Анатомия финансового пузыря

Поддержка императора раззадоривает Мефистофеля:

Добуду больше, чем нужда,Руками голыми добуду,Легко, без всякого труда,Вся трудность только в том, откуда?В века нашествий и невзгод,Когда огни пожаров тлели,Спасаясь бегством, в подземельяСносил сокровища народ.Так будет век, так было в Риме.Все, что зарыто в землю встарь,То, вместе с землями твоими,Твое по праву, государь.

То ли из-за видимой убежденности Мефистофеля, то ли из-за того, что императору здесь не перечат, и другие придворные вдруг проникаются идеей. Мефистофелю начинает подпевать казначей:

Шут разбирается в законе,Земля принадлежит короне.

Идея обнадеживает и смотрителя дворца:

Хотя б я и в грехах увяз,Пополню кладовых запас.

Начальник военных сил тоже подхватывает:

Дурак неглуп. Откуда вклад,Не станет спрашивать солдат.

Мол, деньги не пахнут.

Из скептиков – один канцлер, поэтому он предупреждает:

В мечтах о золотой казнеНе попадитесь сатане.

В идею не верит пока народ:

Сошлись у трона руки гретьИ людям расставляют сеть.Что шут нашепчет на ушко,Мудрец объявит широко.И слушать лень их дребедень.Врать мастера, и песнь стара.Слыхал сто раз. Вот и весь сказ.Он шарлатан, и все – обман.

Но Мефистофель продолжает «агитацию»:

Земля – источник сил глубокийИ свойств таинственных запас.Из почвы нас пронзают токи,Неотличимые на глаз.Когда на месте не сидитсяИ кости ноют и мозжатИли сведет вам поясницу,Ломайте пол, под вами клад.

Но слов – мало, Мефистофель физически влияет на толпу, гипнотизирует ее. Толпа рокочет:

Чего-то заломило бокИ палец на ноге затек.Корежит, локоть онемел,И, кажется, в спине прострел.Так, значит, если он не врет,Тут золота – невпроворот.

Это, в свою очередь, еще больше убеждает императора в правоте Мефистофеля:

Так к делу, к делу, пустомеля!Не увернешься все равно.Где своды этих подземелийИ это золотое дно?На время я сложу державуИ сам займусь копаньем ям,Но если ты надул, лукавый,Проваливай ко всем чертям!

Мефистофель продолжает подзуживать:

Туда я сам найду дорогу.Но если б знали вы, как многоБогатств, забытых по углам,Валяется и ждет владельца!Вдруг вывернет у земледельцаКубышку золотую плуг;Со всей бесхитростностью, вдруг,Селитру роя на задворках,Найдет бедняк червонцы в сверткахИ в страхе выронит из рук.

Но вот что он думает на самом деле про всю эту возбудившуюся при мысли о золоте публику:

Им не понять, как детям малым,Что счастье не влетает в рот.Я б философский камень дал им, –Философа недостает.

Устами Мефистофеля глаголет на этот раз истина. Таков Гете.

Настает время маскарада. Мефистофель в образе мальчика-возницы разбрасывает золотые украшения, но золото исчезает, стоит только к нему прикоснуться:

Толпою кинулись к добыче.Посередине, в толкотне,Бросает в сотню рук возничийСвои подарки, как во сне.Но это – плутовские штуки:Чуть схватят драгоценность в руки,Ее внезапно нет как нет.Была браслетка, где браслет?Кто думал, что на самом делеВладеет ниткой жемчугов,Сжимает вместо ожерельяГорсть копошащихся жуков:Одни с жужжаньем вверх взлетают,Другие бабочек хватают.Кто ждал несметного добра,Трезвеет от мечтаний сразу:Все речи мальчика – проказыИ золото все – мишура.

Появляется Плутус – бог богатства:

Теперь пора с сокровищ снять запоры.Взмахнем жезлом и в руки их получим.Сундук открылся. Медные амфорыПолны до края золотом текучим.Короны, цепи, кольца и булавкиТекут и тают, раскалясь от плавки.

Толпа в экстазе:

Смотрите, золота струяПеретечет через края!Сосуды плавятся, и вследРулоны золотых монет.Дукатов новеньких игра,Как из монетного двора.Пустите! Денег сколько! Страсть!Неужто дать им так пропасть?Вот деньги, на полу лежат,Возьми, и будешь ты богат,А лучше сзади подойдемИ завладеем сундуком.

И лишь один персонаж, Герольд, не поддается на провокацию – он понимает, что это мистификация:

Вот дурачье! Какой сундук?Ведь это – маскарадный трюк.Тут в шутку все, а вы всерьез.Так вам и дали денег воз!Для вас не то что медный грош,Вид фишки чересчур хорош!

Появляется депутация гномов, которые якобы нашли золото. Они обращаются к Пану – в его костюм переоделся на маскараде сам император:

К жилкам золота в граните,К залежам железных рудВместо путеводной нитиГному дан волшебный прут.Мы поблизости открылиНовый чудный ключ средь скал,Изливающий в обильеТо, о чем ты не мечтал.

