Воспоминания о будущем

Тогда он переводит взгляд на меня.

— Ты не могла бы ответить на несколько моих вопросов, Лондон? Это нужно для проверки.

— Конечно, — отвечаю я.

— Превосходно. Так-так, с чего бы нам начать? Попробуем с самого простого — расскажи мне о своем сегодняшнем дне. Расскажи все, что можешь вспомнить: цвета, запахи, время. Как можно подробнее, пожалуйста.

Доктор Сэмпл откидывается на спинку кресла и сцепляет руки на животе. Напрасно он это сделал. Теперь он больше не похож ни на героя, ни на злодея, а выглядит как характерный актер, специализирующийся на типаже «доктор».

Я вздыхаю, потому что мне заранее наскучил этот разговор.

Затем я минут десять подробно перечисляю события сегодняшнего утра: от лежания в темноте после пробуждения и подбора одежды до ощущения, что меня вот-вот вырвет съеденным с утра блинчиком при виде аварии, а оттуда до лифта, хрустящей бумаги и настоящего момента.

— Как зовут твоего учителя математики? — неожиданно спрашивает доктор Сэмпл, когда я заканчиваю. Интересно, слушал он меня вообще или просто ждал момента задать свои вопросы?

— Мистер Хоффман, — не задумываясь, отвечаю я.

— Откуда ты это знаешь?

— Из завтрашнего дня, — говорю я. — У нас начала анализа по вторникам.

— Но ведь не по средам?

— Нет.

— А почему?

— Потому что по средам у нас день самостоятельной работы, — отвечаю я, не пускаясь в долгие объяснения.

— Откуда ты это знаешь? — спрашивает он.

— Потому что в следующую среду и в среду еще через неделю будет день самостоятельной работы.

— Но при этом ты не помнишь ни прошлую среду, ни среду, которая была за неделю до нее?

— Не помню.

Доктор кивает головой и продолжает допрос.

— Кто был твоим учителем в начальной школе? — спрашивает он, заглядывая в свои бумаги.

— Понятия не имею, — сообщаю я, бросая вопросительный взгляд на маму. Она открывает рот, чтобы ответить, но доктор останавливает ее.

— Все нормально, — кивает он. — Я просто хочу выяснить, что помнит Лондон.

— Ладно, — соглашаюсь я, разглядывая свежий черный лак на своих ногтях. — Я не знаю, кто был моим учителем в начальной школе.

— Прекрасно. А как зовут твоего отца?

— Билл, — быстро отвечаю я. Возможно, слишком быстро, потому что краем глаза замечаю едва уловимое движение со стороны мамы. Кажется, она передернулась.

Доктор Сэмпл, похоже, ничего не заметил.

— Откуда ты знаешь его имя?

— Просто знаю, и все.

— Ты можешь описать своего отца?

Я пытаюсь, но безуспешно, о чем и докладываю доктору Сэмплу. На какой-то миг я задумываюсь о своем отце, а потом почему-то спрашиваю себя, часто ли я вообще о нем задумываюсь. Новые вопросы доктора прерывают мои размышления.

— Кто твой лучший друг?

— Подруга. Джейми Коннор, — не раздумывая, отвечаю я. Наша дружба записана у меня в автопилоте.

— Вы с Джейми тусуетесь после школы?

— Да, конечно.

Нет, этот доктор определенно начинает меня раздражать, причем чем больше он старается выглядеть своим парнем, тем сильнее.

— Скажи, чем вы занимались последний раз?

Я обдумываю этот вопрос и через тридцать секунд отвечаю:

— Не помню. Но я знаю, что буду ночевать у нее в пятницу.

— Да-да, точно, а я и забыла! — бормочет мама себе под нос, а потом хватает свой КПК и поспешно забивает себе напоминалку.

— И что вы будете делать в пятницу вечером? — Доктор отрывается от своих записей, вытаскивает салфетку и громко сморкается. Когда он бросает скомканную салфетку в мусорную корзину и снова хватается за свою стильную авторучку, я думаю о том, сколько бактерий только что перебежало на эту ручку, и еще о том, мыл ли он руки перед тем, как осматривать меня. Фу, какая гадость!

Чтобы убрать с лица кислую мину, я воскрешаю и памяти воспоминание из ближайшего будущего — вот мы с Джейми сидим на ее кровати в спортивных штанах и футболках, и я пытаюсь отговорить ее, хотя уже знаю, чем это кончится.

Я помню, что перечислю не меньше десяти причин, по которым ей следует любой ценой отказаться от своей затеи — десять серьезных причин, которые Джейми решит проигнорировать.

Но я не хочу грузить взрослых этой правдой, поэтому отвечаю:

— Смотреть телик, красить ногти и все такое. Короче, все, чем обычно занимаются девочки.

Доктор Сэмпл ерзает в кресле. Знаток всех органов, расположенных выше шеи, и отец мальчиков (на стене за его столом красуется целая галерея семейных портретов), он, очевидно, старается держаться как можно дальше от всего, «чем обычно занимаются девочки».

— Хорошо, просто замечательно, — говорит доктор, кашлянув. — Скажи, пожалуйста, твоя память все еще… сбрасывается… в… ээээ…

Он пролистнул несколько страниц, пытаясь найти нужный ответ.

— В 4:33, — хором подсказываем мы с мамой.

— Ну да, конечно, — соглашается доктор Сэмпл, потирая переносицу своего крупного носа. — Что ж, чудесно. Я думаю, на сегодня достаточно. Насколько я вижу, твоя память находится в стабильном состоянии. Никаких изменений по сравнению с предыдущим визитом.

— И? — спрашивает мама.

— И? — удивленно приподнимает брови доктор.

— Меня интересует, собираетесь ли вы хотя бы попытаться ей помочь или же планируете просто наблюдать ее до конца жизни?

Прежде чем ответить, доктор Сэмпл выпрямляется в своем кресле. На какую-то долю секунды его черные глаза подергиваются ледком. Кажется, мама наступила ему на профессиональную мозоль.

— Миссис Лэйн, — начинает он, и я невольно спрашиваю себя, случайно или намеренно он называет маму «миссис», — как я уже неоднократно объяснял вам, мы должны с максимальной точностью идентифицировать проблему, прежде чем рекомендовать средство для ее решения. Что касается данного случая, то, к сожалению, нам до сих пор неясна причина состояния Лондон, поэтому я по-прежнему не могу с чистой совестью рекомендовать ей медикаментозное или какое-то иное лечение.

Доктор ворошит бумаги на столе, берет несколько папок и встает, однако не двигается с места. Он ждет, что мы попрощаемся и выйдем.

Моя мама продолжает молча смотреть на него.

Доктор переступает с ноги на ногу и продолжает:

— Честно признаться, случай Лондон относится к разряду чрезвычайно редких. Это не обычная простуда, — добавляет он со смешком, но мы с мамой не разделяем его веселья. — Я продолжаю сомневаться в наличии амнезии, поскольку в таком случае у Пациентов обычно не наблюдается способность воображать будущее, с которой мы сталкиваемся в случае Лондон. У нее, как мы видим, весьма развитая фантазия.

— Простите? — перебиваю я. — Вы сказали — фантазия?

Сердце у меня начинает биться быстрее, к щекам приливает кровь. И еще я вдруг ужасно злюсь — совершенно неожиданно для самой себя.

— Мои воспоминания о будущем — это воспоминания, — говорю я, возможно, с излишним нажимом. И добавляю, чтобы внести окончательную ясность: — Я ничего не придумываю и не воображаю!

Не задумываясь над тем, как это выглядит со стороны, я с вызовом скрещиваю руки на груди, демонстрируя свое раздражение. Я понимаю, что веду себя, как обиженный ребенок, но мне уже все равно.

Доктор Сэмпл смотрит на меня с откровенной жалостью.

Мне хочется врезать ему кулаком.

— Лондон, милая, воспоминание о будущем — это тема для кинофильмов, — говорит он таким снисходительным тоном, каким со мной еще никто никогда не разговаривал. — У тебя крайне эксцентричные воспоминания. Я пока не знаю, в чем причина этого, однако твердо знаю одно: люди не могут видеть будущее — ни в форме озарений, ни в виде воспоминаний. Это просто-напросто невозможно! Я уже объяснял тебе это раньше.

— Вы говорили ей это раньше? — перебивает его мама.

— Да, разумеется, — отвечает доктор. — Если быть точным, то в предыдущий ваш визит, во время обследования. У нас состоялся очень похожий разговор.

— Жаль, что я об этом не знала, — еле слышно цедит мама, собирая свои вещи. — Идем, Лондон.

— Дамы, я прекрасно понимаю вашу досаду, однако это неизбежный процесс, — воркует доктор Сэмпл тоном, который, очевидно, считает убеждающим. Разумеется, меня он нисколько не убеждает.

— Мы понимаем, — говорит мама, открывая дверь. — Спасибо за вашу помощь, — добавляет она, прежде чем повернуться и выйти.

На обратном пути мы проходим мимо стойки регистратуры, и я отмечаю, что мама не останавливается и даже не замедляет шаг, чтобы записаться на следующий прием.

На площадке лифта она громко вздыхает.

— Жаль, что в прошлый раз ты не рассказала мне об этом разговоре, — говорит она, не сводя глаз с дверей лифта.

— Я этого не помню, — огрызаюсь я.

— Сегодня не помнишь, но тогда-то помнила, — отвечает мама, когда двери перед нами открываются. Она заходит в пустой лифт, нажимает кнопку первого этажа и поворачивается ко мне. — Это сэкономило бы нам время. Мы бы уже давно нашли другого доктора — такого, который будет нам верить.

