Четыре крыла Земли

– Если бы я знал, что в свою очередь он никого не будет лишать жизни, а готов бороться против меня только цивилизованными методами – конечно.

Гассан задумался. Был бы у него сейчас в руках мобильный телефон, он бы обязательно пощелкал им, открывая и закрывая – очень нервы успокаивает.

– А вы меня точно выручите? – спросил он. – А как?

– Не знаю, – признался рав Хаим. – Но обещаю – что-нибудь придумаю. Жив ты останешься.

– Пойдемте, – устало сказал Гассан, поднимаясь с земли.

Впрочем, когда он поравнялся с Эваном, ему в голову пришла мысль, от которой на душе стало веселее. Диск, за которым охотятся, не у него, но он тоже, как Расем и неизвестный владелец, знает, где он, и, если его кто-то посмеет тронуть, всегда сможет пригрозить: «В случае моей смерти информация с диска будет обнародована!»

– Береги этот диск, – заговорщицки шепнул он Эвану. – И если что, передай его Мазузу Шихаби.

Эван, разумеется, ничегошеньки не понял.

* * *

– Капитан Яаков Кацир слушает.

– Алло! Г-господин к-капитан? Это Ахмед говорит. Г-господин к-капитан! Я наконец-то выбрался из деревни и направляюсь к вам. Да-да! У меня для вас ценнейшие, важнейшие сведения! Д-да про засаду на плат-то Иблиса. Но г-главное, я узнал, что бывшая территория п-поселения К-канфей-Шомрон уже продана и к-куплена! И я даже знаю, кем куплена и что здесь хотят сделать. До скорой встречи, г-господин к-капитан!

– До скорой встречи, – сказал в пустую трубку Коби.

Который час? Двадцать три ноль пять. Он поглядел на мерцающую тупым свечением черную тайваньскую подделку на пластиковом ремешке. Повесить, что ли, вон там, возле полки, настояшие большие часы – деревянные, с белым циферблатом, с маятником, вроде тех, что висят у него на кухне в Альфей Менаше? И маятник будет мотаться туда-сюда, и Коби будет смотреть на него, и все будет веселее.

Коби набрал отцовский номер.

* * *

Все начали спешно собираться в дорогу. За исключением Натана Изака. Он, видно, о чем-то всерьез задумавшись, отошел в сторону, сел на камень.

– Что с тобой, Шестьдесят Девятый? – спросил рав Хаим, подходя к нему.

– Плохой план, – мрачно ответил Натан.

– Почему плохой?

– За полтора-два часа далеко не уйдем. Арабы быстро, быстро почуют неладное. Погонятся за нами или же мобилизуют боевиков из окрестных деревень. Прочесывать местность. Так что зря ты обещал арабу – буду, мол, каменной стеной. Если что – мы здесь бессильны. Даже ЦАХАЛ сюда не сунется – в зону А{По соглашению с Палестинской автономией, «Территории» делятся на зону «А» (и военный, и административный контроль – арабские), зону «В» (военный контроль Израиля, административный – арабский) и зону «С» – и военный, и административный – Израиля.}. Забыл, что было при Бараке? Шесть лет назад. Как бросали своих на произвол судьбы? Истекающего кровью солдата-друза на могиле Йосефа. Рава Герлинга, раненого в столкновении с арабскими боевиками во время экскурсии на гору Эваль. Вспомни – оба умерли. С тех пор, конечно, многое изменилось... Но поведение наших властей непредсказуемо. Тем более сейчас безвременье! Междуцарствие! Напади на нас арабы – посылать армию в зону А побоятся. У нас есть оружие... но оно запаковано!

– Оружие и распаковать можно, – возразил рав Хаим. – Но все же, что ты предлагаешь?

– Разделимся. Ты с большинством двинешься на запад. Мне дашь несколько человек. Создадим заслон. Вдруг вас начнут преследовать? Или сами нападем на них – подумают – их атакует весь отряд. Обойдем, ударим с тыла. С северо-востока, со стороны бывшей военной базы «Йосеф». Пока сообразят, что ошиблись, вы уже будете в Канфей-Шомроне.

– Это означает отправить вас на гибель.

– Почему? Ведь наша задача занять позицию как можно большую по периметру. Палить, перебегая с места на место. Пусть думают, что нас много. Если мы этого не сделаем, могут выйти на след всей группы. Тогда погибнут все.

– Нет, – подумав, сказал рав Хаим. – Не хочу рисковать никем. Пойдем осторожно, с оглядкой.

Теперь настала очередь Натану задуматься.

– Хорошо. Просто обстреляем их засаду. А затем отойдем. Потихоньку, потихоньку! Они хватятся – нас уже след простыл. Подумают – весь отряд нарвался на их засаду и вернулся в Элон-Море.

– Ну, а вы-то сами куда денетесь?

– Найдем какую-нибудь пещерку. Спрячемся! Нас будет-то человек десять, а изображать будем семьдесят. Искать начнут место, где укрываются семьдесят.

Наступило молчание. Оно длилось недолго.

– Нет, – в конце концов сказал рав Хаим. – Никого я подвергать опасности не буду.

– Но тогда все, тогда все окажутся в опасности.

– В Талмуде сказано – если разбойники напали на караван и требуют выдать кого-то одного, иначе они перебьют всех, то всем надо погибнуть, но не выдавать товарища на гибель.

«Но тот, кого разбойники требуют, должен сам, сам к ним выйти, чтобы спасти товарищей – подумал Натан. – Это ведь тоже сказано в Талмуде!»

* * *

Рав Хаим сидел на уже успевшем остынуть камне, подложив под себя крохотный рюкзак. Впереди в лунном свете маячили холмы, покрытые оливами. Чернели глубокие ущелья.

Как быть с Натаном? Не нравилась раву Хаиму та отрешенность, которая отпечаталась на лице друга.

Он достал сигарету. Дым заклубился прямо над головой, и лучи луны стали увязать в этом облачке. Вновь подошел Натан с мрачным видом.

– Хаим, давай всем отрядом вернемся.

Натан готов был в одиночку или с группой добровольцев пожертвовать жизнью или хотя бы рискнуть ею для спасения всех. Но Хаим не позволит этого. Жизнью Натана он не хочет рисковать, а рискнуть жизнями семидесяти человек готов. Зачем? Вернуть всех домой и тогда уже точно избежать бессмысленной гибели людей. Логично?

– Нелогично, – сказал рав Хаим. – Если мы сейчас двинем назад, то публично признаем свое поражение. Повсюду разлетится – «выселенцы» смирились. Можно дальше выселять. Пойми – наших временщиков не волнует, сколько кого погибнет в результате их политики. Им главное, чтобы сейчас было гладко. Не удастся – значит, придется придумывать что-то новое. А вот если мы сейчас вернемся, значит, флаг вам в руки, господин Ольмерт, мы и трех шагов не можем сделать без того, чтобы в штаны не наложить! Отдавайте врагам нашу землю всю по границу шестьдесят седьмого года, которую, если помнишь, Абба Эвен{Министр иностранных дел и вице-премьер Израиля в 60-70-х гг.} называл границей Освенцима».

– Хаим, – перебил его Натан. – Чтобы утереть нос Ольмерту, ты готов, ты готов рискнуть семьюдесятью жизнями?

– Нет, – отвечал рав Хаим. – Я не хочу рисковать ничьей жизнью. Но если мы сейчас сдадимся и тем самым поспособствуем будущим «размежеваниям», то со временем на нашей совести окажется не шестьдесят жизней, а сотни тысяч.

* * *

Долго смотрел вслед Натану рав Хаим, когда тот побрел к двум соснам, возле которых оставил свой рюкзак. Он пытался понять, что творится в душе старого друга. Пытался и боялся.

А сосны были совершенно одинаковые – коренастые, разлапистые. Только одна была живая, а другая – мертвая. Рисунок ветвей одной в точности повторял рисунок другой, но у одной с этого каркаса бахромой свисала хвоя, а у другой тонкие голые веточки черными червяками вились в лунном воздухе.

Рав Хаим привстал, чтобы посмотреть, куда это столь решительно устремился Натан.

Остальные давно уже стояли, надев рюкзаки, и ожидали команды. Удивительно было, насколько поселенцы, будучи по натуре анархистами, оказались в ту ночь дисциплинированы. Никто не стал прохаживаться мимо спорящих в отдалении вожаков, молча намекая, что, мол, хватит дискутировать, пора и в путь. Сидели тихо на успевшей остыть земле, подложив под себя рюкзаки, из которых съестные припасы уже частично успели перекочевать в неприхотливые поселенческие желудки, и ждали.

Решение у Натана Изака созрело довольно быстро. Укрепляло его в этом решении то, что в рюкзаке у него лежал разобранный «узи».

* * *

– Алло, папа? У меня сумасшедшая новость. Помнишь того Ахмеда, которого мы поймали две недели назад на плато Иблиса? Ну, который с кинокамерой... Ага, ага! Так вот, представляешь, он накопал для меня какие-то потрясающие сведения о том, кто стоит за этими «Мучениками». Я, правда, не все понял, он говорил все больше загадками. Мол, Канфей-Шомрон продан и куплен, и он даже знает, кем, и что здесь хотят сделать. Он боится оставаться в Эль-Фандакумие и пешком идет сюда, на нашу базу. Доберется – все объяснит.

В телефоне на несколько мгновений застыло задумчивое молчание. Затем отец заговорил непривычно взволнованным голосом:

– Это потрясающе! Если я завтра выступлю в Кнессете с сенсационным разоблачением... Слышишь? Как только он придет, немедленно звони мне! Срочно! Я должен с ним сам поговорить!

* * *

Замыкающим быть всегда удобно. Не надо самому устанавливать скорость и ритм движения. Знай волочись за последним, да время от времени подгоняй его, чтобы не шибко отставал. Ты смотришь в затылок, а тебе в затылок не смотрит никто. И к тому времени, как они оказались на той полянке, где на них два с половиной часа назад чуть было не набросились собаки, Натан уже успел продумать все нюансы.

– Скорее! – крикнул Натан Иегуде Кагарлицкому, когда они достигли той тропы, с которой два часа назад свернули влево. – Не отставать!

Иегуда удивленно оглянулся. Он, собственно, и не думал отставать. Не лезть же на шагающего впереди Эвана. Вредный, однако, мужик этот Натан. Хмыкнув, Иегуда ускорил шаг и обогнал Эвана – пусть теперь Натан потерроризирует его. Тот безропотно пропустил «русского» вперед и зашагал следом, почему-то поминутно оглядываясь. Натан меж тем остановился, чтобы поправить что-то в кроссовке. Эван тоже остановился, чтобы подождать Натана. Натан поднял голову и махнул рукой – иди, мол. Эван двинулся дальше. Как раз в этом месте тропа заворачивала за скалу, и оттуда можно было отправиться назад, в Элон-Море, но оттуда же начинала свой путь и другая тропа, которая, петляя, взвивалась прямо на тянущийся на запад хребет. Именно второй путь и выбрали поселенцы. Поначалу эту тропу конвоировали ряды стоящих по обе ее стороны плоскомордых кактусов, каждый в полтора человеческих роста. Эван вскоре скрылся из виду. Натан тотчас же развернулся и на цыпочках сделал несколько шагов в обратном направлении. Затем сообразил, что Эван его все равно не слышит, и припустил назад, туда, где они совсем недавно допрашивали Гассана и жарко спорили с равом Хаимом. Очень скоро он достиг этой полянки и прислушался. Все было тихо. Похоже, его пока не хватились.

Он осмотрелся. В лунном свете склон ущелья вставал белой стеной, с которой свисали пучки травы. Напоминало Котель – Стену плача, Плачущую стену, the Wailing Wall. Пучки травы набухли во тьме, как большие черные слезы.

Натан быстро двинулся вперед, то переходя на гусиный шаг, то пускаясь бегом, то неожиданно останавливаясь и перемещаясь чуть ли не на цыпочках. Вскоре он вышел из лощины на гребень хребта. Мир спал. В арабской деревне неподалеку несколько окон горело холодным светом. В небе развернулся белый циферблат луны. Внезапно Натан замер. Прислушался. Ошибки быть не могло. Из лощины, откуда он только что выбрался, доносился приближающийся звук шагов.

* * *

Кто это может идти по его следу? Не то чтобы Натан боялся. Нет, что вы! Просто он... боялся. Натан Изак всегда и всего боялся. Боялся в армии перед тем, как прыгнуть с парашютом, особенно перед очень рискованным прыжком, когда была высокая вероятность гибели, боялся перед тем, как во время операции по ликвидации террористов пойти в одиночку против троих арабов, боялся прежде, чем прыгнуть в окно, из которого неслись автоматные очереди. Боялся, но делал. И неплохо делал.

Сейчас, прислушиваясь к приближающимся шагам, он размышлял, животное ли это и если да, то какое. Не даман и не лисица. Явно кто-то покрупнее. И не шакал. Шакал не будет красться по человеческим следам. И вообще, насколько известно Натану, шакал не молчит, а издает визгливые воющие стоны. Может быть, дикобраз? Нет. Дикобраз шуршит, а это топает. Олень? А вдруг кабан? Тогда Натану не поздоровится. «Узи» он сейчас собрать все равно не успеет, да пуля из «узи» и не пробьет шкуру кабана. Надо найти скалу, которая неприступна для раздвоенных кабаньих копыт, и залезть на нее.

Натан Изак огляделся и прислушался. Ничего похожего на скалу не было, а шаги звучали уже совсем рядом.

Но существует зверь пострашнее кабана. Страшнее, несмотря на то, что его шкуру пробивает и крохотная пулька из дамского пистолета. Зовется он человек.

Натан лег на землю за большим валуном так, что его видно не было, а он мог видеть выход из лощины. Человек – профиль его возник на фоне Большой Медведицы, обрушившейся на темный горный склон, – вырос на хребте, осмотрелся, сделал несколько шагов и услышал сзади:

– Не оборачиваться. Бросить оружие. Стреляю на поражение.

Пистолет глухо шмякнулся на островок травы, на котором неизвестный был застигнут грозным Натаном. Затем тот поднял руки с растопыренными пальцами и, не оборачиваясь, сказал голосом Эвана с английским акцентом:

– Можете стрелять, реб Натан. Можете делать что угодно, но я иду с вами.

Глава пятая

Ущелье летучих мышей

Натан позвонил раву Хаиму и слабым голосом поведал, что у него прихватило сердце и что Эван поможет ему добраться до Элон-Море. Рав Хаим предложил прислать помощь, но Эван перехватил «пелефон» и сказал, что уважаемому ребу Натану уже лучше, что тот принял лекарство и что он, Эван, обязуется довести его до Элон-Море, не отходя ни на шаг, причем они не будут траверсировать обрыв, под которым два с половиной часа назад прятались от армии и с которого затем спускались в ущелье с сухим водопадом, а пойдут обходной дорогой, пусть она в два раза дольше, зато пологая. А если ребу Натану – не дай Б-г! – вновь станет нехорошо, он, Эван побудет при нем. В крайнем случае вызовет кого-нибудь из Элон-Море или даже солдат – они уже будут далеко от группы рава Хаима и не повредят им, не наведут власти на след. А уж из Элон-Море можно будет в случае чего вызвать «скорую помощь». Все это звучало очень убедительно, и ни единому слову как Эвана, так и Натана, рав Хаим ни на секунду не верил. Прежде всего потому, что у бывшего парашютиста здоровяка Натана в жизни не было проблем с сердцем. Правда, все бывает в первый раз, но в таком случае, откуда у него с собой лекарство? Во-вторых, после разговора с Натаном он не сомневался, что тот захочет осуществить свой план отвлекающей атаки на укрывшихся в засаде арабов. Правда, странно было, что он потащил на такое рискованное дело мальчишку-Эвана, но, вероятно, и этому со временем найдется объяснение. В-третьих, он знал Натана. Натан был сын своего отца, человека, отказывавшегося, уже будучи раненым, покидать умирающий Кфар-Эцион. Не в характере Натана было, даже заболев и грозя стать обузой остальным, поворачивать назад. Но что было делать раву Хаиму? Развернуться, пойти прежним маршрутом, нагнать беглецов, а там уж решить – снова карабкаться по камням на хребет или осуществить планируемую Натаном атаку, только не вдвоем, а всем отрядом? Мотания туда-сюда означали потерю драгоценного времени, да и сил. И самое главное – оставался шанс, пусть один из ста, что у Натана – не дай Б-г! – действительно плохо с сердцем, и тогда получалось, что он, рав Хаим, зря рискует жизнями десятков людей, притом серьезно рискует – в чем Натан был прав, так это в том, что, не дождавшись их, арабы могли начать поиски. Поэтому сейчас надо было уходить и как можно дальше. Кстати...

– Сайиди, – произнес догнавший его Гассан, – дайте мне «МИРС», я свяжусь со своими, скажу, что у евреев – привал часа на полтора. Иначе они вам навстречу двинутся. Вернее, нам.

* * *

А в это время в мобильном телефоне Эвана, словно клинки, перекрещивались два голоса, один из которых звучал на иврите с английским акцентом, другой – с русским.

– Понимаешь, Арье, – уговаривал первый, – мы тут... В общем, мы еще кое с кем решили оторваться от отряда, провернуть одну операцию, а раву Фельдману сказать, что возвращаемся в Элон-Море. Ты... это... из группы поддержки... позвони ему, скажи...

– Ты с ума сошел, Эван! – взвился второй. – Я буду врать вашему раву Фельдману? Да как у тебя язык повернулся предложить мне такое?!

– Ладно, – протянул голос с английским акцентом. – А как ты относишься к Натану Изаку?

– Причем здесь Натан Изак?

– Сейчас узнаешь. Так скажи, что ты о нем думаешь!

– Как это – что думаю? Великий человек, один из основателей нашего движения, создатель многих поселений... А какое отношение имеет?..

– Прямое, – прервал его Эван, – я передаю ему трубку.

Через десять минут у рава Хаима зазвонил телефон.

– Здравствуйте, – выдавил из себя Арье. – Это я, Арье. Э-э-э... мне только что звонил Эван Хайман. Они с Натаном Изаком уже недалеко от нашего поселения. Да, Натану немного лучше, хотя он еще слаб. Мы выходим к ним навстречу. Можете не волноваться...

* * *

В пещере было просторно. Натаскав сучьев и коряг из расположенной неподалеку сосновой рощицы, Натан и Эван развели костер. Огонь горел спокойно и ровно. Дырка в потолке вкупе со входом, по форме слегка напоминавшим прямоугольник, создавали вполне приличную вытяжку дыма, так что глаза не щипало.

– В общем, так! – задумчиво сказал Натан, усевшись на камень и глядя сквозь стрекозьи очки на расположившегося на коряге Эвана. – Нужно подождать, нужно подождать с часочек, чтобы наши смогли уйти подальше. Но особо не засиживаться. Мы должны ударить прежде, чем те начнут дергаться – чего это, мол, поселенцы не подходят!

Эван ничего не ответил, только поднялся и, пройдясь по пещере, подошел ко входу. Хребты были нарисованы черным по синему. Вдали виднелись светящиеся соцветия деревень и гирлянды автомобильных дорог. Безмятежность царила такая, что трудно было представить, будто что-то может угрожать их жизни, будто эту тишину и это тело могут разорвать автоматные очереди. Он вспомнил, как в детстве он с родителями путешествовал по Европе, и они посетили один замок – изящный, уютный, конфетный. Эван уже не помнил деталей, но помнил – было много красной черепицы. Все дышало тишиной и миром. А экскурсовод рассказывал, как этот замок в Средние века обороняли, как люди – и те, что защищали его, и те, что штурмовали – падали со стен и разбивали черепа, как людей протыкали насквозь мечами, копьями и пиками, как палили пушки... Он обхватил себя за плечи, провел ладонью по своей груди. Не может быть, чтобы эта плоть, столь профессионально запаянная в кожу, вдруг бы вырвалась наружу, содрогаясь от боли и расхлестывая кровь.

– Хочешь чаю? – окликнул его Натан, отвинчивая крышку термоса. Эван мотнул головой, но будничность вопроса окончательно уверила его в том, что смерти нет и быть не может. Надо лишь думать и говорить о чем-то постороннем, и тогда все будет, как говорят израильтяне, сабаба{Русское «ништяк».}.

– Натан, – начал он, – может, я ошибаюсь, но мне кажется, я слышал, что вы учились у самого рава Цви-Иегуды Кука{Рав Цви-Иегуда Кук – сын и продолжатель дела р. Авраама Кука, основателя идей религиозного сионизма.}.

Натан Изак рассмеялся и подпрыгнул.

– «У самого», да? Эх, Эван, Эван! Да все мое поколение училось у рава Цви-Иегуды! Весь будущий Гуш-Эмуним! И рав Фельдман! И рав Леванон! И рав Лиор! И рав Левенштейн! Все мы выкормыши ешивы «Мерказ а рав»!

– Натан, может быть, я ошибаюсь, но по-моему, ее создал рав Авраам Кук, а не его сын...

– Да! Да! Конечно! Но расцвела она при раве Цви-Иегуде, да будет благословенна память праведника!

– А что значит «будущий Гуш Эмуним»? И как повлиял на вас рав Цви-Иегуда? – не унимался Эван.

– Ладно! – воскликнул Натан, подпрыгнув, а затем подобрав очки. – Попробую объяснить, попробую объяснить. В девятнадцатую годовщину Дня Независимости, пятого ияра пять тысяч семьсот двадцать седьмого года{15 мая 1967.}, собрал нас рав Цви-Иегуда. Вечером. Все чинно расселись. Кофе с пирожными. Настроение замечательное. Все мы сионисты – а тут такой праздник! Появляется рав Цви-Иегуда... Мрачнее тучи. Мы – приумолкли. Он – проходит по комнате. Садится за стол. Говорит: «Радость и веселье... Повсюду – киоски, на улицах пляшут, вино – рекой. Так же было и тогда, девятнадцать лет назад, в день провозглашения Независимости. Народ был счастлив. Наконец-то! Две тысячи лет ждали... А я – я не радовался. «Как? – спрашивал я себя. – Разве мы получили свою землю? Свою Эрец Исраэль? Где наш Хеврон? Где наш Шхем? Где наш Иерихон? Где наш Бейт-Эль? Где наш Иордан? Где каждый сантиметр нашей земли?» И сейчас... девятнадцать лет спустя – я уже не себя, я вас спрашиваю! Вы – наш завтрашний день! Где наш Хеврон?! Где наш Шхем?! Где наш Иерихон?! Где наш Бейт-Эль?! Где наш Иордан?! Где каждый сантиметр нашей земли?!» Он замолчал. Мы сидели, пристыженные. Никто не знал, что ответить. Никто не знал, что делать. Призывать к новой войне? Да кто нас поддержит?! Но не зря Вс-вышний сказал: «Я буду воевать за вас, а вы молчите!» Это не значило – вы не будете воевать. Воевать вскорости как раз пришлось нам. Это значило – Я за вас все устрою! Я сам на вас натравлю врагов ваших! Они из ваших земель для себя плацдарм сделали! Теперь вам лишь останется защищаться! И, защищаясь, забирать свои земли назад». Не прошло и недели – президент Египта Насер объявил морскую блокаду Израиля. Двинул войска на Синай. Сирия – на Голанские высоты. Мобилизацию объявили и другие арабские страны. И Иордания тоже. Мы встали перед выбором – погибнуть или нанести упреждающий удар. Мы нанесли. Заняли Иудею! Самарию! Газу! Голаны! Синай!

Натан подпрыгнул. Воистину его пафос был невыносим.

– Ага, – мрачно откликнулся Эван, – а теперь вновь разводим руками и спрашиваем: «А куда это делся наш Шхем? А куда запропастился наш Иерихон?..»{Иерихон вместе с Газой Рабин отдал арабам в 1995; Шхем, арабскую часть Хеврона и еще ряд городов Иудеи и Самарии отдал Натаниягу в 1997.}

Пламя костра прижалось к каменистому полу пещеры, а тени на стенах выросли. Повеяло леденящей тишиной.

– Натан, – торопливо заговорил Эван, поглядывая на серебристую агонию уголька, откатившегося в сторону от костра. – Может быть, я ошибаюсь, но мне почему-то кажется, что вы с равом Хаимом, хотя и соратники, но не единомышленники. Вы оба боретесь за наши земли, но по разным причинам.

Сидя на камне, Натан подпрыгнул чересчур высоко и, приземлившись, поморщился от боли.

– Совершенно верно. Хаим – битахонист{От ивритского слова битахон – безопасность.}. Он понимает – нас хотят загнать в гетто!