Сын Сарбая

— Ну-ка, ты, возвышенный, — проворчал он. — Чем прыгать да смеяться над отцом, собери-ка лучше хворосту и свяжи вязку. Приедем в аил, на чем будем греть ужин?.. Вот так, вот так, покланяйся земле — может, и вылетит из тебя пустая гордыня…

ГЛАВА II

На яркой зелени горного пастбища привольно пасутся коровы, важно выставив сверкающие под лучами солнца рога. Забравшись на высокий, торчащий из земли камень, стоит, скрестив руки, Дардаке. Он здесь один. Он пастух, настоящий пастух, ответственное лицо. В стаде сорок восемь дойных коров, четырнадцать телочек-двухлеток и один важный белый бык; все они бродят внизу, лениво передвигаются с места на место. Им здесь хорошо — и коровам, и телочкам, и быку. Они спокойны и потому, наверно, кажутся такими важными и величественными. Среди них нет ни тощих, ни больных — здоровое, красивое, упитанное стадо. Тихо и прохладно. Ни мухи, что прожужжит, ни комара, что пропищит. Легкий ветер иногда шевельнет метелки ковыля, напуганная лисой птица вырвется из кустарника и с криком начнет кружить над стадом. Медлительные пчелы и шмели тяжело перелетают с цветка на цветок. Изредка слышно, как прокатится где-то в дальних горах камень. Потрескивают кузнечики, и, прячась в зарослях трав и кустов, сам с собой болтает неугомонный родник.

Хорошо на джайлоо!

Вот только дышится в первые дни трудновато. И ноги быстро устают. А полезешь в гору — сердце начинает яростно стучать. Дардаке заметил это еще в прошлом году. Он ведь не знал тогда, где у него сердце, и не сразу понял, кто так у него в груди стучит с такой силой, будто просится наружу. Стук этот его нисколько не тревожил, не мешал ему, а только забавлял. В этом году, окончив шестой класс, Дардаке узнал, каково внутреннее строение животных: где у коровы ее желудки, и как в них переваривается пища, и о коровьем сердце он узнал, что оно разгоняет по всему телу кровь… Неделю назад, когда отец сказал при нем матери, что председатель колхоза велел ему вернуться в кыштак на помощь строителям нового коровника, а вместо себя оставить пастухом сына, мальчик вспыхнул от гордости. Заметив это, Сарбай сказал, но опять не ему, а матери:

— Вроде он уже большой, но справится ли? Боюсь.

Дардаке кинулся к отцу:

— Можешь устроить мне экзамен! Я все знаю о коровах. Хочешь — нарисую тебе скелет, хочешь — расскажу, как жвачка переходит из желудка в желудок и как трава постепенно превращается в молоко…

Отец раскатисто захохотал:

— Значит, ты изучил скелет коровы? Это волк должен знать, а не пастух.

Дардаке надулся от обиды, но упрямо сказал:

— Пастух должен быть ученым. А ты, папка, наверно, и не слыхал, что у коровы четыре желудка.

И опять отец рассмеялся, но только не так уверенно.

— Когда бай, — сказал он, — приказывал зарезать быка или корову, в награду за труд он мне давал требуху. Только требуху и никогда ничего больше. Лучше скажи мне, мальчик, сколько желудков у волчихи и как у нее коровье мясо превращается в молоко для волчат. Не боишься, что волки нападут на стадо? А что будешь делать, если барс приползет из лесу и прыгнет на теленка? Вдруг джигиты из соседнего колхоза нападут на тебя и отобьют половину стада?

— Ты все вспоминаешь далекое прошлое, — смеясь, сказал мальчик. — Колхозники не отнимают друг у друга скот. Никто на меня нападать не станет. Снежный барс охотится выше и предпочитает диких козлов и архаров. Волки еще есть в горах, но крупного рогатого скота они боятся…

Вдруг мальчик задумался и долго вопросительно смотрел на отца, не решаясь о чем-то спросить.

— Ну, что примолк, а, джигит? — Отец похлопал его по плечу. — Смелей!

— Знаешь… Вот что, папа… Председатель ничего не сказал — будут мне за то, что тебя подменяю, начислять трудодни?

Сарбай недовольно крякнул и почесал в голове. Этот вопрос он не задавал председателю, а следовало задать. Непрактичный человек он, не умел и не любил заглядывать вперед.

— Э! — воскликнул он. — Зачем тебе трудодни? Палочку в ведомости хочешь получить?

Мальчик отвел глаза и долго переминался с ноги на ногу. Он даже взмок от напряжения — так непросто было ответить на вопрос отца.

— Что же ты, а, Дардаке? — Мать мальчика, Салима, подбросила хворосту в огонь и с лукавинкой в глазах смотрела то на мужа, то на сына.

Наконец мальчик решился:

— Хочу, чтобы ты мне сказал, колхозную буду делать работу или только выполнять твою просьбу?

Это был вопрос взрослого, думающего человека. Сарбай должен был признать, что с каждым днем сын его меняется и становится серьезнее.

— Колхозную, колхозную, — сказал он. — Обязательно поговорю о трудоднях с председателем. Половинку палочки тебе будут записывать каждый день.

Салима-апа, не скрывая восторга, бросилась целовать мальчика:

— Умница, умница ты мой!

Дардаке вырвался из ее объятий и убежал.

…И вот теперь он один-одинешенек в зеленой ложбине среди высочайших хребтов. Он стоит на скале, скрестив руки, — командующий коровьего войска, повелитель рыжих, черных и пятнистых жвачных парнокопытных, перерабатывающих траву в молоко. У командующего нет в руках никакого оружия. Ни винтовки, ни сабли. Даже кнута у него нет и хворостиной он не запасся. Здесь, на высоте в три с лишним тысячи метров, на альпийских лугах, ничто не беспокоит животных. Солнечные лучи не так сильно палят, чтобы коровы искали тени, нет тут ни бычьего овода, ни слепня. Другое дело внизу, в предгорьях. Там скот от жары теряет аппетит, лезет в воду, убегает под защиту деревьев. Там кругом посевы — и пшеница и ячмень. Только отвернется пастух — и скотина уже забралась на поля. А то залезет в сад или в огород; не дай бог, теленок проглотит картофелину — может задохнуться. Вот уж хлопот так хлопот! На джайлоо пастух учится спокойствию и созерцательности. Думать и смотреть учится, радоваться жизни в одиночку… Как же так? Чему тут радоваться? Нельзя забывать, какой это труд — быть одному, совсем одному с утра до заката. Бродить понемногу туда-сюда, понемногу петь, иногда кувыркаться. А что еще? Можно к коровам подойти, похлопать одну, другую. Сказать им несколько слов без всякой надежды на ответ.

Скучно, да? Тринадцатилетнему мальчишке, только что расставшемуся со школьными товарищами, ой, наверно, как скучно!

А вот и нет! Ничуточки не скучно Дардаке. Наверно, в крови у киргиза-горца способность к долгому одиночеству, к молчанию или к легкой одинокой песне. Часто и без слов поет пастух, звуками выражая красоту, питающую его глаза, его душу и даже тело. Это правда, что даже телом воспринимает чувствительный горец вечно меняющуюся красоту горной природы. Стоит пройти сто шагов и повернуться, горы открываются по-другому. Вот на далеком леднике, отразившись в талом озере, как бы расплющился солнечный луч. Справа открылась ощетинившаяся лесом гора и, как страшный зверь, смотрит на тебя красным каменным глазом. От такого взгляда дрожь пробегает по коже и весь холодеешь. Поднимешься на холм и видишь: две снеговые вершины, как два белоголовых старца, склонились друг к другу и шепчутся о тебе. Попробуй прислушайся — они сейчас же закроются тучей. Да и сами тучи-туманы, разве похожи они на те, что видны из долины? Тут они, рядом, совсем близко. Белые, и черные, и пятнистые, и светло-прозрачные, как пушок младенца или борода аксакала.

Дардаке был не самым лучшим учеником в классе, но книжки он любил, хотя и не мог долго читать — ему не хватало усидчивости. И все же книжки и учителя придали его уму и его зрению способности, каких не было у его предков, даже у отца, хотя отец много ездил и многое видел.

Бродя со стадом коров по травянистым склонам Ала-Тоо, Дардаке ощущал окружающий мир не только как пастбище для скота. Травы, кусты и деревья жили сами по себе и для себя. Он вглядывался в их жизнь. Он мог лечь на живот и часами наблюдать, как паук, переползая с травинки на травинку, плетет свою сеть, как оса прогрызает отверстие в камышинке, чтобы построить в ней свой дом, как тонкий, похожий на зеленую палочку богомол своими лапками-крючьями захватывает жирного кузнечика и безжалостно пожирает его живьем. Мальчик своими черными внимательными глазами следил за выводком горных куропаток — кéкликов, как они вслед за матерью то выскакивают на чистое пространство, то снова прячутся в кустах барбариса. Он слышал, как вдруг поднимался громкий шорох, писк и перебранка разных птичек на опушке горного леса, и, взглянув на небо, сразу понимал: тень беркута скользнула по земле и, учуяв опасность, переполошились мирные птицы. Он видал живой след — колышущуюся траву — и понимал, что змея только что здесь проскользнула… Все это замечали и до него, все пастухи умели это видеть, но Дардаке с помощью книг и школы научился понимать отдельные движения и шорохи, как общую жизнь земли. Его предки видели только то место, которое лежало перед их глазами, а Дардаке умел видеть себя в сердце Тянь-Шаня, на хребте Терскея, и понимать, как расположен вокруг него весь другой огромный мир с его странами и городами. Иногда он взбегал на самую верхнюю часть холма и карабкался на скалу, чтобы, осмотрев свои бесчисленные владения, свои обледенелые горы и зеленые холмы, свое синее небо, свои черные леса, своих птиц и зверей и, конечно же, свое стадо, крикнуть вдаль всем людям:

— Я здесь! Эй, люди в кыштаках и городах за горами, я, Дардаке-Ракмат, сын Сарбая, здесь, на холме! Не бойтесь, я не забываю о вас!

В середине дня Дардаке степенно, не спеша съедал свою лепешку, запивая ее молоком из бутылки. Если Дардаке находил на дне своей сумки тонкий кусочек вяленого мяса величиной с половину ладони, он прыгал и скакал от радости. Вяленое мясо не одним тем хорошо, что насыщает, — его можно долго жевать, очень долго, и все время будешь чувствовать вкус и запах. Это не то что сера — смола. Смолу жуешь и выплевываешь, а вяленое мясо глотаешь. Потом, когда наешься, можно пойти к роднику, лечь на живот и пить, пить, пока не замерзнут зубы.

Ах, какая вкусная, холодная и красивая вода в родниках на джайлоо! От отца Дардаке слыхал, что в городах продают мороженое. Неужели оно еще вкуснее родниковой воды? Какая она чистая и прозрачная! Здесь, в высокогорном джайлоо, все чистое. Потому что нет пыли. Никогда и нисколько. Ни на листьях деревьев, ни на траве. Даже на тропинках и то нет пыли. Ноги совсем не надо мыть. Они даже красноватые от росы, будто их облизал бык…

И все-таки к вечеру мальчик уже не знал, чем себя развлечь. Наконец, когда закат покрывал багрянцем вершину Верблюжьей горы, он по этой примете узнавал, что пришло время возвращаться в аил. Отломав ветку рябины, он бежал к стаду, махал веткой и кричал коровам:

— О-ош, ош!

Коровы будто ждали сигнала. Те, что лежали, пережевывая жвачку, тяжело поднимались, а те, что стояли, поворачивали голову к проходу между холмами, который вел к аилу. Мерной поступью коровы шли в свой вечерний путь, полное вымя касалось травы, и коровам это было приятно. Они смотрели добрыми сытыми глазами, их не надо было понукать и направлять, они знали, куда идти. Телята отбегали, взбрыкивали, бодались и вскачь возвращались в стадо, а мальчик, опираясь на рябиновый сук и воображая себя почтенным аксакалом, медлительно и важно шествовал позади.

* * *

Как-то раз Дардаке проснулся раньше обычного. Проснулся сразу, без понуканий матери. На душе у него было радостно, юрта, вся светлая, с открытой дверью и распахнутым тундуком, показалась ему райским шатром. Где-то поблизости звенели колокольчики, и ему показалось, что по воздуху разливается небесная музыка. Прислушавшись, мальчик понял, что звон этот не с неба пришел, он земной был, обыкновенный. Струи молока из коровьих сосков с силой бились из-под крепких рук доярок в жестяные подойники. Но ничуть не хуже была музыка оттого, что теперь ясным стало, откуда она идет. Музыка в душе была у Дардаке. И, когда замычал неокрепшим баском бычок-трехлетка, его голос призывной трубой прогремел в ушах мальчика, он почувствовал необычайный прилив сил. Он не вскочил, а прямо-таки взлетел со своего ложа, готовый бежать, кричать, петь.

Матери не было дома, она, конечно, тоже доила коров. Дардаке хотел было разыскать ее, но тут взгляд его упал на капканы, связанные сыромятным ремнем и подвешенные над дверью. Их было восемь или десять, они свисали темной гроздью и оттого, что свежий утренний ветерок пролетал через тундук в дверь, чуть-чуть позванивали, как бы напоминая о себе:

«Дзынь! Мы здесь, нам здесь скучно, дай нам работу!»

Дардаке понял мольбу железных капканов, он и сам скучал, если не находил себе дела. А так как отец все еще был в кыштаке, а мать не решилась бы даже коснуться страшных зубастых капканов, мальчику было ясно, что они к нему обращаются, для него звенят.

Весь дрожа и оглядываясь, Дардаке снял с войлочной стены вязку капканов. Торопясь, чтобы не попасться на глаза матери, сунул два капкана — большой и маленький — в свою котомку, а остальные связал и повесил на место. Посмотрел — нет, мама не заметит.

Теперь надо было скорей поесть и собраться в дорогу. Что-то он еще забыл? Ах, да. Надо же взять с собой топор — рыть ямку и вбивать колышки. Как хорошо, что в хозяйстве есть два топора, — мама не станет беспокоиться. Дардаке взял топорик поменьше, завернул в кусок старого войлока и тоже сунул в котомку. Ох и тяжелой она стала!

Теперь поскорей поесть — и бегом выгонять стадо. Он намешал в большой пиале творогу с молоком и насыпал толокна — так будет сытнее. Хлеба сейчас мало, на весь день ему полагается одна лепешка. Дардаке единым духом проглотил свой завтрак, налил из большого бурдюка в свой дорожный бурдючок айрана[14], завязал и тоже положил в котомку. Лучше бы, конечно, взять свежее молоко, но стеклянную бутылку класть с капканами и топором нельзя.

Ну, вот и готов. Можно идти. Но доярки все еще доят, коровы к выходу в путь не готовы. Да ведь еще и солнце не выбралось из-за горы. Никогда еще мальчик не вставал так рано.

Увидев сына, Салима-апа закричала:

— Ай, чумазый мой, что не спится? Уж не живот ли у тебя свело? Сколько раз тебе говорила — не ешь так много кислицы. Это ж трава — объедаться травой нельзя. Что молчишь? Может, сон тебе дурной приснился?

Дардаке не ожидал такого потока вопросов. Он как каменный стоял, боясь повернуться и показать матери, что котомка у него за спиной сегодня вдвое больше, чем обычно. И вдруг, сам не узнавая своего голоса, он важно произнес:

— Скот надо выгонять до восхода, пока не сошла еще роса. С росой трава лучше переваривается и молоко становится жирнее.

Салима-апа всплеснула руками.

— Нет, вы слышали? — закричала она, обращаясь к другим товаркам. — Наш пастух торопить нас стал, учить нас стал!..

Она боялась, что женщинам не понравятся слова ее сына и то, что мальчишка говорит с ними учеными словами.

— Откуда ты знаешь? Кто тебя учил? Школьные учителя ничего не понимают в нашем деле.

— В газете читал, — с еще большей важностью проговорил Дардаке.

В ответ на эти слова все женщины расхохотались. Мальчик, хоть был он и рослым и сильным, так смешно по-детски выпячивал губы, что слышать от него серьезные поучения без смеха было невозможно.

Из гущи столпившихся в беспорядке еще не доенных коров вышел старик в толстом стеганом тюбетее, с клинообразной белой бородкой на темном лице. Увидев аксакала, женщины сразу смолкли. Восьмидесятилетний старец вызывал в них чувство глубокого уважения, они его даже немного побаивались. Почему? Ведь все знали, что старый Буйлáш человек добрый и мягкий — не закричит, не обругает. Он и начальством не был поставлен над ними. Просто жил при ферме и помогал женщинам разными советами. Он скотину знал хорошо. Мог полечить корове потрескавшийся сосок; если вздувалось у животного брюхо, умел выпустить газы. Да мало ли что. Единственный взрослый мужчина в аиле, он мирил поссорившихся женщин, стыдил нерадивую, утешал плачущую.

Сейчас, услышав слова Дардаке и смех женщин, старый Буйлаш неожиданно взял сторону мальчика.

— Сын Сарбая правильно говорит: роса полезна. Эй, молодки, поспешите с дойкой, пора выгонять скотину!

Старик повел мальчика в сторону. Хоть годы и согнули Буйлаша, ходил он быстро, полы его рыжего выцветшего вельветового бешмета так и развевались на ветру. Поднявшись с Дардаке на такое место, чтобы все их видели, старик стал говорить:

— Сынок! Отец твой, Сарбай, ушел в долину, твоя мать, Салима, осталась с тобой одна, все другие женщины здесь вдовы и незамужние… — Он обращался к Дардаке, но к словам его прислушивались все, кто тут был. Слова старого Буйлаша ни для кого не были новостью, однако все его слушали со вниманием. — Так что, кроме тебя и меня, нет в этом аиле мужчин. Сегодня ты рано встал. Это очень хорошо, будешь теперь уводить скотину до восхода солнца. Пусть же и тетушки и девушки тоже пораньше встают. Это полезно для скота…

Сказав так, старик как бы поднял Дардаке в глазах женщин, запретил им над ним смеяться. И его послушались. Доярки стали работать быстрее, струи молока зазвенели сильнее. Когда доярки понесли на ферму покачивающиеся подойники, коровы сразу же рассыпались по ближнему лугу. Старик, все еще опираясь на плечо Дардаке, пошел с ним за стадом. Вдруг им вдогонку раздался резкий голос Салимы:

— Эй, Дардаке, вернись-ка! Что это у тебя за спиной?!

Мальчик вздрогнул и остановился. Но, обернувшись, он увидел, что его заслонил старый Буйлаш. Сняв с головы свой огромный, как котел, тюбетей, старик выразительно замахал им:

— Ой, сноха, оставь сына в покое! Котомка на спине мужчины принадлежит только ему, в нее никто не должен заглядывать. Твой парень смотри уж какой большой и рассудительный, надо ему доверять. Иди спокойно со своим молоком, Салима, сынка твоего я сам провожу!

Не дожидаясь ответа, он повернул в сторону гор и, обхватив цепкими пальцами руку Дардаке, показал этим, что он тоже должен идти. Так они зашагали за стадом, и мальчик еще долго чувствовал на своей спине пристальный, проверяющий взгляд матери. Он знал, что, если обернется, мать поймет, какое смятение происходит в его душе, и позовет домой.

Приосанившись и расправив плечи, он ускорил шаг.

Они шли по каменистому берегу горного ручья. Буйлаш — в сапогах, Дардаке — босиком. Крупная галька была холодной, скользила под ногами, больно вдавливалась в подошвы. Молодой пастух как бы и не замечал этого. Когда они свернули за ближний холм, старый Буйлаш остановился.

— Ой-е, молодой охотник! — заговорил он, покачивая головой и весело поглядывая на ноги мальчика. — Пятки-то у тебя, смотри-ка, растрескались, стали похожи на копыта киика[15]. Ничего, так и надо. Молодым и я ходил и по лесу и по горам, по холодному, по горячему; колючек барбариса и джерганака тоже не боялись мои ноги… Вот одежка у тебя ветхая. Да что там — дыру на рубашке всегда можно залатать, а если в душе дыра — это плохо. У тебя на душе, вижу, весело, легко. Так и живи! — Приподняв рукой котомку Дардаке и услыхав, как внутри звякнуло железо, старик погрозил Дардаке пальцем: — Будь осторожен! Большим капканом если руку себе переломишь, я виноват буду перед Сарбаем…

* * *

Пустив коров на сочный росистый луг и увидев, что они довольны пастбищем, Дардаке с котомкой на спине, выбрав кратчайший путь, полез по крутому склону к заросшим кустарником скалам Кара-Кыя. Сперва ноги его ласкала густая росистая трава, но, чем выше он поднимался, тем чаще вместо травы попадались грубые ползучие растения, пробивающиеся из каменных трещин. У них даже листья были колючими. Чтобы не разрезать и не занозить ноги, надо было поглядывать да поглядывать. А Дардаке ужасно спешил. Он был уверен, что его киик где-то здесь, за скалой, пасется в зарослях цветущего барбариса. Если сейчас же не поставить капкан, будет поздно — козлы уйдут в другие горы. До гребня было еще далеко. Дардаке то прыгал через трещины, то хватался руками за ветви кустов или за каменные выступы. Он все время вглядывался в просветы между кустами, надеясь увидеть шарики козьего помета или голые сучья с ободранной козьими зубами корой, как вдруг сверху упал кусок щебня. Дардаке задрал голову и увидел, что на самом хребте, поставив ноги на выступ, стоит и смотрит на него своими желтыми выпуклыми глазами огромный козел с загнутыми назад ступенчатыми рогами. Наверно, предводитель стада. До него камнем можно было докинуть — так близко он стоял. Поглядывая на Дардаке, он будто бы оценивал его силы и возможности. Поняв, наверно, что у этого человека нет в руках ружья, он презрительно покосился на него, взмахнул бородатой головой и не торопясь пошел в сторону. Потом Дардаке увидел и коз и козлят. Все они, также не торопясь, легкими скачками последовали за своим повелителем.

Вскоре и Дардаке добрался до гребня. Ему надо было найти тропу. Киики скачут, конечно, во всех направлениях и объедают кусты, где им заблагорассудится. Но хороший охотник всегда найдет в горах их любимые тропы, по которым они гуськом идут к водопою или к своим, скрытым от глаз хищников и человека, лежбищам. Чтобы заметить эти тропы-проходы, надо подняться повыше: сверху они видны, как строчки. Но Дардаке был охвачен нетерпением — скорей, скорей поставить капканы и возвращаться к своему стаду! Он знал, что с порученными его надзору коровами ничего случиться не может, но отсюда они не видны ему, а значит, и он им не виден. Что было бы, если б ушел предводитель кииков, круторогий козел, от своих подопечных? Стадо выбрало бы себе нового вожака… Что будет, если придет человек из аила, а возле стада не окажется пастуха? Скажет — этому мальчишке нельзя доверять, нужно послать другого. Чувство ответственности не давало Дардаке полной свободы и покоя. И все-таки, выбрав место для большого капкана, он повторил в уме наставления старого Буйлаша и заставил себя не спешить. Надо быть осторожным. Этого мало — надо еще помнить, что круторогий киик не слабее быка. Значит, капкан надо так закрепить, чтобы он не мог его сорвать и унести на своей ноге. Это позор для охотника: и капкан пропадет, и ни в чем не повинное животное будет мучиться долгие месяцы, пока не издохнет где-нибудь в полном одиночестве с тяжелой железякой, прицепившейся к нему.

Раньше, когда Дардаке ставил вместе со старым Буйлашем маленькие капканы на сурков, он быстро выкапывал в мягкой земле ямку и легко вбивал колышек. Сегодня пришлось повозиться. Тут почва была каменистой. Хоть тропа и проходила среди кустов, топор сразу же стал натыкаться на щебень. Искры так и летели. Мальчик весь вспотел, пока удалось ему выковырять неглубокую ямку. Он довольно быстро расправил и закрепил дужки, присыпал мелким щебнем, а вокруг уложил дерн. Потом он с большим трудом нашел по соседству трещину меж камней и забил в нее железный кол. Пока он забивал, звон стоял такой, что все киики должны были бы убежать отсюда за сотни километров. Закончив наконец дело, вытерев рукавом пот со лба, Дардаке отошел в сторону и полюбовался на свою работу. Кажется, все в порядке, замаскировано прекрасно. Он и сам бы мог запросто попасться в такой капкан. Место, где был врыт капкан, затенял крутой каменистый склон. Войдя сюда с солнца, трудно увидеть разные мелочи вроде вбитого колышка.

Маленький капкан он поставил небрежно. Набросал на него травы, хотя и понимал, что трава пожухнет и станет видна; уж очень он торопился к своему стаду.

Вечером, по дороге к аилу, Дардаке набрал полную котомку ревеня-кислицы. Придя домой и поужинав, он лег, и сразу же к нему в гости пришел вожак кииков, седобородый козел, очень похожий на Буйлаша. Он предложил Дардаке немного пободаться. Женщины стали кричать: «Эй, молодой мужчина, неужели ты не можешь победить козла! Мы соскучились без мяса. Таскаешь нам одну кислицу!» И вот он почувствовал себя козлом и сцепился с предводителем стада рогами. Глаза у его противника были теперь не желтые и не стрельчатые, а круглые и красные, как тот камень, который виден среди леса на горе, похожей на мамонта.

…И опять Дардаке проснулся до восхода. Он побежал в юрту старого Буйлаша, разбудил старика:

— Вы, наверно, меня ждали, дедушка? Я капканы поставил. Думаю, что попался большой козел, во сне его видел — спина седая, а хвост рыжий… Я сейчас побегу, можно? А вы, дедушка, пригоните, прошу вас, мое стадо на пастбище.

Старый Буйлаш угостил Дардаке кумысом. В этом крошечном безымянном аиле при молочной ферме лошадей не держали, но родные старика что ни день привозили ему из соседних аилов бурдючок свежего кумыса. Выпив большую пиалу, Дардаке даже немного опьянел. Старик повел стадо, а он понесся сломя голову наверх… Часа полтора молодой охотник искал то место, где поставил свой большой капкан и, найдя наконец, чуть не заплакал: железные челюсти захлопнулись, поймав четыре травинки… Всего четыре травинки и больше ничего!

Дардаке изо всех сил дернул капкан, вырвал кол и побежал навстречу Буйлашу.

Старый Буйлаш рассмеялся и сказал:

— Это камень.

— Как так? — с недоумением воскликнул Дардаке. — Четыре травинки. Где же камень?

— Камень сорвался с горы и задел твой капкан.

— Дедушка Буйлаш, может быть, я должен стать геологом? Ловить камни, а не животных?

— Ты ничего не поймал. Камень прокатился по твоему капкану. Киики — это каменные козлы. Камни их друзья. Разве ты не видел, что окраской шерсти они и сами похожи на камни Тянь-Шаня?

— Ой, правда, дедушка Буйлаш!

— Никогда не ставь свои капканы среди камней, если хочешь поймать киика.

— Не буду, никогда больше не буду!

Тут старый Буйлаш рассмеялся:

— А если поймаешь в камнях, тоже хорошо. Там хорошо, где придет тебе удача.

Дардаке рассказал, как трудно было копать ямку в каменистой почве, чтобы спрятать капкан. Старый Буйлаш тоненько смеялся, тряся своей серебристой бородой. Когда старики киргизы смеются тоненьким голосом, это значит, что совсем не сердятся и расположены к тебе.

— Яма должна быть глубокой, — сказал Буйлаш. — Такой, чтобы нога козла проваливалась выше колена. И прикрывать надо поплотнее, иначе не только камень, даже ветер может прихлопнуть капкан.

— А почему, дедушка, вы вчера не сказали мне всего этого?

— Вчера ты ничего не слышал. Вы, молодые, только после неудачи начинаете слушать со вниманием. Все вы такие.

— Маленький капкан я поставил у родника, — сказал Дардаке.

— А там были следы животных?.. Ну, если были, завтра пойди посмотри. Наверно, попадется тебе что-нибудь… А теперь я поеду. Приторочь свой тяжелый капкан к седлу моего быка, — сказал старик. — Зачем тебе с ним возиться.

Мальчик нахмурился, но сделал это. Он понял, что старик не верит больше в его способность поймать большого зверя.