Не успевает император опомниться, как придворные рапортуют о том, что проблема с финансами решена. Клады еще не найдены, но уже выпущены бумажные банкноты, обеспеченные этими будущими находками, и эти банкноты пользуются огромной популярностью.

Следующая сцена – наутро после маскарада. В покои императора торопливо входит смотритель дворца и радостно докладывает:

Не чаял я дожить до этой чести:Тебя порадовать такою вестью.Мой повелитель, это сон, мечта,Оплачены, подумай, все счета!И я освобожден от верховенстваРостовщиков и не боюсь банкротства!Я на верху блаженства! Кончен ад,Я словно на седьмое небо взят!

Отчитывается и начальник военных сил:

Ландскнехтам дан задаток в счетПоходов будущих вперед.Безмерен радости масштабСолдат, трактирщиков и баб.

Император в недоумении. Откуда что взялось? Ситуацию проясняет канцлер:

Я рад. Ты можешь старика поздравить.Вот лист, где бедствий тяжкая пораНавек избыта росчерком пера…Объявлено: означенный купон –Ценою в тысячу имперских крон.Бумаге служат в качестве закладаУ нас в земле таящиеся клады.Едва их только извлекут на свет,Оплачен будет золотом билет.

Император не помнит, чтобы подписывал подобную бумагу, но казначей ему напоминает, как это было:

Ты подписал билет собственноручно,Когда, одетый Паном на балу,Остановился с канцлером в углу.Мы с ним для нужд общественного благаТебя просили подписать бумагу,И эту подпись короля вчераРазмножили несчетно мастера.Чтоб сделать дело доброе мгновенным,Мы отпечатали по разным ценамБилеты казначейские в дукат,А также в десять, тридцать, пятьдесят.Восторг на улицах неописуем,И вместе с населеньем мы ликуем.При имени твоем уже и такОдушевлялся радостью бедняк,Теперь, под казначейскою печатью,То имя стало знаком благодати.

Император несказанно удивлен:

И вместо золота подобный сорВ уплату примут армия и двор?Я поражаюсь, но не протестую.

Смотритель дворца подтверждает, что спрос на банкноты – ажиотажный:

Беглянки разлетелись врассыпную.Бумажек не вернуть уж. Первый валВкатился с улиц в лавочки менял.Там разменяли каждую кредиткуНа золото с положенною скидкой.И деньги потекли из кошелькаК виноторговцу, в лавку мясника.Полмира запило, и у портногоДругая половина шьет обновы.В трактирах – людно, стук тарелок, чад,Все: «Пьем за императора!» – кричат.

Ему поддакивает Фауст:

Твоя земля таит без пользы тьмуСокровищ, не известных никому.Мысль самого высокого полетаНе может охватить богатств без счета.Восторженный мечтатель и фантастПонятья никогда о них не даст,Но дальновидный риска не боитсяИ в безграничность верит без границы.

А Мефистофель делает настоящий экспресс-анализ преимуществ банкнот перед металлом и продолжает талдычить об их обеспеченности:

С билетами всегда вы налегке,Они удобней денег в кошельке.Они вас избавляют от поклажиПри купле ценностей и их продаже.Понадобится золото, металлИмеется в запасе у менял,А нет у них, мы землю ковыряемИ весь бумажный выпуск покрываем,Находку на торгах распродаемИ погашаем полностью заем.Опять мы посрамляем маловера,Все хором одобряют нашу меру,И с золотым чеканом наравнеБумага укрепляется в стране.

Император, как в сказке, где за спасение царевны давали полцарства, вознаграждает гениальных авторов схемы, Фауста и Мефистофеля, назначая их заведовать и недрами, и казной:

Благополучьем край обязан вам.По мере сил я равным вам воздам.Даю вам на храненье наши недра,Заведуйте статьею этой щедрой.Разметьте на поверхности земли,Где надо рыть, где клады залегли,Вдвоем казной заведуя, без шумаКопите государственные суммы,Чтобы у нас в гармонии однойСлились подземный мир и мир земной.

А придворные мечтают, на что они употребят свалившееся с неба богатство:

Один паж: «Я зачащу к знакомым на пирушки».Другой паж: «Цепочку и кольцо куплю подружке».Камергер: «Запью еще сильнее, но с разбором».Другой камергер: «Сыграю в кости с новеньким партнером».Титулованный землевладелец: «Я замок выкуплю из ипотек».Другой титулованный: «Я средства округлю на весь свой век».

Понятно, что горькие плоды аферы рано или поздно скажутся, но пока при дворе царит эйфория, устраивается бал, а Фауст как один из чародеев пользуется невиданным почетом.

Как понятно из текста, Мефистофелю удается выпуск по сути дела ничем не обеспеченных бумажных денег (ведь клады еще не найдены). В предыдущих главах я упоминала, что Маккей относил к маниям и попытки алхимиков найти философский камень. Один из исследователей творчества Гете, современный швейцарский политэконом Ганс Бинсвангер (Нans Binswanger), считает, что Гете в «Фаусте» показал, что современная экономика – «это продолжение алхимии другими средствами[39]» [Binswanger 1994; Binswanger 1998]. Алхимики старались создать золото, то есть богатство, путем химических манипуляций, что не сработало, а современная экономика пытается делать то же самое при помощи бумажных денег, которые ускоряют создание реального богатства. Бинсвангер видит в анализируемом эпизоде не только экономический, но и философский смысл – создание смысла за счет бессмысленных знаков. Символизм бумажных денег состоит в том, что они являются идеей, оторванной от источника смысла и стоимости. И хотя необеспеченные бумажные деньги могут породить бурную деловую активность, империя неминуемо придет к банкротству, если только золото не будет извлечено на поверхность. Иными словами, настоящее богатство создается самой природой, а не искусственными имитациями реальных ценностей. Очень актуально!

Проходит время. Скитавшиеся по миру Мефистофель и Фауст возвращаются ко двору императора. И что же они там видят? Император

…пожил всласть!И при начавшемся развалеНесостоятельную властьВ стране сменило безначалье.Всех стала разделять вражда.На братьев ополчились братьяИ города на города.Ремесленники бились с знатьюИ с мужиками господа.Шли на мирян войной попы,И каждый встречный-поперечныйГубил другого из толпыС жестокостью бесчеловечной.По делу уезжал купецИ находил в пути конец.Достигло крайнего размахаУкоренившееся зло.Все потеряли чувство страха.Жил тот, кто дрался. Так и шло.

Иными словами, ситуация сложилась еще более плачевная, чем до аферы с бумажными деньгами. Мы наблюдаем это же и в современной экономике – чем сильнее раздувается пузырь, тем больнее падать.

«Фауст» Гете – самое известное произведение о продаже души дьяволу. Сюжет этот очень популярен в литературе – популярнее, пожалуй, только повествование о Дон Жуане. Вспомните, например, «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. С нашей, экономической, колокольни крайне интересна подзабытая даже филологами новелла Оноре де Бальзака «Прощенный Мельмот». Книга написана в 1835 году. Главный герой новеллы – кассир банкирского дома Нусингенов, Кастанье, – погряз в долгах: он содержит слишком дорогую женщину, которая не считается с его материальными возможностями. Кастанье решает прихватить кассу банкирского дома (а это ни много ни мало 500 тыс. франков) и бежать из страны. План тщательно подготовлен. Но его останавливает вечно странствующий и наделенный сверхъестественным могуществом Мельмот и предлагает сделку, от которой тот не может отказаться: Мельмот погасит все его долги и даст денег, чтобы вернуть их в кассу, а за это Кастанье станет Мельмотом, что даст последнему возможность спокойно умереть. Теперь Кастанье обречен на вечную жизнь. Постепенно муки его становятся невыносимыми, и он начинает искать жертву, с которой можно было бы провести аналогичный обмен. Кастанье отправляется на биржу, чтобы «приторговать себе душу». Он ищет того, кто находится в таком же отчаянном положении, как и сам Кастанье накануне сделки с Мельмотом. Он уверен, что такого найдет, поскольку «человек отчаявшийся все принимает всерьез… страдающий человек становится легковерным и отвергает какой-нибудь замысел только в случае полной его неудачи, подобно пловцу, уносимому течением, который отпускает веточку прибрежного куста, если она оторвется…»[40]. Он действительно такого находит – некого спекулянта-неудачника Клапарона, которого через четыре часа должны объявить банкротом. Клапарон соглашается на условия Мельмота-Кастанье, а Кастанье теперь может умереть.

И вот так развиваются события потом.

«– Хватит ли мне времени достойно принять кончину? – сам себе сказал Кастанье жалким голосом, поразившим Клапарона.

Извозчик увез умирающего. Спекулянт поспешил в банк заплатить по векселям. Впечатление от внезапной перемены в физиономии их обоих стерлось в толпе, как след от корабля расходился по морю. Внимание биржевого мира привлекла гораздо более важная новость. Когда вступают в игру все денежные интересы, тогда сам Моисей, появись он здесь со своими светящимися рогами, едва ли был бы удостоен даже каламбура, – люди, занятые репортами, отвергли бы его. После оплаты векселей Клапарона объял страх. Он уверился в своей власти, вернулся на биржу и предложил сделку людям, также запутавшимся в делах. “Запись в главной книге адского казначейства и связанные с пользованием оной права”, по выражению нотариуса, ставшего преемником Клапарона, были куплены за семьсот тысяч франков. Свои права по дьявольскому договору нотариус переуступил за пятьсот франков подрядчику, который избавился от них за сто тысяч экю, передав договор торговцу скобяным товаром, а тот переуступил его за двести тысяч франков плотнику. Наконец, в пять часов уже никто не верил в этот удивительный контракт, и сделки остановились за отсутствием доверия.

В половине шестого держателем этой ценности оказался маляр, который стоял, прислонившись к двери временного здания биржи, в те годы находившегося на улице Фейдо. Маляр был человек простой и не знал, что с ним творится. “Со мной было этакое”, – сказал он жене, вернувшись домой». Маляр оказался последим в этой цепочке…

ГЛАВА 6. ТЕОРИИ ПСИХОЛОГИИ ТОЛПЫ

На рубеже XIX–X X веков европейские философы и психологи начинают заниматься новым научным направлением – психологией толпы. Основная идея ранних представителей этого течения состоит в том, что толпа стоит ниже по интеллекту и морали, чем индивидуум. Как пишет Джеймс Шуровьески, современный американский журналист, автор книги «Мудрость толпы» («Wisdom of Crowds»): «Генри Дэвид Торо (американский писатель и общественный деятель XIX века. – Е.Ч.) сокрушался: “Толпа никогда не достигнет уровня своего лучшего представителя – напротив, она деградирует до уровня худшего”. Фридрих Ницше в своей книге “По ту сторону добра и зла” писал: “Безумие – это исключение для индивидуумов, но правило для групп”. А английский историк Томас Карлайл выразился более лаконично: “Я не верю в коллективную мудрость индивидуальных невежеств”» [Шуровьески 2007, с. 14].

Пионерами этого научного направления считаются французы – Гюстав ле Бон с его книгой «Психология народов и масс» (1895) и Габриэль Тард – автор «Мнения толпы» (1901)[41]. Самый известный – конечно ле Бон. Званием патриарха психологии толпы он обязан не столько тому, что затронул эту тему первым, сколько бойкому популяризаторскому стилю (его книга очень легко читается) и хорошему обобщению витавших в воздухе идей, во многих случаях заимствованных у предшественников, ссылаться на которых ле Бон зачастую «забывал».

В 1878–1884 годах французский историк Ипполит Тайн публикует многотомный труд «Происхождение современного французского государства» («Les Origin de la France Contemporaine»), несколько томов которого посвящены Французской революции 1789 года. Его выводы таковы: это была даже не революция, а распад власти и общества; революция вылилась в спонтанную анархию и власть толпы и на улицах, и в парламенте; она отвернула от себя ответственных граждан и открыла пути для неудачников и демагогов; захват власти якобинцами был возможен лишь в результате систематического устрашения несогласных; нищета и деспотизм при революционном правительстве были куда хуже, чем при старом режиме [Цит. по Van Ginneken 1992, р. 39]. Тайн посвящает целую главу (глава 3 тома 5) психологическому состоянию народа до и во время революции, где он рассуждает как раз о психологии толпы. Как выражается Тайн: «разъяренное животное уничтожает все на своем пути, пусть даже ценой собственных ранений, c ревом устремляясь к препятствию, которое должно быть устранено. Это происходит из-за отсутствия лидеров и организации, из-за того, что оно всего лишь часть стада» [Цит. по Van Ginneken 1992, р. 38]. Таким образом, Тайн, несмотря на то что он был историком, а не психологом, становится одним из первых ученых, заговоривших о психологии толпы.

Спустя почти десять лет, в 1891 году, в Италии выходит небольшая книга молодого 23-летнего криминалиста Сципиона Сигеле (Scipio Sighele) «Преступная толпа». В конце XIX века в Италии бурно развивается криминалистика и такое, ныне считающееся реакционным, направление, как криминальная антропология – поиск закономерностей между внешним видом человека и преступными наклонностями (отсюда недалеко и до теории Гитлера о превосходстве арийской расы). Из известных российскому читателю фигур, представлявших этот жанр, назову Чезаре Ломброзо. Поклонник теории естественного отбора Чарльза Дарвина и трудов Ипполита Тайна, Ломброзо утверждает, что существует принципиальная разница между неизбежной революцией, которая является здоровым явлением, и деструктивными беспорядками, которые можно считать патологией. Ломброзо предлагает анализировать биологические, психологические, социальные и другие условия возникновения революций и беспорядков. Впоследствии исследованиями толпы занимаются и менее известные сейчас, но видные в свое время итальянцы – криминолог (и учитель Сигеле) Энрико Ферри (Enrico Ferri) и психолог Джузеппе Сержи (Guiseppe Sergi). Последний, в частности, пишет: «Все знают, что существуют душевные болезни и специальные учреждения для душевнобольных. Но лишь немногие верят в возможность коллективного помешательства – психологической болезни, распространяющейся как опасная эпидемия. В ходе моего анализа различных исторических периодов и современных событий я пришел к выводу, что коллективные психологические болезни таки существуют и распространяются, как любые другие эпидемии, поэтому я назвал их эпидемическими психозами» [Цит. по Van Ginneken 1992, р. 42].

Взращенный на идеях Ломброзо, Сержи, раннего Тарда и некоторых других итальянских и французских авторов, в «Преступной толпе» Сигеле говорит о том, что не только животные, но и люди имитируют поведение друг друга. Предыдущие авторы, в частности Тард, о котором речь пойдет ниже, уже предлагали этому разные объяснения: нравственная эпидемия, социальная имитация и гипнотическое внушение. Спигеле добавляет: в толпе легче распространяются примитивные (эмоциональные) тенденции, нежели цивилизованные (рациональные). Чем больше людей охвачено определенной эмоцией, тем она будет сильнее. В результате в толпе возникает некое ментальное единство, что-то вроде «души толпы».

Сигеле пишет: «Демонстрации образуются всегда меньшим числом людей, чем то, которое в конце концов принимает в них участие. В этом случае подражательное внушение оказывает свое влияние не только непосредственно, в том смысле, что к первой группе демонстраторов присоединяются из любопытства уличные праздношатающиеся, но и косвенным образом, в том смысле, что большинство, узнав из газет или каким либо иным образом, что такая-то демонстрация состоится в такой то день и в таком-то месте, скажет себе: нужно будет пойти посмотреть! – и пойдет туда на самом деле.

Таким образом, во всех сборищах – лиц, знающих истинную их цель, очень мало: большинство идет, как оно само выражается, посмотреть.

В этом и заключается психологическое условие первых моментов образования толпы; не следует, однако, полагать, что так дело продолжается долго. Мало-помалу, по мере того как демонстрация увеличивается и раздалось уже несколько криков или, если речь идет о митинге, по мере того как речи ораторов зажигают аудиторию, в разнородном агрегате толпы происходит довольно странное явление: разнородность заменяется почти совершенной однородностью. Более трусливые, видя, что дело становится серьезным, удаляются при первом удобном случае; те же, которые остались, волей-неволей доходят до одной и той же степени возбужденности: мотив, соединивший несколько первых индивидов, становится известным всем, проникает в ум каждого, и тогда толпа приобретает единодушие» [Сигеле 1998, c. 4 5–46]. Согласно Сигеле, толпа всегда более эмоциональна и менее рациональна, чем отдельный человек.

А во Франции начинающий антрополог Анри Фурниаль (Henry Fournial) в 1892 году защищает диссертацию, посвященную «преступной толпе», но с фокусом на ее психологические закономерности. Он говорит об имитации, подчеркивая, что низкие инстинкты более заразительны, чем благородные порывы. Он обращает внимание на то, что в истории Запада и Востока в основе широких движений масс зачастую лежал престиж лидера. Механизм влияния лидера – внушение, гипнотизм, сомнамбулизм. Но иногда имитация принимает и нездоровые формы. Иллюзии и заблуждения толпы принимают форму эпидемии, как это случилось во время Французской революции и Восстаний Парижской Коммуны (1870–1871).

«Психология толпы» ле Бона была опубликована в 1895 году. Это труд зрелого ученого. К моменту выхода книги ле Бон чем только в жизни не занимался – антропологией, историей древних цивилизаций, этнографическими исследованиями на Ближнем Востоке и в Индии, где провел несколько лет. К концу 1880-х годов его интересы смещаются в сторону актуальной темы – психологии толпы. Актуальность была не только теоретическая. 1880–1890-е годы во Франции – это годы зарождения фашистских и социалистических движений. Из французских фашистским ныне считается буланжизм – движение, лидером которого был крайне популярный генерал и «министр войны» – так тогда называлась должность министра обороны – Георг Буланже. Он провел в армии радикальные реформы, направленные на повышение ее боеспособности и улучшение условий жизни солдат и офицеров. Но главное – Буланже обещал французам «как только так сразу» освободить от немецкой «оккупации» Эльзас-Лотарингию, которая отошла Германии после победы во Франко-Прусской войне в 1871 году. Всеми своими действиями он показывал, что готовится к войне: закрыл границу, отменил отпуска в армии, готовился к мобилизации, составил текст ультиматума; на вопрос журналистов о том, не означает ли это войну, заявлял: «Да, но я готов!» Когда воинствующий генерал был снят с поста, он быстро стал национальным героем шовинистического толка. Возникло движение его сторонников. Считается, что фашистские настроения в обществе зарождаются на фоне экономического кризиса и после проигрыша войны, поскольку это оскорбляет национальные чувства. Так было во Франции 1880-х годов. По мнению исследователей этого периода французской истории, Буланже победил бы на президентских выборах, если бы баллотировался, но он от президентской гонки отказался. Почему он не захотел высшей власти, не до конца понятно. Сорок лет спустя в Германии в аналогичных условиях Гитлер захотел ее – и получил!

В это же время набирает силу и рабочее движение. В одном только Париже в 1890 году праздновать Первое мая выходят 100 тыс. человек. В 1893 году левые получают по результатам выборов 171 место в парламенте[42], а также становятся членами кабинета. Социалистическое движение угрожает скинуть правящую элиту. В 1894 году итальянский анархист убивает французского президента Карно, кстати, родственника ле Бона. Ощущение коллапса режима становится все более явственным. На этом фоне и появляется книга ле Бона, которая становится интеллектуальным бестселлером (между прочим, ле Бон чуть позже публикует и книгу, посвященную социализму).

Ле Бон, смотревший на толпу сверху вниз, отзывался о ней самым нелицеприятным образом. По его мнению, толпа неумна, неспособна к размышлению, но, как мы могли видеть на основе анализа работ предшественников ле Бона, эта мысль автора не является пионерской. Известный современный французский социолог Серж Московичи, автор замечательной книги «Век толп», приводит примеры еще более ранних «выходов на тему»: «…Солон утверждал, что один отдельно взятый афинянин – это хитрая лисица, но когда афиняне собираются на народные собрания в Пниксе, уже имеешь дело со стадом баранов. Фридрих Великий очень высоко ценил своих генералов, когда беседовал с каждым из них по отдельности. Но при этом говорил о них, что собранные на военный совет, они составляют не более чем кучку имбецилов. Поэт Грильпарцер утверждал: “Один в отдельности взятый человек довольно умен и понятлив; люди, собранные вместе, превращаются в дураков”» [Московичи 1996, с. 3 8–39]. Вопросом, почему толпа не мыслит, задавался еще Ги де Мопассан: «Одно народное изречение гласит, – пишет он, – что толпа “не рассуждает”. Однако почему же толпа не рассуждает, в то время как каждый индивид из этой толпы, взятый в отдельности, рассуждает? Почему эта толпа стихийно совершит то, чего не совершит ни одна из ее единиц?» [Цит. по Московичи 1996, с. 42].

Толпа восприимчива, принимает иллюзии за действительность. «Как у всех существ, неспособных к рассуждению, – пишет ле Бон, – воспроизводительная способность воображения толпы очень развита, очень деятельна и очень восприимчива к впечатлениям. Вызванные в уме толпы каким-нибудь лицом образы, представление о каком-нибудь событии или случае по своей живости почти равняются реальным образам. Толпа до некоторой степени напоминает спящего, рассудок которого временно бездействует и в уме которого возникают образы чрезвычайно живые, но эти образы скоро рассеялись бы, если бы их можно было подчинить размышлению. Для толпы, неспособной ни к размышлению, ни к рассуждению, не существует поэтому ничего невероятного, а ведь невероятное-то всегда и поражает всего сильнее.

Нереальное действует на нее почти так же, как и реальное, и она имеет явную склонность не отличать их друг от друга. «Все склонны принимать возможное за невозможное вплоть до того момента, когда оно происходит: отсюда войны и научные открытия» [Московичи 1996, с. 94].

Как пишет ле Бон: «Могущество победителей и сила государств именно-то и основываются на народном воображении. Толпу увлекают за собой, действуя главным образом на ее воображение. Все великие исторические события – буддизм, христианство, исламизм, реформа и революция и угрожающее в наши дни нашествие социализма – являются непосредственным или отдаленным последствием сильных впечатлений, произведенных на воображение толпы» [Лe Бон 1995, кн. 2, отд. 1, гл. 3]. «Начиная с самой зари цивилизации, толпа постоянно подпадала под влияние иллюзий… Человек иногда повергает в прах эти иллюзии ценой ужасных переворотов, но он всегда бывает вынужден снова извлечь их из-под развалин» [Там же, кн. 2, отд. 2, гл. 2].

Немыслящая и впечатлительная толпа легко поддается воздействию. Как позднее выразился Серж Московичи: «Человек-индивид и человек-масса – это две разные вещи, как достояние в один франк и в миллион. Эту разницу я подытожил бы одной фразой: индивида убеждают, массе внушают» [Московичи 1996, с. 62]. На воображение толпы «очень легко действовать, в особенности образами. Такие образы не всегда имеются в нашем распоряжении, но их можно вызывать посредством умелого применения слов и формул. Искусно обработанные формулы получают действительно ту магическую силу, которая им приписывалась некогда адептами магии. Они могут возбудить в душе толпы самые грозные бури, но умеют также и успокаивать их. Можно было бы воздвигнуть пирамиду, гораздо более высокую, чем пирамида Хеопса, из костей лишь тех людей, которые пали жертвами могущества слов и формул» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 2].

По мнению ле Бона, психологические превращения индивида, включенного в группу, во всех отношениях подобны тем, которым он подвергается в гипнозе. «Коллективные состояния аналогичны гипнотическим состояниям» [Московичи 1996, с. 116]. А в этом случае «можно получить власть над мыслями и решениями загипнотизированного заранее, на какое-то время вперед, когда гипнотизера уже не будет с ним рядом. Более того, внушенным решениям можно придать видимость добровольности. К тому же можно сделать такое внушение, когда загипнотизированный и не заподозрит вовсе, что это побуждение пришло к нему от гипнотизера» [Там же, с. 119]. «Такие отсроченные эффекты явно напоминают разные формы воздействия, наблюдаемые в обществе. Разве мы не встречаем на каждом шагу людей, безотчетно и не желая того воспроизводящих много времени спустя жесты или слова, которые они видели или слышали, считающих своими идеи, которые кто-то, не спрашивая их, самым категоричным образом вдолбил им в голову? Эти эффекты, кроме всего прочего, доказывают, какое огромное множество мыслей и действий, кажущихся намеренными, осознанными и обусловленными внутренним убеждением, в действительности представляют собой автоматическое исполнение внешнего приказания» [Там же, с. 119–120].

Параллели с гипнозом у ле Бона не случайны. Гипноз страшно популярен в обществе. Им лечат больных, публика собирается на гипнотические сеансы. В огромной парижской больнице для умалишенных на 5 тыс. мест Салпетриер работает Жан Мари Шарко, специализирующийся на эпилепсии и истерии. Он обнаруживает, что под воздействием гипноза истерические симптомы могут быть приглушены или, наоборот, истерическое состояние активировано. Шарко устраивает публичные «перформансы» (и есть свидетельства, что их посещал ле Бон). Так называемая «салпетриерская школа» доминирует в науке вплоть до начала 1890-х, когда Шарко под давлением врачей из других больниц признал, что часть его экспериментов была сфальсифицирована[43].

Подобные аналогии приводят и современные экономисты, анализирующие закономерности возникновения финансовых пузырей: «Причина, по которой пузыри вводят нас в заблуждение, ровно та же, по которой нас вводят в заблуждение профессиональные иллюзионисты. Когда умные люди становятся профессионалами по обману людей и посвящают годы оттачиванию своего мастерства, они проворачивают ловкие трюки у нас на глазах и одурачивают нас, по крайней мере, на время» [Shiller 2001, p. 76]. Но продолжим рассказ об идеях ле Бона.

Толпа опасна тем, что душою толпы (выражение ле Бона, но, по всей видимости, заимствованное у Сигеле и Тарда), а не только действиями правителей, порождается насилие: «Когда историки рассказывают нам, что Варфоломеевская ночь была делом короля, то они лишь указывают этим, что психология толпы им так же незнакома, как и психология королей. Подобного рода манифестации порождаются только душою толпы; самый абсолютный из монархов, самый деспотичный может только или ускорить их появление, или же замедлить их. Не короли создали Варфоломеевскую ночь, религиозные войны, и не Робеспьер, Дантон или Сен-Жюст создали террор. Во всех этих событиях действовала душа толпы, а не могущество королей» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 4].

По мнению ле Бона, могущество толпы пригодно только для разрушения. Закон толпы – это варварский закон. Цивилизации же создавались только узким кругом интеллектуальной аристократии, никогда – толпой. «В толпе идеи, чувства, эмоции, верования – все получает такую же могущественную силу заразы, какой обладают некоторые микробы» [Там же, кн. 2, отд. 2, гл. 3]. Как говорил Ленин, идея, овладевшая массами, становится материальной силой[44]. Московичи расшифровывает: «Идеи управляют массами, но масса с идеями неуправляема. Чтобы решить эту насущную задачу, произвести эту алхимию, необходима определенная категория людей. Они преобразуют взгляды, основанные на чьих-то рациональных соображениях, в действие всеобщей страсти. С их помощью идея становится материальной» [Московичи 1996, с. 163].

Кажется, что идеи овладевают толпой быстро, но это лишь видимость, и если так происходит, то, значит, почва подготовлена: «Действительно, некоторые идеи зачастую возникают в толпе и приводятся в исполнение с быстротой молнии, но это так лишь с первого взгляда, так как на самом деле этот взрыв всегда является результатом долгой предшествующей работы» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 1].

По мнению ле Бона: «…не факты сами по себе поражают народное воображение, а то, каким образом они распределяются и представляются толпе» [Там же, кн. 2, отд. 1, гл. 3]. Он фактически набрасывает концепцию эффективной пропаганды. «Идеи,– резюмирует ле Бон, – никогда не утверждаются оттого, что они точны, они утверждаются только тогда, когда с помощью двойного механизма повторения и заражения оккупировали области подсознания, где рождаются движущие силы нашего поведения. Убедить кого-либо – не значит доказать ему справедливость своих доводов, но заставить действовать в соответствии с этими доводами» [Московичи, 1996, с. 160]. Согласно ле Бону, чтобы пропаганда была эффективной, идеи должны быть: а) простыми и б) часто повторяемыми.

Поскольку толпа глупа, она не поймет слишком заумные или сложные по форме мысли: «Каковы бы ни были идеи, внушенные толпе, они могут сделаться преобладающими не иначе, как при условии быть облеченными в самую категорическую и простую форму» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 1, гл. 3]. И «в интересах вожаков позволять себе самые невероятные преувеличения» [Там же 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 5]. Как выразится Московичи: «достаточно вспомнить некоторые лозунги: “Свобода или смерть”, “Да здравствует Франция”... Формулы должны быть краткими, поражающими, такими как: “Пришел, увидел, победил” Юлия Цезаря или более близкое нам “Франция проиграла сражение, но не проиграла войну” – этим призывом 18 июня 1940 года де Голль вдохновил французов, павших духом… если враг у наших границ, слова “К оружию, граждане!” звучат как сигнал горна и становятся коллективным паролем. Имея минимум смысла, но вместе с тем повелительную форму, такое слово может многое утверждать, не заботясь ни о логике, ни о правде» [Московичи 1996, с. 187–188].

Повторяемость важна, поскольку «…часто повторяемая идея в конце концов врезается в самые глубокие области бессознательного, где именно и вырабатываются двигатели наших поступков» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 3]. Московичи расшифровывает: «С помощью повторения приказ, формулировка отделяются от личности вождя. Они живут собственной жизнью и обретают автономную действительность, подобно заговору или молитве. Затем они проникнут в подсознание и станут элементом коллективного верования. Этот процесс пойдет быстрее, когда толпу призовут отвечать вождю, как верующие отвечают священнику во время мессы и хором повторяют провозглашаемое слово, которое отдается громким эхом, повторяемое тысячами уст. С помощью повторения мысль отделяется от своего автора. Она превращается в очевидность, не зависящую от времени, места, личности. Она не является более выражением человека, который говорит, но становится выражением предмета, о котором он говорит. Клевещите, клевещите, что-нибудь непременно останется. Повторяйте, повторяйте, что-нибудь непременно останется, хотя бы молва. А молва, как и предрассудки, как и клевета, – это сила.

Утверждение и повторение имеют результатом коллективное внушение. Они сливаются в поток верований, которые распространяются со скоростью эпидемии. Заражение происходит тем быстрее, чем сильнее вызванные чувства и чем скорее действие соединилось, словно в коротком замыкании, с мыслью» [Московичи 1996, с. 191–192].

Кроме того, «повторение имеет двоякую функцию: будучи навязчивой идеей, оно также становится барьером против отличающихся или противоположных мнений. Таким образом, оно сводит к минимуму рассуждения и быстро превращает мысль в действие, на которое у массы уже сформировался условный рефлекс, как у знаменитых собак Павлова» [Там же, с. 190].

Раз толпа ведома, возникают и вожди (свято место пусто не бывает). Но чтобы зажечь толпу, вожак сам должен быть увлечен идеей: «Вожак обыкновенно сначала сам был в числе тех, кого ведут; он так же был загипнотизирован идеей, апостолом которой сделался впоследствии» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 3]. «Великие фанатики, увлекавшие душу толпы, Петр Пустынник, Лютер, Савонарола, деятели революции, только тогда подчинили ее своему обаянию, когда сами подпали под обаяние известной идеи. Тогда им удалось создать в душе толпы ту грозную силу, которая называется верой и содействует превращению человека в абсолютного раба своей мечты» [Там же, кн. 2, отд. 2, гл. 3]. Сравните у Московичи: «Сектантский фанатизм исходит от вождя, и любой великий вождь – фанатик. Массы заражаются фанатизмом с поразительной легкостью. Несокрушимая уверенность в себе фанатиков порождает безмерное доверие других. Они говорят себе: “Он знает, куда идет, тогда пойдем туда, куда он знает”» [Московичи 1996, с. 164].

Не всякий подходит на роль вожака. Толпа подчиняется вождю, пока боготворит его: «…для толпы надо быть богом или ничем» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 1, гл. 4].

Вот пример подходящего вожака: «Много раз мне приходилось наблюдать особенное состояние опьянения, которое овладевает даже самыми благоразумными англичанами при виде и общении с каким-нибудь пэром Англии. Они заранее уже любят его, лишь бы богатство его соответствовало его положению, и в его присутствии они все переносят от него с восторгом. Они краснеют от удовольствия, когда он приближается к ним или заговаривает с ними; сдерживаемая радость сообщает непривычный блеск их глазам. У них “лорд находится в крови”, если позволено будет так выразиться, как мы выражаемся, например, про испанца, что у него танцы в крови, про немца – что у него музыка в крови, и про француза – что у него в крови революция. Их страсть к лошадям и Шекспиру менее сильна, и они менее извлекают из нее наслаждений. Книга пэров имеет огромный сбыт и ее можно найти в самых отдаленных местах и у всех, так же как Библию» [Там же 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 3 ].

Развивая идеи ле Бона, современные социологи говорят о том, что мы испытываем потребность в «погоне за экспертом» [Larrick, Soll 2003]. Возникает теория «пророков и простаков»: «Сколько бы ни доказывали, что пророков на свете не бывает, простаки всегда будут расплачиваться за их мнимое существование» [Armstrong 1980].

Хочу привести более современный пример выбора вожака – из мира моды. В книге «Модный Вавилон» («Fashion Babylon») английской писательницы Имоджен Эдвардс-Джонс есть сцена, в которой совладельцы английского дома моды (модельер, от чьего лица идет повествование, и ее партнер – опытный делец по имени Александр) поучают молоденькую ассистентку, кому она должна рассылать бесплатно вещи из коллекции haut couture, а кому – нет. А разговор этот возникает по той причине, что эта девушка (ее зовут Триш) пыталась отправить одной телезвезде платье в подарок, думая, что тем самым она обеспечивает дому рекламу. Но не тут-то было.

«Вчера я едва успел перехватить платье, отправляющееся к Кейт Торнтон из “Икс-фактора”.

– Кто это допустил? – спрашиваю я и мгновенно сосредотачиваюсь.