— Значит, мы сюда больше не придем? — спрашиваю я.

— Правильно, Лондон. Мы сюда больше не придем, — повторят мама, отворачиваясь от меня, и стоит так до тех пор, пока лифт с сильным толчком не останавливается на первом этаже здания, из которого мне хочется как можно скорее выбраться наружу.

Невероятное облегчение переполняет меня, когда я бегу к выходу, с трудом поспевая за широкими мамиными шагами. Отчасти мне приятно избавиться от человека, который считает мою жизнь ложью. Но сильнее всего меня радует то, что причина, по которой я не помню доктора, все-таки оказалась самой простой: после сегодняшнего дня он исчезнет из моей жизни.

Мы успеваем проехать несколько кварталов, прежде чем я понимаю, что мама выбрала самый длинный путь до школы: вместо того чтобы проехать напрямик, мы объезжаем город по шоссе. Разумеется, здесь более благоприятный скоростной режим, однако мне кажется, что отнюдь не ограничения скорости заставили нас сделать крюк на север, вместо того чтобы напрямую проехать на юг.

Мама выбрала этот путь не потому, что он быстрее, а потому, что он полностью, абсолютно и бесповоротно исключает любую возможность проехать вблизи, мимо или вокруг городского кладбища.

И это тоже доставляет мне некоторое облегчение.

Глава пятая

— Снова ходила к врачу?

— Да, — подтверждаю я, невинно улыбаясь Хенне Фассбиндер, школьной секретарше и, как мне кажется, заядлой кошатнице.

Слегка насупившись, Хенне начинает забивать нужные данные в мой компьютерный файл своими длиннющими ногтями, которыми при желании можно вскрывать банки с газировкой сбоку, как консервным ножом.

Я переминаюсь с ноги на ногу в надежде, что она заметит это и поторопится. Дело в том, что мне бы хотелось добраться до своего шкафчика до того, как закончится урок: так меньше вероятность совершить ошибку.

— Торопишься? — спрашивает Хенне.

— Нет, — отвечаю я, выжимая очередную улыбку. Она снова хмурится.

Наконец Хенне Фассбиндер заканчивает печатать и откидывается на спинку своего крутящегося кресла. Затем выдвигает канцелярский ящик, быстро находит папку с моим именем и вкладывает туда записку, написанную моей мамой всего несколько минут назад. Наверное, на ней еще даже чернила не успели высохнуть.

Я догадываюсь, что мисс Фассбиндер дождется, пока я уйду, а потом тщательно сравнит почерк на сегодняшней записке с предыдущими.

Повернув голову, украдкой бросаю взгляд на большие часы, вмонтированные в бежевую стену у меня за спиной. Время 9:25. Звонок прозвенит через три минуты, и это меня почему-то нервирует. Ладно, зато я пропустила физкультуру, выполнение домашней работы и начала анализа. Неплохо.

В конце концов секретарша протягивает мне разрешение на вход в школу, и когда я беру у нее пропуск, то замечаю на ее наманикюренных ногтях аппликации в виде маленьких кошечек. Выглядит так, словно глупые котики беспечно бегали по ярко-красному цементу, а потом вдруг увязли и застряли в нем навсегда.

Бедняги!

Я вешаю сумку на правое плечо и выбегаю из кабинета. Пулей проношусь через центральный зал и со всех ног мчусь по главному коридору, ведущему к библиотеке, при этом вид у меня такой, будто я что-то украла и пытаюсь удрать до того, как на меня падет подозрение.

Я успеваю добежать до середины коридора, и тут раздается оглушительный звонок с третьего урока, от которого у меня обрывается сердце и сжимается желудок. Вскоре я уже плыву в толпе взбудораженных учеников, прогуливающихся под ручку парочек и группок, которым очень пошли бы футболки с надписью: «Попробуй, подойди!».

Я стараюсь ни с кем не встречаться взглядом, однако это не всегда удается. Вот, например, Пейдж Томас, одетая в фиолетовую футболку, идет навстречу и с преувеличенным энтузиазмом машет мне рукой. Интересно, чем вызвана такая бурная радость? Я не знаю ответа, но на всякий случай перекладываю сумку в левую руку, чтобы сердечно помахать ей в ответ.

А потом я вспоминаю.

Очень скоро Пейдж отведет меня в сторонку и попросит познакомить ее с Брэдом, с которым я сижу на занятиях в математическом классе. Хм. За кого она меня принимает? За Купидона?

В том месте, где главный коридор выходит на просторную площадку перед библиотекой, которой в нашей школе пользуются только для выполнения домашних заданий, Карли Линч проводит регулярный смотр своей свиты. Насколько я знаю, сегодня никаких матчей не ожидается, однако безликие рядовые армии Карли все как одна одеты в черно-бело-красную чирлидерскую форму и старательно конспектируют каждое слово своей предводительницы. Честное слово, не вру.