предостаточно. Толку мало.
— Ты же следователь. Сам себе помочь не можешь?
— Не могу.
— Почему?
— Потому что сапожник всегда без сапог. Я не помню, чтобы в моей практике рассматривалось хоть одно дело о поджоге.
— Поджогов, что ль, не было?
— Сколько угодно. Но когда горят частники, как я, государству это по фигу. У нас частная собственность с семнадцатого года не в чести.
— Опять ты свою белогвардейскую волынку завел, — проворчал Тимофеев. — И как тебя такого антисоветчика в Афган выпустили?
— Врачи шибко нужны были.
— Это точно, — вздохнул Тимофеев. — А дом мы тебе отстроим. Не грусти. Может, у меня останешься?
— Спасибо. Поеду домой.
Ночью накатила бессильная ярость. Мафия бессмертна. Мафия беспощадна. Мафия многоголова. Но, как и всякая гидра, она уязвима, если бороться с ней ее же подлым оружием…
Сейчас он держит руку на горле одной из ее голов. Какая разница, кто ответит ему за сожженный дом — ивантеевские ребята, которых он сажал пять лет назад за разбой, или та черкизовская проходчица. Всем им одно клеймо — мафия. Мафия взяла, мафия и вернет. Он отстроит дом… Они заплатят сполна.
Он знает, как взять с них «капусту». И он возьмет ее. План родился глухой ночью. И утро, которое всегда мудренее вечера, не смогло поколебать ночных доводов. Утро, извечной трезвости утро, вынесло свой вердикт: план реален. Надо действовать.
Глава пятая
ДОЛЖНОСТНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ,
ИЛИ ОПЕРАЦИЯ «МУСОР»
Утро этого решающего дня Еремеев начал с медитации. Он сел поверх одеяла по-татарски и, слегка раскачиваясь, уставился на маячившую в окне серо-голубую башню черкизовской высотки.
«Я сделаю это. Сегодня я сделаю это, — повторял он про себя боевое заклятие. — Я должен это сделать. И сделаю это. Сделаю это, потому что мне очень нужны деньги. Мне нужно много денег, и сегодня я их добуду. Я добуду сегодня много денег. Я начну совершенно новую жизнь. У меня все получится. Я отниму эти деньги у мерзавцев. Они все мне должны. Я верну свои деньги. Я сделаю это. Сделаю!»
Потом отправился в ванную, и ледяной душ закрепил только что принятое решение.
На завтрак выпил чашечку жасминного чая — запах жасмина, как уверяют китайцы, стимулирует работу мозга куда лучше, чем кофе. Еремеев не раз убеждался в этом на собственном опыте. Сегодня, как никогда, нужна была быстрая и четкая реакция.
Выгуляв Дельфа, он направился к дому № 26. Несколько раз обошел его вокруг, изучая подходы к центральному подъезду. Затем поднялся на двадцатый этаж, постоял у двери, за которой жила Табуранская. Засек время и опрометью бросился на лестницу. Он несся вниз, перескакивая сразу через несколько ступенек, делая лихие виражи на лестничных площадках. Где-то между четвертым и третьим этажами от постоянных поворотов у него закружилась голова, но он все же сбежал вниз и посмотрел на часы: стремительный спуск с двадцатого этажа занял семь минут.
Только после всего этого он набрал из будки автомата ее номер.
— Карина Казимировна?
— Да.
— Как вы себя чувствуете?
— Нормально. А это кто?
— Я ваш следователь. Но не тот, который ведет дело о нападении на вас в Шереметьеве. Я следователь ФСК. На вас заведено уголовное дело по факту провоза наркотиков.
— Это полная чушь! Это…
— Не спешите… Все это вы успеете сказать мне в кабинете на допросе. Передо мной на столе лежит ордер на ваш арест. Но дело пока еще на той стадии, когда только от меня зависит, будет оно закрыто или нет. Вы меня понимаете?
— Да.
— Я предлагаю вам деловое соглашение: мне нужны деньги, «капуста» разумеется, «зеленые»… Вы платите, я закрываю дело.
На том конце провода полыхали мучительные сомнения. Даже мембрана стала потрескивать, должно быть, от бури биотоков, разыгравшихся в прелестной головке Табуранской.
— Предупреждаю, — облегчил муки сомнений Еремеев, — наш разговор не фиксируется на пленку. И если бы даже фиксировался, то по нынешним уголовно-процессуальным законам техническая запись его не может фигурировать в качестве обвинительного материала.
Доказательство вот оно, у меня в руках. Черная такая штучка со шнурком. Достаточно будет взять у вас мазок, чтобы идентифицировать микрофлору, оставленную на ее поверхности. Вы понимаете, о чем я говорю?
— Да. Сколько это будет стоить?
— Вот это деловой разговор. Тридцать тысяч.
— У меня нет такой суммы.
— Ваши друзья вам помогут. Ведь фирма не оставит в беде свою верную сотрудницу.
— А где гарантия с вашей стороны?
— Гарантия уже лежит в вашем почтовом ящике. Сходите, посмотрите. Я позвоню через четверть часа.
Поделиться книгой: