Помоги проекту - поделись книгой:
Это было воспринято с улыбкой и пониманием.
— Вы от Джозефа? Действительно хотите мороженого или... что вам надо?
Мы поддержали бизнес и тем установили контакт. Мы объяснили. Хозяйка отпустила нам три порции, на лице ее не отражалось ничего.
— Поешьте пока.
С мороженым мы вышли на улицу. Я осмотрелся. Несмотря на грузинистое название, окружающее меня место больше всего напоминало поселок в глубинах Казахстана: то ли отсутствием зелени и пыльностью, то ли стоящими без складу и ладу домишками, больше же всего — лицами людей. Из дома с фонарями вышел давешний белый с младенцем на руках.
— Сынишка, — сказал он без вступ ления, — четыре недели.
— Как зовут?
— Эндрю-Аарон -Уильям- и-еще-много-имен, как у шотландцев принято. А вот завтра ему дадут первое индейское имя. В шесть лет — сменят на взрослое. Хопи он у меня, здесь так: раз мать — хопи, значит, и дети из ее племени. Завтра будет церемония.
— А вам можно присутствовать?
— Конечно.
Мы разговорились, не уходя далеко от тем, касающихся жизни племени. Я поинтересовался: с чего это все встреченные мною дети говорят между собой по-английски?
— Да. Это школа. Телевизор еще. Но все владеют своим языком и дома говорят только по-своему. Хопи ведь всего тысяч десять, меньше даже, вот и берегут свой язык. Даже для новых понятий слова изобретают. «Машина», к примеру. «То, что пукает и тогда едет». А ведь как верно?
— А телевизор?
— TV? Что-то, наверное, есть, но я слышу: говорят «ти-ви» и еще что-то гортанное добавляют.
Он постоял немножко с нами, потом — не прощаясь — пошел домой. Муж хозяйки кафетерия, понятно, но отчего и почему решил жить с хопи — не сказал.
От самых дверей он обернулся:
— Жена сказала, что на 2-й месе будут обряды. Туда вас должны пустить. В случае чего — подъезжайте сюда снова.
Он исчез за дверью с Эндрю-Аароном-Уильямом-Пока-Без-Индейского-Имени на руках. Значит, на 2-й месе. Это же предполагал и Джозеф с индейским именем Наста Сива.
Грузинские названия, казахский поселок... Пройденное всегда с нами, и потому — хотим мы этого или нет — оно само приходит к нам в нужный момент, как подпорка тому, что мы видим внове.
Дагестан, и Казахстан, и Грузию я видел куда больше, чем Америку. Эти воспоминания всегда со мной. И не только эти. Четыре мальчика подружились более сорока лет назад на первом курсе географического факультета, и, наверное, желание попутешествовать тоже было тем, что нас объединило. Как выяснилось, на всю жизнь. И не только это желание. Одного уже нет среди нас, второй ждал в Москве (заморской экзотики он видел много), двое — Физик-Математик и я колесили сейчас между третьей и второй месами Страны хопи. И мы были вместе.
То, что ритуалы состоятся на 2-й месе, подтвердил нам приезжий из города Финикса, аризонской столицы. У него имелись свои источники информации: они с женой уже несколько лет навещают резервацию. Он очень серьезно и уважительно относился к хопи, признавая, что из всех племен Северной Америки они относятся к белым и их вере с самым большим недоверием.
Мы договорились встретиться после завтрака у столовой и поехать вместе: они ведущие, мы — ведомые.
— Когда они начнут? — поинтересовались мы.
— До обеда, точно не скажешь.
— А до какого времени?
— Сколько надо.
С шоссе наша экспедиция круто свернула в гору — путь на 2-ю месу. Первая машина отважно вильнула — у нее все колеса ведущие, а мы повторили довольно успешно маневр и по совершенно никакой дороге промчались между подслеповатыми домами — один к одному дагестанские сакли — и у самого обрыва резко встали на пыльной пустой площадке. Ничего. И никого. Посоветовались. Съехали на шоссе, объехали подножье месы и снова взяли вбок и вверх — к дому белого учителя.
Наша записка так и торчала из-под ведра на крыльце. Сосед-индеец развел руками и посоветовал попробовать наведаться на 3-ю месу. Но и там ничего не происходило. Зато шоссе оставалось пустынным: сновавшие вчера по нему хопи, очевидно, уже наслаждались уединением на территории ОД1М.
Пока судили-рядили, аризонец рассказал, что они любят ездить к хопи не только потому, что те так блюдут свою веру и образ жизни. Дело еще и в глубоких библейских параллелях: потоп, первый человек. А знаете ли вы, что у хопи — тот хопи, у кого хопи мать? Это уж совсем ветхозаветные мотивы...
Тем временем мы подъехали к лавке Джозефа: посоветоваться и снять Джейн. Она обещала надеть национальное платье. Джейн вдруг отказалась. Даже Джозеф не смог помочь: не в настроении, что ли. Он виновато развел руками:
— За 20 лет я не научился понимать индейцев до конца. Даже свою жену, — он позвонил по телефону и улыбнулся нам. — Езжайте в «Кафе-мороженое», вас ждут, все в порядке.
Через пыльную площадь мы прошли переулком к тыльной стороне плоскокрыших домов. К одному прислонена была лестница.
— Лезьте сюда. Снимать нельзя, ни с кем не разговаривайте, ничего не спрашивайте.
Крыша легко пружинила под ногами. Все было заполнено людьми (белых почти не было) — все крыши вокруг прямоугольной площади.
А на площади сжатой подковой стояли индейцы. Половина в масках (нельзя спрашивать, по книжке надо посмотреть, по книжке!). Веерами лежали на их плечах перья; ноги в желто-синих мокасинах; к поясам прикреплены по два куска черной ткани: передний — фартуком, задний — полотнищем. С боков трогательно виднелись обычные трусики — белые и голубые.
Головы других скрывали огромные глиняные шары. Спереди и сзади стояли два человека в рубашках с длинными рукавами и в брюках с перьями по шву.
Еще один человек — в цивильном платье, с лицом председателя бурятского колхоза держался чуть поодаль.
Бил барабан. Индейцы топали то одной, то другой ногой и вдруг по очереди поворачивались — с первого до последнего. Это продолжалось долго. Потом в подкову вошли четверо в обычных куртках и джинсах. Мне даже показалось, что один из них — тот белый, сыну которого должны были сегодня давать первое имя. Но нет, не он. Все четверо были индейцами: лица их не скрывали маски.
«Председатель» сыпал к ногам танцоров кукурузные зерна из мешочка. Вокруг площади сидели на лавочках женщины; некоторые с девичьими прическами: два изогнутых диска из волос, скрывающие уши.
В сидящих никакой торжественности не чувствовалось: я бы не удивился, если бы они грызли семечки (или что там грызут индеанки-хопи на посиделках?).
Барабан резко смолк. Индейцы цепочкой тут же ушли по переулку куда-то вниз. Куда? Зачем? На сколько? Спрашивать нельзя. И хотя враждебности не ощущалось, некое отчуждение отделяло нас от толпы на крышах. Люди остались на местах. Остались и мы. Остались и супруги из Финикса. И долговязый белый на противоположной крыше, торчавший среди приземистых хопи, как зубная щетка из стакана.
Через некоторое время индейцы вернулись — уже без глиноголовых и все переодетые. Из-под масок торчали парики из травы. За браслетами на предлоктье — пучки той же травы. На спины свешивались зеркальца или большие раковины. С поясов сзади свисали лисьи шкуры.
Теперь на них были хлопчатые юбки, изукрашенные зелено-красным прямоугольным орнаментом. Под коленями позвякивали погремушки; правая рука сжимала лук, а левая — сухую тыкву на рукоятке. Когда они взмахивали рукой, раздавался сухой треск. Барабанщики вырядились в перепоясанные рубашки, а брюки заправили в высокие сапоги с перьями.
Руки танцоров были раскрашены как перчатки, торсы — как майки тела (опять доступный образ!). Через плечи пересекали красные перевязи — и все, очевидно, имело смысл. Но какой?
Несмотря на наряд, танцоры были хопи, как хопи: приземистые, с кубическими телами без талии и без шеи, с мощными плечами. Но обнаженные их торсы меня поразили: тучные, с многочисленными складками жира. Лишь четверо последних — подростки — выделялись стройными фигурками. Перехватив мой взгляд, Виктор шепнул:
— Типичные бедняки. Бросовая пища. Сидячая работа — все качины режут, — он опасливо оглянулся, хотя в этой толпе никто не мог понять нашего языка.
Распорядитель-«председатель» что-то произнес нараспев, и все стали по очереди поворачиваться, топая левой и правой ногой. Он шел внутри подковы и у каждого сыпал кукурузу. И еще ходила женщина в одеяле и прямом белом платье-рубахе с узорами (но при том в чулках и туфлях совершенно не индейского вида) и тоже сыпала желтые зерна, но — с наружной стороны подковы.
Топ-топ, команда, поворот. Топ-топ, поворот. Монотонно бьет барабан. Это может длиться вечно. Это может вдруг оборваться сейчас.
Наши новые знакомые из Финикса оставались: библейские параллели требовали углубленного изучения и много времени. Мы молча пожали руки.
Надо было торопиться, чтобы, покинув Страну хопи, пересечь земли навахо до сумерек.
Лев Минц
Земля людей: Часовые на Темзе
Это сооружение выглядет как нечто неземное. Дай и не поймешь сразу, что это — то ли рубки каких-то неведомых подводных лодок всплывающих в одночасье, то ли какая-то фантастическая, блестящая металлом саранча присела попить прямо из реки...
Наводнения угрожал Лондону на протяжени многих столетий. Периодически Темза, запертая ветром и морской волной, подтапливала, а то и затопляла целые районы. В наводнении 1928 года утонуло 14 человек, а катастрофическое наводнение 1953 года унесло более 300 жизней в восточной Англии, чудом не достигнув города.
Трудно себе представить масштаб возможного несчастья, ведь если бы не смена ветра, многие густонаселенные городские районы оказались бы под двухметровым слоем воды.
Решение защитить город было принято в 1972 году. На протяжении десятков километров берега реки были укреплены и наращены. В черте города появились высокие каменные набережные. Были построены две плотины, сдерживающие и регулирующие напор воды. Комплекс сооружений стоимостью в полмиллиарда английских фунтов был завершен в 1984 году.
«Thames barrier» — плотина уникальная по своему инженерному решению. В конструкции использован принцип обычного газового крана. Секции плотины крутятся между опор, позволяя перекрывать могучий водяной поток в считанные минуты.
Один раз в месяц плотина закрывает реку на два часа, чтобы специалисты могли убедиться в полной исправности системы, а один раз в год плотина поднимается на сутки, проходя испытание на противостояние мощному напору воды.
Александр Беркович
Земля людей: В Потсдам — к потомкам русских гренадеров
Этот крест я увидел с балкона моих знакомых, проживающих в Карлхорсге очень зеленом берлинском районе, где на тихих дорожках стоят за решетками симпатичные особнячки. Крест был наш, православный, укрепленный на полукруглой башенке, выступающей над домом. Раз крест — значит церковь, и я направил свои стопы к железным воротам, которые охраняли вход в Берлинскую епархию русской православной церкви. Встретил меня мальчонка с собакой.
— Владыки Феофана сейчас нет в городе, а отец Григорий с матушкой (это мои родители) дома, — отвечал отрок по имени Назар на чистом русском, хотя владел и немецким, обучаясь в здешней школе.
Отец Григорий после рабочего дня приустал, возлежал на диване и смотрел какую-то телепередачу, посему с помощью матушки передал меня с рук на руки отцу Михаилу, молодому крепкому парню с ярко-голубыми глазами и русой бородкой, пригласившему меня вначале в церковь преподобного Сергия Радонежского, а затем в рабочий кабинет.
— Жарко! — сказал он, отдуваясь, — не желаете холодненького? Я, естественно, не отказался, и вот мы уже дружески беседуем, попивая баварское пивцо.
— Позвольте представиться — Михаил Рар, эмигрант в третьем поколении (деды — офицеры императорской армии, отступали вместе с Деникиным, затем попали в Латвию, а потом уже оказались в Мюнхене), предки были не чужды журналистике: один из дедушек, Василий Васильевич Орехов, издавал журнал, отец вел религиозные передачи на станции «Свобода», а я, как видите, стал священником. Вас интересуют русские в Германии — мне легче всего прояснить историю нашей церкви, которая здесь начиналась с храмов при дипломатических представительствах, а сейчас действует Святовоскресенский кафедральный собор, сооруженный в конце тридцатых годов при Гитлере, который хотел привлечь на свою сторону русскую зарубежную церковь.
Конечно, мне было любопытно узнать, что первый храм возвели при русском посольстве еще в начале прошлого века, что так называемые «домовые» церкви существовали при резиденциях немецких монархов, которые женились на русских: например в Штутгарте, так как король Вюртембергский был женат на русской принцессе Екатерине Павловне, дочери императора Павла I, или в Веймаре, куда сосватали Марию Павловну.
Но более всего меня интересовала судьба деревень Никольское и Александровка, построенных немцами и названных в честь Николая I и Александра I, где также были возведены церкви.
— Что с ними теперь? — спрашиваю я у батюшки.
— Про них я мало чего могу сообщить, сам ведь недавно из Мюнхена, но советую еще побывать в церкви святых равноапостольных Константина и Елены, в сооружении которой активно участвовал протоирей Алексей Мальцев, основавший также в Германии Святовладимирское братство, наверняка, там больше сохранилось сведений о старых церквях.
И вот, узнав точный адрес этой церкви, я отправляюсь в Тегель. Именно в этом местечке священник Алексей, прибывший в посольскую церковь из Петербургской духовной академии, купил участок земли у крестьянина Яна, на котором заложили кладбище и стали строить церковь, собрав средства в Петербурге и Берлине. Причем взносы делали не только русские, такие как Иоанн Кронштадский, консул Казаринов, иконостас и звон колоколов преподнес в дар известный купец Елисеев, но и немцы, например фабрикант Бергман...
Я иду по главной дорожке кладбища и уже издали вижу, как весело в ветвях голубеет купол церкви Константина и Елены. В силу занятости батюшки Александра, принимающего в притворе немецкого студента, пожелавшего выучиться на православного священника (он уже побывал в России и считает ее своей духовной родиной), я предоставлен в распоряжение матушки Марины.
— Знаете, почему Алексею Мальцеву была ниспослана благостная мысль о создании братства, а затем и строительства церкви? Много русских, отправившихся искать счастья в Америке, теряли работу, так же, как и в Германии, оказывались в безвыходном положении. Сидели без копейки в кармане в гамбургском порту, — рассказывает матушка Марина, всем видом выражая сочувствие попавшим в беду соотечественникам, — вот им-то и помогало братство или устроиться здесь на работу (потом еще прикупили садовый участок, построили дом — и там можно было подработать на питание и одежонку), или вернуться на родину. Так что русских в Берлине было много, нужна была и церковь, и кладбище, иначе православных и хоронить негде было. Конечно, посольские уехали в первую войну, а затем эмигранты стали прибывать.
Вот слева видим белые кресты — могилы членов военного союза рядом военного министра Сухомлинова, отца писателя Набокова. А вот справа, у ограды бюст композитора Михаила Глинки, умершего и похороненного поначалу в Берлине, но затем его прах перевезли в Петербург.
Ближе к выходу — могилы поменьше: здесь участки евреев и немцев, православных — выходцев из России. Среди коренных немцев тоже есть приверженцы православной веры, некоторые поют в нашем хоре (хоть русского и не знают), а мы раз в месяц проводим службу на немецком языке, в кафедральном соборе.
Видите, как все получается в жизни. Матушка Марина провожает меня до калитки, и на прощанье советует:
— Не знаю, стоит ли ехать в Никольское, там лишь один дом, похожий на избу, построенный для Шарлотты, дочери Фридриха Вильгельма III, ставшей женой царя Николая I, а вот Александровку стоит посетить, там наши гренадеры жили, да и церковь — красавица...
После такого напутствия ничего не оставалось, как отправиться в Потсдам, где на окраине находится деревня Александровка. С вокзала пришлось еще ехать на трамвае до Пушкин-аллеи, а там... там я увидел улицу из обычных изб, как у нас бывает в деревнях, единственная, она же главная улица. Правда, пожалуй, дома были повыше, поосновательнее, чем в наших деревнях, хотя у зажиточных хозяев и такие бывают. Кружева резных наличников, окошечки со ставнями, из которых выглядывают гераньки, лишь не хватает петушиного кукареканья, да портят вид стоящие у ворот новенькие авто.
По какому же чудесному повелению возникла такая среднерусская деревенька посреди прусских полей? Конечно же, по царскому, то бишь королевскому, а именно по указу Фридриха Вильгельма III, который строил, правда, не простую деревню, а копию военных русских поселений, выполнявших в свое время важные функции в России, но затем разрушенные.
А вот в Потсдаме такая копия сохранилась до сего дня. Для кого же все-таки она строилась? Вначале меня уверяли, что для петровских гренадеров. Но Петр Великий оставил в Пруссии своих «длинных парней» еще в начале XVIII века, для которых, правда, в городской ратуше Потсдама проводились православные службы. А военное поселение было построено гораздо позже, в начале XVIII века, немецкими строителями. К тому же оно почему-то названо в честь Александра I.
История этого поселения действительно занимательная и довольно долгая. Ошибочных представлений вокруг этого сколько угодно. Даже в новейшем путеводителе «Большое путешествие» утверждается, что в «экзотической русской деревне Александровка стоял войска Александра I» (?!) Какие войска как они могли попасть в Берлин? Словом, комментарии излишни.
Пруссаки участвовали вначале в наполеоновских войнах против России и взяли в Курляндии в плен пятьсот русских. Фридрих Вильгельм III велел отобрать из них солдат, обладающих хорошим голосом и музыкальным слухом. Для хора были выбраны всего 62 русских, которые после бородинского сражения, когда Россия и Германия снова стали союзниками, Александр I подарил прусскому королю.
Но пока тянулась история со строительством колонии, часть солдат пожелали вернуться домой, и в Потсдаме остался лишь 21 певец, да еще, по свидетельству некоторых современников, к ним прибавилось 7 солдат — музыкантов, подаренных русским императором Фридриху Вильгельму III.
Лишь после того, как Николай I женился на дочери прусского короля, тот решил в знак укрепления союза между Романовыми и Гогенцоллернами построить для русских певцов поселение и назвать в честь Александра I, своего союзника в войне против Наполеона.
Хотя избы лишь снаружи походили на деревенские, а внутри все было распланировано по-немецки, бывшие солдаты были довольны и добросовестно исполняли свои обязанности в хоре. А так как парни были отобраны видные, лицом пригожие, то потсдамские фрейлины не устояли перед их чарами и вскоре в деревеньке появилось потомство, которое, как мне объяснили, существует и по сей день.
Чтобы разузнать, кто же остался живых из потомков русских солдат-гренадеров, я отправился к церкви, возвышавшейся на холме и видной отовсюду. Из соседнего с ней дома решительно спускался по скрипучим ступенькам крыльца человек в рясе, которому я передал привет от батюшки Александра и матушки Марины, посему и был принят в его маленьком, но деловом офисе с папками на стеллажах, компьютером и ксероксом на столе.
— Приглянулась церковка-то? — сразу спросил отец Анатолий, — единственный такой храм в классическом русском стиле на всю Европу. Посмотри-ка получше-то, посмотри... Отец Анатолий распахнул окно в сторону церкви и сам стоял и любовался на пять башен-луковок, посаженных на розовый куб в форме андреевского креста с плитами-иконами из вулканической лавы: у западного портала — изображение Христа, у южного — князя и святого Александра Невского, в честь которого и назвали храм.
—Я сам-то из Белоруссии, кандидат физико-математических наук, да вот взялся там храмы восстанавливать, подался в семинарию, — отец Анатолий поправил на груди, сверкнувший золотом на черной рясе, наперсный крест, — то бишь, как говорили прежде, пошел по стопам отца.
Крест этот — его наследство. Направили сюда, тоже не растерялся, с прихожанами и братьями-лютеранами лес валил, пни корчевал, дом отстраивал — вон соседи мебелишку подарили. Из запустения приход вывел — это святое дело и мой долг, но жить здесь, на чужбине, ни я, ни мои сыновья — не желаем...
Отец Анатолий выводит меня на тропу за холмом, на котором остается в солнечном сиянии церковь, и показывает в сторону деревни, где на указателе надпись: «Русская колония». — Да, все в прошлом. Жили-были здесь наши солдатушки — буйные ребятушки, да все вышли, — отец Анатолий лишь махнул рукой и пошел к дому.
Я уже разузнал, что в деревне остались потомки наших солдат, две семьи: Григорьевы и Шишковы, но от русского в них остались только разве фамилии, даже языка совсем не знают (не то что наши староверы в Америке), да и к православной вере, как сказал батюшка Анатолий, совсем не приверженны. Так что заходить в их дома было вроде бы и ни к чему, посему отправился я прямехонько по Пушкин-аллее на трамвайную остановку, чтобы вернуться обратно в берлинский дом.
Поделиться книгой: