Ребята попробовали сорвать несколько цветов, но это им не удалось — они точно срослись своими каменными листочками и стебельками. Да и понятно! Ведь эти «каменные цветы» и «ледяные сосульки» были не чем иным, как сталактитами и сталагмитами, которые обычно встречаются в пещерах известнякового характера. Вода стекает с потолка пещеры, растворяя и унося с собой частицы известняка, затем постепенно испаряется. Известняк остается и, нарастая, образует фантастические фигуры.
Выйдя из пещеры, все долго молчали. Ашот брел, понурив голову. Даже самому себе он не хотел признаться, что не понимает, не может объяснить увиденное. И, чтобы скрыть смущение, он с шумом сбежал в балку:
— Шишки… шишки!
В то время, как ребята обрывали с невысокого дерева, найденного Ашотом, сладкие шишки мушмулы, Асо неспокойным взглядом осматривал северные вершины гор, на которых собирались тучи. Подняв голову, он потянул носом воздух, точно по запаху хотел что — то понять. А воздух внезапно похолодал. Желтые листья на кустах начали жалобно посвистывать, как осиротевшие птенцы. Чувствуя неладное, пастушок поторопил товарищей.
— Скорее, скорее, уже поздно! — крикнул он.
Однако ребята так увлеклись мушмулой, что не обратили внимания на предупреждения Асо. А когда объели деревце, Ашот даже сказал:
— Кто знает, попадем ли мы еще в Барсово ущелье. Давайте-ка поглядим, нет ли здесь еще чего-нибудь.
Асо посмотрел на неспокойно бегавшего Бойнаха, Мальчик понимал, что своим тонким инстинктом собака чувствует перемену погоды. На пастбищах Бойнах всегда играл для пастушка роль барометра. Да и сам Асо предчувствовал приближение бури. Еще раз он предупредил товарищей, но они продолжали бродить по склонам. Впечатлений было столько, что ребята и не заметили, как подошел к концу короткий осенний день и солнце зашло за Большой Арарат.
Сгрудившись, уселись дети на камнях. В лучах заходящего солнца ярко горели их раскрасневшиеся от волнения и свежего воздуха лица. Горный ветер трепал волосы, шевелил черную бахрому на высоком лбу Асо. Как хорошо им было здесь, в широких объятиях природы! Какой это был замечательный отдых!
Все остались довольны сегодняшним днем и благодарны Ашоту — ведь это он показал им удивительное Барсово ущелье!
— Пошли! — скомандовал Ашот. — Пора домой!
Но не успели ребята спуститься на дно ущелья и выйти на тропку, которая должна была вывести их домой, как поднялся ветер, да такой сильный, что пришлось остановиться. Надо сказать, что для того чтобы с Дьявольской тропы скатиться в пропасть, совсем не нужно сильного ветра — хватило бы и слабенького. Значит, надо было переждать.
Ребята присели на каменном карнизе в надежде, что ветру наконец станет скучно дуть и он утихнет. Но он все больше неистовствовал, шумел, ревел, срывал с кустов и деревьев желтую листву, засыпал ею расщелины, трещины в скалах, начисто выметал все склоны и тропинки.
— Освобождает место снегу, — со страхом в голосе сказал Асо, и слова его заронили смятение в сердце ребят.
Ведь кто — кто, а Асо не мог ошибиться!
Несколько минут, проведенных на холодном ветру, показались ребятам вечностью. Скалы, походившие днем, в ярких лучах солнца, на золотые замки, стали мрачны ми, страшными. В ущелье все больше скоплялся тяжелел туман. Выла вьюга.
Стая диких коз выбежала из — за скал и в панике промчалась мимо ребят к выходу из ущелья. Последняя на мгновение задержалась на повороте Дьявольской тропы, оглянулась на потемневшее Барсово ущелье и скрылась за ребром горы.
Даже козы убегали. Это было дурным признаком.
«Если пойдет снег, им придется остаться здесь в плену, в тюрьме, вот почему они и убегают», — промелькнуло в голове у Ашота, и от этой мысли его кинуло в жар.
— Ветру конца не будет! Вставайте, идем, попробуем выбраться, — вскочил он с места.
В эту минуту со скалы сорвался и с грохотом скатился в бездну камень. Со стоном склонялась к земле выглядывавшая из расщелины мохнатая елочка.
— Сядь, — потянула Ашота за полу Шушик. — Сядь, а не то ветер унесет тебя в пропасть.
Но Ашот не сдавался.
— Идем, — упрямо настаивал он. — Возьмитесь за руки, крепко. Так. А теперь идите гуськом.
Ребята с трудом поднялись, вытянулись цепочкой и осторожно пошли. Но, не сделав и двадцати шагов, они остановились. Тут тропинка сужалась, и, чтобы не скатиться вниз, пришлось снова сесть.
Что оставалось делать?
Ашот внимательно оглядел склоны гор. Он искал какую-нибудь подходящую пещеру, где можно было бы укрыться. Однако вблизи ничего не было видно.
— Пошли назад, — сказал он.
Но никто не сдвинулся с места — было страшно подняться… Стало еще темнее. Один неосторожный шаг — к можно стать жертвой разгулявшейся стихии.
Но вот наконец Ашот заметил невдалеке чернеющую в скале впадину.
— Ничего не поделаешь, — сказал он, — придется спрятаться в ней. Вот только как туда добраться? Ждать, пока стихнет ветер?
Но на это, казалось, не было и надежды.
— Идите за мной ползком, — предложил Ашот и сам двинулся вперед почти на четвереньках.
Исцарапав колени и локти, ребята с трудом добрались до впадины и кое-как втиснулись в нее. Впадина оказалась довольно широкой, но не глубокой. Было тесно, неудобно и все же хорошо: сзади и с боков ребят защищали от холодных порывов ветра каменные стены. Одну ночь можно было так выдержать.
— Ничего, ничего, — подбадривал товарищей Ашот. — Потерпим до рассвета и выйдем из ущелья.
Стемнело. Скалы стали совсем черными, жуткими. Их зубчатые верхушки едва выделялись на помрачневшем фоне неба. А внизу чернильным морем лежало ущелье.
Прижавшись друг к другу, ребята сначала немного согрелись, но вскоре камни остыли, и холод, проникая до костей, заставлял ребят дрожать. «Ах, если бы был огонь, жаркий огонь!» — мечтали они. Ведь, оказывается, огонь — это жизнь, без него нет жизни.
Гагик подложил под себя шапку.
— Зачем мне беречь кудри, если в такую трудную минуту они без шапки не смогут согреть голову? — сказал он.
На шапке было теплее сидеть: не так холодил камень.
Хуже всех, пожалуй, пришлось Саркису. Как ни старался он сжаться в комок, ничего не выходило — длинные ноги все время вылезали наружу. «Ах, этот фантазер Ашот! В какую беду вогнал нас!» — с горечью думал он.
И только Асо не думал о себе. Глядя на Шушик, мальчик страдал от мысли, что этой хрупкой, слабой девочке приходится так мерзнуть. Пастушку было не очень холодно. Ведь курды — жители гор. День и ночь проводят они на воздухе и потому всегда, даже летом, одеваются Тепло. Кроме грубой аба, у Асо был и ватник. Ему очень хотелось дать его девочке, но он стеснялся: «Кто их знает, что скажут».
А Шушик была мыслями дома, в своем теплом дворе, где на деревьях маленькими солнцами горели гранаты.
Словно из-за семи морей доносились до нее слова Ашота: «Потерпим немного. Рассветет, встанет снова солнце, и мы вернемся домой».
В полудремотном оцепенении слушали ребята Ашота. Всех согревала одна и та же мысль: скоро, теперь уже совсем скоро они будут дома.
Но, когда после тяжелой, страшной ночи наступил наконец рассвет, дети с ужасом увидели, что с гор несется, зловеще завывая, чудовищная снежная метель.
Значит, правду сказал пастушок Асо: ветер сначала очищает все вокруг, готовит место для снега.
Так начинается в наших горах зима.
ГЛАВА ПЯТАЯ
За одну только ночь, проведенную в Барсовом ущелье, ребята заметно побледнели и осунулись. До самого рассвета они не смыкали глаз.
Когда рассвело, они посмотрели друг на друга, сделали попытку улыбнуться, притвориться беспечными.
— Было довольно прохладно, не так ли? — попытался пошутить Гагик. — Настоящая дача, честное слово! Воздух свежий, чистый. Во всем Барсовом ущелье вы не найдете ни одного микроба!
— Вот как вернемся в село, я вам покажу да… да… дачу! — стуча зубами, пригрозил Саркис.
Когда Ашот вышел из укрытия, метель едва не сбила его с ног. Сухие крупинки снега больно впивались в лицо. Все кругом было окутано непроницаемой белой пеленой.
— Придется подождать, — хмуро объявил он, вернувшись к товарищам. Однако сейчас же, стараясь говорить более веселым тоном, добавил: — Вот так штука! Мой отец, должно быть, все село на ноги поднял, всех выгнал в горы искать нас.
— А моя мама? — вдруг всхлипнула Шушик. — Как она плачет, наверно!.. Неужели мы так и не выйдем отсюда?
— Не останемся, выйдем, не бойся, — уверенно заявил Ашот. — Вот утихнет метель, тогда и пойдем.
Но снег не унимался. Он все шел и шел и к полудню забил все углубления между зубчатыми камнями над обрывом, все сровнял.
Вышел на воздух и Асо. Он посмотрел на бешено крутившиеся над ущельем хлопья снега, в раздумье покачал головой и, поймав на ладони несколько холодных крупинок снега, внимательно осмотрел их.
— Ну, что скажешь? — спросил Ашот, поняв, что пастушок пытается что — то определить по этим снежинкам.
— Долго будет идти, очень долго. И густо. Глубоким будет снег, — тихо, чтобы не слышали остальные, сказал мальчик.
— Ерунда! — пренебрежительно махнул рукой Ашот. — Погляди, ведь снег — то совсем мелкий!
— Вот это — то и плохо: будь он крупным, скорее бы прошел.
В голосе пастушка звучала такая уверенность, что Ашот заметно помрачнел. Кому же, как не пастушку — курду, было знать «повадки» природы?
Когда мальчики снова влезли в укрытие, Шушик тихонько плакала, всячески стараясь скрыть это от товарищей. Ашот, раздраженный тупым упрямством неутихающей метели, прикрикнул на девочку:
— Плакать запрещается, Шушик! Да, да, запрещается. Ты, Шушик, сядь возле Бойнаха. Так. Прижмись к нему спиной. Если спина у тебя будет теплой, не заболеешь.
Все умолкли.
Снег продолжал обильно падать. Не унималась и метель.
В селе ребята никогда не испытывали бедствий, которыми порой грозит природа, не знали ее разрушительных сил. Теперь же, лишенные теплого жилья, одежды, пищи — всего того, что может противопоставить человек наступлению стихии, они сразу ощутили ее жестокость, поняли всю свою беспомощность.
Что козам! Сейчас они спокойно укрываются в своих пещерах, а под вечер выйдут на пастьбу, разроют копытцами снег, найдут влажную, слежавшуюся траву и утолят голод. Зайцы погрызут кусты. Белка откроет свои склады. Медведь заляжет в берлогу и проспит всю зиму. Уснет и барсук: зимой ему не нужно корма. Всем им легко. Все они притерпелись, приспособились к суровости природы. А каково человеку?
Мрачные мысли вызвал в ребятах беспрерывно сыпавшийся снег, и все же надежда пока не покидала их. «Нет, что бы там ни было, но нас найдут», — думали они.
Но ожидания были напрасны. Не утихает метель, и никто не приходит за ними.
День проходил. Снег шел без устали, без передышки. Голод и жажда томили и рождали черные мысли.
Горы окутала мгла. Казалось, давно наступил вечер, но никто не мог сказать, который час: часов не было. Время тянулось изнуряюще медленно.
— Ну, видишь, до чего довело нас твое ухарство? — раздраженно сказал Саркис.
Темный пушок, покрывавший его щеки, поднялся щетиной, и мальчик стал похож на ощипанную курицу.
Ашот, часто выходивший из укрытия для наблюдений за погодой, и так с трудом сохранял спокойствие. Слова Саркиса его взорвали.
— Довольно каркать! — вспыхнул он. — Настоящий мужчина и в буран может попасть, может остаться запертым в горах. А ты? Привык к теплому колхозному складу.
Негодование Ашота было, однако, в значительной мере наигранным. Он пытался заглушить в себе угрызение совести. Что ни говори, а ведь действительно это он своими фантазиями вовлек товарищей в беду.
— Ничего, все окончится хорошо, — успокаивал Гагик. Он был настроен бодрее остальных, однако мысль о том, что они могут оказаться запертыми в ущелье, беспокоила и его.
Один только Асо тихо сидел, прислонившись к скале, и, обняв за шею своего верного друга Бойнаха спокойно смотрел на бушевавшую в ущелье вьюгу. Едва заметная усмешка сквозила в уголках его губ «Ну, снег — и все тут. Ничего особенного! Чего вы голову потеряли?» — казалось, хотел сказать он.
— Что же ты отодвинулась, хушкэ Шушик? Обними Бойнаха, прижмись к нему, он такой теплый, — сказал девочке Асо, и на лице его вдруг вспыхнул румянец, удивительный в такую стужу.
Мальчик отвернулся и вздохнул.
— Эх — эх, где ты, лето? Лето — мать и отец чабана, — пробормотал он, а затем вдруг мягким и приятным голосом запел старую печальную курдскую песню, вынесенную его предками из Турции:
Асо пел, стесняясь, не глядя на Шушик, словно стараясь спрятать от нее свое лицо.
— Сможет дядя Авдал еще денек потерпеть без сахара и табака? — не то всерьез, не то в шутку спросил Гагик.
— Сможет, — отозвался Асо.
— Что ж, раз так — ладно. Завтра мы будем дома, так почему бы нам не доесть то, что осталось?
— Да, давайте доедим, — согласился Ашот. Он достал из сумки сыр и лаваш и разделил все на шесть равных частей — шестая Бойнаху. Асо был глубоко тронут добротой Ашота и посмотрел на него теплым, ласковым взглядом. Природная застенчивость помешала пастушку сказать Ашоту слова благодарности.
Завернув сыр в лаваш так, что получилась длинная трубочка, Асо с аппетитом ел, а Бойнах, мгновенно проглотив свою долю, высунул красный язык и жадно поглядывал на жующих ребят — не перепадет ли ему еще немножко?
Голод был слегка утолен, но соленый сыр вызвал ужасную жажду. Набрав в пригоршни снег, дети стали глотать его, заботливо предупреждая друг друга о том, что снег, есть опасно, можно заболеть.
То ли ветер в ущелье немного утих, то ли после еды стало теплее, но ребятами снова овладела дремота. Веки у всех отяжелели и смыкались. Сказывалась, конечно, и ночь, проведенная почти без сна.
В таком полудремотном состоянии прошло еще часа два. Радостный возглас Ашота вывел ребят из оцепенения:
— Вставайте, метель утихла!
Все вскочили, протерли сонные глаза и первое, что увидели, были груды белого пушистого снега.
Поделиться книгой: