Сын Сарбая

Дардаке поскорее снял с головы свой колпак, сунул в него книгу, что дала ему Зейна, и крепко зажал под мышкой.

— Привет, Дардаш! — крикнул всадник. — Глаз и висок у тебя зажили? Мать очень ругала за то, что порвал рубашку? Ты, я слышал, куницу поймал. Правда это? А твой отец почему не едет?

Дардаке ничуть не удивился этому потоку вопросов. Он с радостью смотрел на Чекира: наконец-то появился! Живой, здоровый, веселый.

— А у тебя нигде не болит? Ой, я боялся — думал, умрешь в дороге.

Чекир схватился за гриву лошади, Дардаке взял ее за повод и, подхватив всадника под руку, помог ему спешиться. Этим он показал, что не только не сердится, но рад приезду гостя. Так встречает старик старика, сосед соседа. Во всем, что бы ни делал Дардаке, чувствовалось желание казаться взрослым.

И Чекир подхватил игру: прижав ладонь к груди, поклонился и торжественно помолчал. За руку ребята не поздоровались. И хоть они разыгрывали из себя мужчин, по их смущенным улыбкам можно было догадаться, что оба они жалеют о той некрасивой драке, которая произошла несколько дней назад.

Продолжая быть степенным и по-стариковски медлительным, Чекир отвязал притороченный к седлу узелок-салфетку и расстелил на цветущей траве:

— Прошу тебя сесть со мной. Я хотел встречи и попросил дома сварить мясо ягненка, изжарить боорсóки, а также приготовить свежий сыр эжигéй. Доставь мне удовольствие — бери все, что захочешь, и насыщайся.

Чекир вытащил из ножен острый нож и протянул его рукояткой бывшему врагу. И это означало, что в отношениях между батырами нет больше недовольства друг другом.

Дардаке, который на все время, от обеда до ужина, не получал от матери больше одной лепешки, был смущен и удивлен. При виде таких яств он не мог продолжать игру. Стоял и растерянно улыбался. Улыбку его можно было понять так:

«Ты, Чекир, видать, и богаче и щедрее меня. Не только я, но и все население нашего небольшого молочного аила не могло бы расстелить такой богатый дастархан[21]. Никому у нас, даже больному дедушке Буйлашу, давно не предлагают мяса ягненка. Видно, правду говорят, что люди вашего овцеводческого аила живут лучше нас. Не знаю даже, как мне быть. Если я приму твое угощение, мне положено отдарить тебя так же щедро и расстелить перед тобой завтра не менее обильный дастархан. Сделать этого я еще долго не смогу!..»

Эту длинную речь он не произнес. Чекир понял, какие чувства обуревают Дардаке, и усадил его насильно. Они плотно закусили и потом напились кумысу из нового бурдюка. Слава богу, в последнее время дедушка Буйлаш опять стал ездить на коневодческую ферму и привозить кумыс. Он всегда делился с Дардаке, а теперь вот и Дардаке смог поделиться с Чекиром.

Ребята после этой встречи подружились. Видно, правду говорит дедова присказка: «Джигиты, не сразившись, не подружатся». Теперь что ни день Дардаке и Чекир с нетерпением ждали друг друга и весь день пасли вместе коров и овец. То и дело, сняв рубашки, штаны, оставшись в подпоясанных ремнями трусах, парни, пыхтя и перекатываясь, обливаясь потом, подолгу боролись без злости и ожесточения. Мать-земля подстилала им колышущуюся зеленую мураву, а речка обмывала, ветер сушил их. Чекир в ребячьей борьбе считался среди сверстников непобедимым, но с Дардаке, хотя тот был много моложе, ему почти никогда не удавалось справиться. В нем разгоралось самолюбие, он готов был бороться и час и два — борьба его увлекала до того, что он забывал все на свете.

Как истинные богатыри — батыры, — они каждый раз стремились к полной победе — «противник» должен был просить пощады. Для этого все известные приемы были хороши: и подножка, и толчок в грудь, и перебрасывание через плечо, и сгибание через колено. Оба чувствовали себя великанами Ала-Too из сказки. Они вышли из пещер и преодолели высоченные перевалы, чтобы помериться силами. Коровы и овцы заменяли им толпу зрителей, блеяние и мычание — одобрительные возгласы и призывы к победе.

— Ну, Черный великан, держи! — совал свою руку Дардаке.

— Ты погиб, Желтый великан! — отвечал ему Чекир. Растопырив руки, он брался за пояс одной рукой, а другой хлопал Дардаке по плечу и сильно его тряс.

Так начиналась жаркая схватка, и только полная победа одного над другим могла ее остановить.

Правду сказать, коровы и овцы не очень одобрительно относились к тому, что их смешали. Коровы то и дело отбрасывали рогами овец, а овцы собирались скопом, преграждая дорогу своим противницам. Так пришлось им бороться за пастбище, и в борьбе они вытаптывали лучшую траву, вместо того чтобы пастись. У коров поубавилось молока, овцы начали худеть, но молодые пастухи не хотели этого видеть. Дружба и каждодневные встречи были им дороже. Постепенно коровы с овцами стали привыкать друг к другу — столкновения между ними были реже. Поняв, что коровы сильнее, овцы благоразумно перед ними отступали. Прекратил сопротивление и бесполезную борьбу Чекир. Теперь они чаще сидели и спокойно беседовали.

Но скоро беседы их превратились в споры. Чекир, уже год назад кончивший семилетку, мечтал только об одном — поскорее стать взрослым и получить стадо овец. Учиться он не хотел, книжки не любил. Ему нравились скачки на лошадях, борьба, веселые сборища парней.

— Кем же ты хочешь стать? — спрашивал Дардаке.

— Мой отец чабан, и я тоже буду чабаном, — отвечал Чекир. — Получу стадо и буду пасти, как пасли скот мой дед и прадед.

— А что ты знаешь об овцах, об их питании, о шерсти, о мясе? Умеешь ли ты отличать одну породу от другой и отбирать лучших?

— Будто бы ты много знаешь о коровах! — с обидой возражал Чекир.

— Но я не хочу быть пастухом. Я буду трактористом, поступлю для этого на курсы. Но мне и этого мало — я хочу знать все, что происходит на белом свете.

— Ты просто воображала, — отвечал ему Чекир. — Наслушался учителей и повторяешь их слова.

Как-то раз Дардаке вынул спрятанную под камнем книжку Аалы Токомбаева[22] «Время летит» и предложил Чекиру послушать. Тот неохотно согласился, и Дардаке стал читать громко, с выражением. Скоро он заметил, что Чекир дремлет. Он растолкал его и снова принялся читать.

— Лучше расскажи мне коротко, что там написано. Читать слишком долго, — зевая, сказал Чекир.

— Ну как тебе не стыдно! — воскликнул Дардаке. — Это очень хорошая книжка о том, как мальчик стал художником.

— Я не собираюсь становиться художником, — смеясь, прервал его Чекир, вскочил на коня и погнал своих овец в другое ущелье.

Дардаке очень огорчился. Он думал, что спугнул своего друга и тот больше не приедет к нему. Но утром следующего дня Чекир прискакал как ни в чем не бывало. Когда они уселись, он попросил:

— Читай!

— Но я сегодня не взял книгу, — с искренним сожалением сказал Дардаке.

— Ах, не взял! — Чекир расхохотался. — Тебе просто везет. Я ведь хотел, когда ты начнешь читать, вырвать из твоих рук книгу и поиграть, как тогда с шапкой… — Увидев, как помрачнел Дардаке, Чекир хлопнул его по спине и сказал: — Ладно, ученый друг, не будь таким серьезным. Неужели не понимаешь шуток? Я люблю, когда ты рассказываешь. Расскажи мне что-нибудь интересное.

Польщенный, Дардаке стал думать, чем бы увлечь друга. Он ласково потрепал Чекира по колену и, показав палкой на крутой лесистый склон горы, сказал:

— Хочешь, поделюсь с тобой тайной? Никому не скажешь?

— Пусть я буду псом!

— Видишь тот лес? Я в нем долго пропадал…

— Да что ты? Зачем? Один на один в этой тьме? — Он сделал вид, что изумился и даже испугался. — Там, наверно, очень страшно.

Наивный Дардаке не заметил, что его друг слегка подтрунивает над ним.

— Я там провозился много дней, — сказал он с гордостью. — Может быть, и живут в лесу барсы и медведи, но, если ты занят делом, забываешь об опасности. Ах, как хорошо в прохладном ельнике! Запах такой, что дышишь — не надышишься. И кругом всякая живность. Что-то шуршит, что-то пищит, что-то скачет и перебегает с места на место. Я даже думал, что животные переговариваются на своем языке: «Кто к нам пришел, друг или враг?» Иногда я замирал и слушал. И меня так увлекали все эти шумы, скрипы, шорохи и звериные переклички, что я на время забывал работать.

Тут Чекир по-настоящему удивился:

— Увлекали шумы? Ты, наверно, смеешься надо мной! Что может увлекать в лесу? А что за работу ты там для себя придумал? Ловил зверей? Что поймал, говори скорее!

Он уже знал, что мальчишка добыл капканом горного козленка и куницу, а сейчас ждал, что тот расскажет о каких-нибудь новых успехах. Втайне он завидовал везению Дардаке и надеялся, что тот выболтает ему семейные секреты. Чекир не верил, что Дардаке просто повезло. Он думал, что отец сообщил ему особые охотничьи приемы.

— Поймал, говоришь? — засмеялся Дардаке. — Ловля капканом — разве это работа! Я заготовил дрова, много дров, на каждую семью нашего аила по большущей куче. Я так много заготовил сучьев, корней и валежника, что сам оттуда не могу вывезти. Сегодня-завтра приедет мой отец, и тогда мы пригоним сюда рабочих быков и будем два или три дня грузить и вывозить…

— Ну да! — Чекир, поблескивая своими заячьими глазками, вскочил на ноги. Что-то его увлекло, он, казалось, готов был сию же минуту бежать в лес. — Как тебе это пришло в голову? Э, да ты, наверно, все врешь!

Дардаке, ударив его ребром ладони под колено, заставил снова сесть.

— Слушай, слушай. Это чистая правда. Ты бы видел — я на каждой куче оставил бумажку с фамилией той семьи, для которой делал заготовку.

— Как это так? Неужели ты для кого-то старался?

— Когда я очень уставал и мне уже не хотелось работать, я подгонял себя тем, что говорил: «Эта куча — для вдовы Мамбета, хромой Шаир, а эта — для Кулипы, у которой шестеро ребятишек, она никогда не сможет сама набрать себе дров…»

Чекир расхохотался:

— А для меня, своего лучшего друга, ты не заготовил ни одной кучи?

— Для тебя? — Дардаке смутился. — Но мы с тобой в то время еще не были друзьями. И… и ты ведь сильный, молодой, здоровый, ты сам можешь заготовить…

— Эх, ты! — воскликнул Чекир. — Совсем шуток не понимаешь. Уж не думаешь ли, что и правда жду твоей помощи? Ты удивляешь меня все больше. То поучаешь, то вслух читаешь книжки, а теперь подаешь мне пример хорошего отношения к людям. Если б я умел писать в газету, обязательно расхвалил бы тебя в статье.

Дардаке опять не мог решить, шутит Чекир, трунит над ним или действительно его хвалит.

Он не скоро это узнал. На следующий день приехал его отец Сарбай, и Дардаке долго не ходил в горы, не пас коров и не встречался со своим другом Чекиром.

ГЛАВА IV

— Что это они все пристают к тебе, не дают покоя? — говорила Салима-апа, стаскивая с мужа сапоги; она уже согрела воду в тазу, чтобы помыть ему ноги. — Смотри, как ты исхудал, отощал! Провались эти коровники, на них у тебя ушло чуть ли не все лето. Дело пастуха — откармливать скот на джайлоо, а не месить глину для кирпичей. Смотри-ка, сколько царапин и ссадин у тебя на ногах! Теперь тебе будет трудно ходить босиком по горам, а сапог разве напасешься…

Сарбай, осунувшийся, утомленный долгой дорогой, сидел полуразвалясь, опираясь спиной на кучку одеял. Он наслаждался отдыхом, ворчливой лаской жены, чистым горным воздухом. То и дело он бросал взгляд на возмужавшего сына. Дардаке скромно сидел в сторонке, делая вид, что читает книгу. Мальчик ждал случая поговорить с отцом, но сейчас был доволен уже одним тем, что отец здесь, с ними, вся семья в сборе. Еще не было ничего сказано о его охотничьих успехах, о том, как он пас скот.

Вытерев мужу ноги, Салима-апа поднялась, вылила воду из таза и, остановившись у дверей юрты, снова начала ворчать:

— Да ты весь иссох, сердечный мой! Наконец-то ты приехал. К твоему возвращению я припасла кое-что. Смотри-ка, смотри — вот нога козленка, пойманного нашим охотником. Дардаке поймал, а жена твоя берегла кусочек… Если бы не моя бережливость, разве нашлось бы чем тебя угостить!

Салима вытащила из дальнего угла загородки, где были сложены у нее кухонные принадлежности и запасы, ляжку козленка, совсем маленькую, кривую, как корень арчи. К ней она прибавила два больших куска вяленого мяса, сохраненные бог знает с какого времени и спрятанные в мешке с толокном.

— Будь спокоен, муж мой Сарбай, жена твоя не даст тебе голодать. Поживешь с нами — сразу помолодеешь и округлишься. Видел бы ты, как поправились коровы на сочном пастбище! Твой сын не опозорил твоего имени, все им довольны…

Говоря так, Салима быстро и ловко разожгла огонь под казаном. Присев на корточки, она замесила и раскатала на доске тесто и острым ножом стала резать лапшу.

— Вот сварю сейчас бешбармак и накормлю тебя до отвала. Сразу и раздобреешь, и наберешься сил.

Сарбай натянул на ноги домашние мягкие ичиги, глаза под косматыми бровями поблескивали, ноздри втягивали уютный запах кизячного дыма, смешанный с ароматом вареного мяса. Котел кипел вовсю. Сарбай то и дело подкручивал усы, вытирая незаметным движением набегавшую слюну. Да, все предвещало отдых, поправку и безмятежную жизнь в кругу семьи, но…

Сарбай невольно вздохнул:

— Ох-хо-хо!

Салима-апа сейчас же откликнулась:

— Что такое, хороший мой? О чем ты думаешь?

Сарбаю не хотелось портить жене настроение, поэтому он сказал, что, вздыхая, выпускает из себя усталость. На самом же деле ему предстояло рано утром возвращаться в кыштак — везти туда айран. Таково было распоряжение председателя. А разве мог Сарбай противиться слову начальника?

«К тому же председатель прав, — думал он. — Ведь я и сам, строя коровник, испытал на себе, как тяжело работать на солнцепеке, не получая ни айрана, ни кумыса. Стоит сделать несколько глотков живительного напитка — сразу прибывает сил. К тому же чувствуешь, что о тебе кто-то заботится». Да, по собственному опыту знал Сарбай, как косцы, сноповязальщики, возчики волокуши и поливальщики с тоской поднимают лица в сторону гор, ожидая, будто от самого аллаха, помощи от тех, что наверху. Ведь летом в кыштаке почти не остается дойного скота, и молоко получают одни лишь малолетние. Живущие высоко в горах, на молочной ферме, забывают о тех, кто работает в жаркой долине. Тут, в аиле, столько молока, что хватает и телятам и ребятам, а женщины порасторопнее, вроде его жены, успевают даже делать сузьму[23]. Стоило Сарбаю войти сегодня в юрту, как Салима поднесла ему пиалу свежего айрана из сузьмы.

«Так нечего и вздыхать, — сказал себе, повеселев, Сарбай. — Если сыты жена с сыном, надо и людям помочь. Вот только отдохнуть бы денек-другой…»

Пока он раздумывал в полудреме, Салима всыпала в казан лапшу. Дразнящий запах мясного навара распространялся теперь с такой силой, что трудно уже было сохранять спокойствие и приличное равнодушное выражение лица. Сарбай вскочил на ноги:

— Ой, жена! Забыл, совсем забыл. Молодой доктор, тот, что лечил нашего Буйлаша, просил передать ему, а заодно подарил и нам немного чесноку. В кооперативе редко бывает, тот, кто работает, не успевает получить, а больницу снабжают аккуратно. Вот посмотри — наверно, не меньше килограмма хорошего крупного чеснока перепало на нашу долю, а старому Буйлашу вдвое больше.

Салима радостно всплеснула руками. Приняв из рук мужа мешочек, она бросила в бешбармак несколько долек, а мешочек подвесила на стенку юрты.

— Давай я отнесу дедушке Буйлашу тот чеснок, что ему прислали, — сказал Дардаке.

— Что ты, разве так можно! — воскликнула мать. — Туда, наверно, и без того донесся по ветру запах бешбармака. Если ты сейчас пойдешь…

Сарбай понял жену не так, как она хотела. Улыбнувшись, он перебил ее:

— Какая же ты, байбиче, хорошая! Ветер и правда летит в сторону юрты старика. Было бы грешно не позвать аксакала и не угостить его горячим мясным блюдом…

— Ну конечно! — слегка скривившись, сказала Салима. — Такую благословенную пищу нельзя есть одним. Пожалуй что, животы разболятся.

Но Сарбай сделал незаметный знак Дардаке, и тот пулей вылетел из юрты, забыв даже мешочек с чесноком. Мать не успела его удержать. Она хотела было сказать, что не ради чужих людей отказывала себе в мясе все это время, но сдержалась и, передернув плечами, разостлала в женской половине юрты коврик — ширдак…

…Обе семьи за дружеской беседой хорошо пообедали. Старый Буйлаш погладил живот, сытно рыгнул и, глянув искоса на блюдо, край которого остался нетронутым, произнес:

— Да будь благословенна твоя трапеза, дорогая Салима! Дай тебе бог, чтобы дастархан твой никогда не оскудевал. Пусть в доме этом не убывает довольство и счастье. Аминь!

Он благословил хозяев и погладил свою бородку, после чего застыл, сложив руки на груди и полуприкрыв глаза, что служило признаком особого благоволения и означало, что он молит аллаха о покровительстве всем сидящим.

Салима радостно ответила:

— Да исполнится все, что вы сказали, аксакал! — И, обратившись к Сайраш, показала пальцем на остаток еды: — Давай доедим это.

Сайраш, которая успела уже вытереть руки салфеткой, сложив щепотью пальцы, взяла немного теста, захватив и кусочек мяса:

— Ракмат тебе, джене. Ты необыкновенно радушна и щедра. Я учусь у тебя хозяйничать. Твоя запасливость меня изумляет. Я купила зимнего ягненка, он подрос, к осени мы его зарежем, и по примеру твоему я тоже поставлю вялить два хороших куска мяса и надеюсь будущим летом пригласить тебя и твою семью на бешбармак.

Салима, довольная, рассмеялась. Дардаке, который сидел рядом с Зейной, был очень рад тому, что у них побывали гости. И все же на душе у него оставался неприятный осадок. Он знал, что мать, улыбаясь гостям, не перестает думать, что и лапша и мясо могли бы пригодиться и завтра, а сейчас она боится, что оставленную из приличия часть бешбармака съест кто-нибудь из гостей. Чрезмерная бережливость матери виделась ему откровенной скупостью. И в том, как Сайраш сказала, что на будущий год накормит их мясом того ягненка, которого она собирается зарезать осенью, Дардаке услышал насмешку над матерью. «Что делает людей скупыми?» — думал он и не мог найти ответа.

И в это время увидел, что мать сняла со стены мешочек чесноку и с поклоном передает старому Буйлашу. Мальчик хотел крикнуть: «Что ты, мама, это же маленький мешочек, а дедушке доктор послал большой!» Но Салима бросила на него такой взгляд, что он тут же осекся.

Зейна спросила его о чем-то, а он, хоть и повернул к ней лицо, ничего не услышал и не смог ответить.

Тогда Зейна громко рассмеялась и сказала:

— Какой ты красный, Дардаке! Что с тобой?

— Меня ужалила пчела, — сказал он и покраснел еще сильнее.

* * *

Задолго до рассвета, когда не загорелись еще вершины самых высоких гор, Сарбай поставил два больших бидона у ворот летнего коровника, крикнул:

— Эй, кто там! Доярки! Хватит вам спать, несите сюда ваш айран! Председатель велел привезти сто литров, а в двух бидонах помещается сто двадцать. Чем больше удастся погрузить, тем лучше — люди нам будут благодарны. Поторапливайтесь! Если попаду в долину до того, как поднимется над головой солнце, может, и успею доставить косцам айран к обеду… Слышите, вам говорю, женщины, будьте попроворнее!

Он старался бодро говорить, весело, но Дардаке слышал в голосе отца усталость. А еще раньше он слышал, как, вставая с постели, отец его, Сарбай, кряхтел, покашливал и стонал. Нелегко в его возрасте после вчерашнего подъема из долины в горы сегодня опять проделать путь туда и обратно. Дардаке жалко было отца, он знал, что резкие перемены высоты плохо отражаются на здоровье и самочувствии пожилых людей. Поскорее одевшись, мальчик успел позавтракать вместе с отцом. Женщины тем временем наполнили бидоны айраном и пошли с ведрами к коровам, чтобы поскорее покончить с утренней дойкой.

Огромный желто-пегий вол, хоть его и оседлали, поглядывал в сторону гор. Давно уже его не заставляли работать. И если в рогатой голове шевелились какие-нибудь мысли, они влекли его на пастбище, к обильной сочной зелени горных трав.

Дедушка Буйлаш ткнул его посохом в грудь и сказал: