Влюбленная в море

— Благодарю, сэр! — просиял Родни, ощущая на сердце такую необыкновенную легкость, которую еще никогда прежде не испытывал. Он получит Филлиду! Ее светлая золотистая красота будет принадлежать ему. Он подумал, что она похожа на лилию, чье нежное совершенство он станет оберегать от грубой вульгарности света.

Но от себя он ее уберечь не сможет. Она воспламенила его, и стоило ему представить, что она принадлежит ему, как дыхание его участилось. Но он будет добр к ней, и, Боже правый, как же он станет любить ее!

Ее красота внушала ему обожание — красота, по которой он так изголодался. Он вдохнет жизнь в ее холодноватые совершенства, и они засияют новым очарованием. Под его руками, в его объятиях она оживет, ее губы согреются, в глазах вспыхнет страсть. Он научит ее любить его, желать его…

Филлида! Филлида! Он жаждал ее любви до умопомрачения. Голос сэра Гарри нарушил его мысли.

— У нас осталось время до ужина, чтобы я успел вам показать своих лошадей, — сказал сэр Гарри. — Есть у меня одна кобыла, которую я считаю лучшей во всем Хертфордшире. Хотите взглянуть?

— Еще бы не хотеть, сэр.

Сэр Гарри повел его на залитый солнцем двор. Пока они шли через сады к конюшням, Родни чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он быстро обернулся и увидел маленькое личико, которое тут же исчезло в кустах, и ему показалось, что он узнал ту рыжеволосую девчонку-сорванца, которую поцеловал в аллее.

Он хотел было спросить сэра Гарри, кто она такая, но передумал. Может быть, детям слуг не позволено играть в господском парке, и тогда он навлечет на малышку неприятности. На миг он снова ощутил податливость ее мягких губ и весеннюю свежесть полудетского тела. Он словно держал в руках трепещущую птичку, которая через мгновение вырвалась и упорхнула.

Странно, что его губы запомнили этот поцелуй. Родни целовал многих женщин, но это было нечто иное — губы девственницы, еще не пробудившейся для любви. Он не сомневался, что для нее этот поцелуй — первый. В ней было целомудрие, с которым Родни сталкивался впервые. Ему внезапно захотелось снова увидеть эту малютку, убедиться, что он ошибается, и она на самом деле развеселая ветреница.

Но нет, она, несомненно, чиста и нетронута. Он вспомнил, как затрепетали ее губы, как судорожно и прерывисто она вздохнула, и снова ощутил запах сирени — чудесный аромат весны.

Сэр Гарри бубнил что-то о своих лошадях, его голос тек монотонно и ровно, избавляя Родни от необходимости отвечать или даже следить за смыслом сказанного. Когда они дошли до поворота, он еще раз оглянулся, но уже никого не увидел. Интересно, продолжает ли рыжая шалунья наблюдать за ним?

Она действительно подождала, пока мужчины не свернут к конюшням, и обернулась к юноше, который лежал на траве лужайки для игры в шары, скрытой в зарослях сирени.

— Ушли, — сказала она. — Как ты думаешь, смогу я пробраться в дом незаметно?

— Будь осторожна, если леди Катарина застукает тебя в таком виде, тебе несдобровать, — произнес лениво юноша, не открывая глаз. Он лежал, подставив лицо солнцу, подложив руки под голову.

Девушка неуверенно мешкала. Они явно были братом и сестрой, оба рыжеволосые, хрупкого сложения, с правильными чертами лица. Но то, что придавало девушке очарование женственности, в мальчике выглядело слабостью и изнеженностью.

— А ты не мог бы пойти вперед и проверить, свободен ли путь? — спросила девушка.

— Мог бы, — ответил он, — но лучше я останусь здесь и поработаю над новой поэмой. Ты же знаешь, что чужие нагоняют на меня тоску.

— Зачем он, собственно говоря, явился? — спросила она сердито, невольно дотрагиваясь до губ маленьким пальчиком, и ее большие зеленые глаза, рассеянно глядевшие в пространство, испуганно расширились. Она словно заново пережила тот первый в своей жизни поцелуй.

Солнечный луч, пробившийся сквозь густую листву, заиграл в ее волосах, буйные локоны ожили и зажглись золотым огнем. Пожалуй, девушка не была красавицей, но было в ее лице, еще неведомое ей самой, нечто такое, что делало ее незабываемой для мужчин.

Она неожиданно опустилась на траву рядом с братом.

— Френсис! — произнесла она властно, требуя от него внимания. — Я места себе не нахожу. Если бы только нам уехать отсюда и добраться до Лондона!

— Ты же знаешь, Катарина не позволит, — ответил он.

— Катарина, Катарина! Как будто весь мир вертится вокруг Катарины.

— Ты ей просто завидуешь, — хмыкнул он. — Временами она бывает очень даже ничего.

— Ты это говоришь, потому что ты мужчина. С мужчинами она всегда такая ласковая. Одному Богу известно, почему отец не замечает, как она строит глазки направо и налево. Мне-то до этого нет дела, но, когда я вспоминаю, какой доброй и благородной была матушка, и вижу, как Катарина сидит в ее кресле, лежит в ее кровати, скачет на ее лошади, мне… не хочется жить.

Голос девушки дрогнул, она закрыла глаза ладонями.

— Бедняжка Лизбет, — сочувственно произнес Френсис. — Тебе до сих пор так не хватает матери. Уже четыре года прошло, как ее не стало.

— Да, четыре, и два из них с нами живет Катарина, — горько проговорила Лизбет, отняла ладони от глаз и смахнула слезы, заблестевшие на длинных черных ресницах. — Я знаю, слезами тут не поможешь, — пробормотала она. — Что нельзя исцелить, то надо терпеть, ведь так нас учила няня в детстве, и это чистая правда. Можно сколько угодно бороться, но только за что-то реальное, а если человек умер, тут уже ничего не поделаешь. Как бы мы ни бились, ее назад не вернуть.

— Ох, Лизбет, ты больше сама себя изводишь, — сказал ее брат. — Ты всегда была такой. Слишком близко принимаешь все к сердцу. Пусть жизнь идет своим чередом. Бессмысленно бороться с Катариной, и с отцом тоже. В открытую, по крайней мере. Принимай жизнь такой, какая она есть. Я, по крайней мере, пытаюсь это делать.

И он вздохнул, как бы признавая свое поражение в жизненной борьбе.

— Да уж, знаю! — нетерпеливо воскликнула Лизбет. — Ну и куда это тебя привело? Матушка недаром говорила, что тебе следовало родиться девочкой, а мальчиком — мне. Перед смертью она просила меня заботиться о тебе. Тебя она заботиться обо мне не просила.

— Она не сомневалась, что ты сама прекрасно с этим справишься. Да, я знаю про себя, что ленив, кроме того, терпеть не могу скандалов. И как могу, стараюсь их избегать. А сейчас мне хочется только одного — лежать на траве и наслаждаться солнцем.

— Да уж, милый Френсис, лентяй ты порядочный, — ласково усмехнулась Лизбет. — В противном случае не пришлось бы мне быть такой активной. Это из-за тебя я прострелила шляпу нашего гостя. Если бы ты вместо того, чтобы валяться на траве, практиковался в стрельбе из лука, как велит тебе отец, я бы не взяла твой лук и не поддалась искушению сбить его красное перышко на землю. — Она задумалась на мгновение. — Думаешь, он пожалуется отцу?

— Если пожалуется, он жалкий трепач и предатель, — отрезал Френсис. — С этими неотесанными морскими волками ничего нельзя знать наверняка.

— Можно подумать, ты встречал их тысячами, — расхохоталась Лизбет. — Почему бы тебе не нанять корабль и не отправиться за добычей в испанские моря? Я бы так и сделала, будь я мужчиной.

— Да уж, лихой пират бы из тебя вышел, — хмыкнул Френсис. — Не лучше ли тебе вернуться в дом?

— Пожалуй, ты прав, — вздохнула Лизбет. — И получить очередной нагоняй. Катарина не велела мне мыть волосы, а я вымыла. Она приказала мне оставаться в кладовой и перебрать гвоздику и шафран, а я, разумеется, этого не сделала, так что ей есть от чего прийти в ярость.

— Хотя бы не показывайся ей такой растрепой, — сказал Френсис. — На прошлой неделе она прочитала тебе целую лекцию о том, как подобает выглядеть леди.

— Пропади пропадом все леди вместе взятые! — воскликнула Лизбет. — Хочу быть мужчиной и уехать отсюда. Хочу плавать с Дрейком, быть представленной ко двору, сражаться с голландцами и бить испанцев!

— Чудесное времяпрепровождение для знатной юной леди, — захохотал Френсис.

Лизбет топнула ногой, но тут же подсела к нему и растрепала его волосы.

— Иногда я тебя просто ненавижу, когда ты вот так меня злишь — сказала она, — но на самом деле только одного тебя и люблю. Если ты захочешь, то можешь быть самым славным братом на свете, но, когда ты меня начинаешь дразнить, мне хочется наброситься на тебя с кулаками.

— Прибереги силы для нашего гостя, — посоветовал Френсис. — Если ты правда испортила его лучшую шляпу, у него есть все основания для недовольства.

— Но он все-таки не разозлился, — ответила Лизбет. — Он поцеловал меня…

Последние слова она проговорила так тихо, что Френсис их не расслышал. Он томно прикрыл веки, а когда снова открыл глаза, то увидел, что остался в одиночестве. Лизбет, прячась за кустами, пробиралась к дому. Она таки прокралась к нему никем не замеченная. Взбежав наверх, она бросилась к своей спальне и распахнула дверь, ожидая найти комнату пустой, но обнаружила там свою няню, которая раскладывала на кровати платье и что-то бормотала себе под нос.

Няня была уже старой женщиной, ее некогда румяные щеки сейчас напоминали печеное яблоко.

— Вот и вы, госпожа Непоседа, — воскликнула она, увидев Лизбет. — Где вы пропадали, хотела бы я знать? Миледи надрывалась, клича вас по всему дому, и очень рассердилась, когда вас не смогли доискаться. Ваше счастье, что она не застала вас в таком виде. Что это вы на сей раз натворили?

— Я убежала из кладовой, вымыла волосы и пошла в парк. Сегодня чудесный день, почему меня заставляют сидеть в четырех стенах и любоваться на имбирь, гвоздику, миндаль, изюм, инжир и прочую дребедень, которая хранится в кладовой?

— Миледи, следует отдать ей должное, хорошая хозяйка, — промолвила няня.

— Хуже, чем была матушка, — немедленно вставила Лизбет.

— Милая, обе мы хорошо знаем, что ваша матушка-праведница, царство ей небесное, три года хворала, прежде чем уйти на небеса. Когда в дом пришла миледи, здесь много к чему следовало приложить руку. Я не говорю, что ее не в чем упрекнуть, но женщина она домовитая, а это немалое достоинство для всякой дочери Евы.

— Я ее ненавижу, — процедила Лизбет.

— Тсс! — Няня оглянулась через плечо, словно боялась, что их подслушивают.

— Да, я ненавижу ее, а она меня! — крикнула Лизбет.

— Ну почему вы нисколечко не похожи на вашу сводную сестрицу? — заворчала няня, расшнуровывая на Лизбет платье. — Госпожа Филлида прекрасно ладит с миледи. Никогда ей не перечит.

— Ох! Филлида! Филлида поладит с кем угодно, — сказала Лизбет. — Ты это знаешь не хуже меня, няня. Она живет в своем собственном мире, ей безразлично, что происходит со всеми нами. Если даже наш дом начнет рушиться, она спокойненько выйдет наружу и сядет среди руин. Она никого не любит, никого не ненавидит, она просто существует. Если бы я родилась такой, я утопилась бы в пруду.

— Хорошо бы вам стать хоть немножко такой, как она, — назидательно возразила няня. — Но вы с детства другая. Бывало, вопите на чем свет стоит, если только не получаете, чего хотите, и немедленно. Я сколько раз говорила вашей матушке — с этим ребенком мы намучаемся. И то сказать, с вами пришлось труднее всего. Мастер Френсис и в детстве был спокойный и всем довольный, у барышни Филлиды просто золотой характер, а вы — чисто дьяволово семя.

Лизбет расхохоталась:

— Ах, няня, ведь ты бы и сама не хотела, чтобы я изменилась!

— Я и не говорю, что не люблю вас такой, какая вы есть, — спохватилась няня. — Но я еще не настолько состарилась, чтобы закрывать глаза на ваши недостатки, а для того, кто их специально выискивает, их предостаточно. А теперь поспешите-ка, не то опоздаете к ужину. Уже без десяти шесть, а вам известно, что говорит ваш отец, когда кто-то опаздывает к столу.

— Я не опоздаю, — успокоила старушку Лизбет. — Но зачем ты достала мое лучшее платье? Я думала, его приберегают для особого случая.

— А разве это не такой случай? — возразила няня. — В доме гостит крестник сэра Уолсингема, и к тому же такой писаный красавчик. Вам бы лучше подумать о том, как вы выглядите, вместо того чтобы сетовать на миледи.

— Подумать о том, как я выгляжу? — переспросила Лизбет. — С какой стати?

— А с такой, что на вас будет смотреть обаятельный мужчина. Пора уже вам думать о таких вещах, не все же скакать козленком.

— Обаятельный? — задумчиво повторила Лизбет. — Возможно. Но, по-моему, он способен быть беспощадным и суровым, если захочет.

— Так вы уже видели его? — воскликнула няня и запричитала: — И он, значит, видел вас в таком виде, с растрепанными волосами, в грязном переднике. О небо, что он только мог о вас подумать?

— Мне все равно, что он там подумал, — ответила Лизбет. Но она говорила неправду. Он поцеловал ее! Она до сих пор не пришла в себя от потрясения, все еще продолжала испытывать негодование и изумление, которые испытала, когда он схватил ее в объятия. Она ощутила его напор и силу, и, прежде чем успела вскрикнуть или даже вздохнуть, его губы завладели ее губами.

Никогда ни один мужчина не подходил к ней так близко, не прикасался так смело. Она хотела намертво сжать губы, но не смогла. Она не сумела дать отпор. Его поцелуй был совсем не такой, как рисовало ей воображение. Непонятным образом он сорвал с нее покров благовоспитанности, и она, беззащитная, оказалась полностью в его власти. Он победил ее не только физически, но и морально, поскольку взял то, что не принадлежало никому и никогда. Поцелуй! И теперь она уже не та юная невинная Лизбет, какой была еще этим утром.

Незнакомый мужчина поцеловал ее — и с ее глаз спала пелена! Лизбет впервые ощутила себя не сумасбродной безответственной девчонкой, а женщиной с глубокими чувствами, которых прежде в себе не подозревала.

Лизбет молчала, пока няня приводила в порядок ее волосы — зачесывала их со лба назад и старательно укладывала под маленькой бархатной шапочкой. Зеленое бархатное платье подчеркивало цвет ее глаз, а низкий вырез — белизну ее кожи.

Скромно, с прирожденным достоинством она медленно вошла в парадную залу, где уже собрались ее отец, мачеха, Френсис и Родни Хокхерст, чтобы следовать в столовую. Родни смотрел на Филлиду и не сразу заметил появление Лизбет. Но когда сэр Гарри повернулся к ней, он тоже взглянул и немедленно узнал ту девушку, которую поймал в кустах сирени и легкомысленно поцеловал за то, что она сбила с него шляпу.

Она приблизилась к нему, и его охватило одновременно смущение и веселье.

— Это моя дочь Элизабет, — объявил сэр Гарри, и в лицо Родни посмотрели два зеленых глаза. И он испытал непонятное чувство, как будто этот миг необыкновенно важен для него, но почему и чем — он не имел ни малейшего представления.

Глава 2

Роса еще не успела высохнуть, когда Родни вышел из дома и через парк направился вниз к озеру. Коровы бодро щипали свежую весеннюю травку, под деревьями лежали олени и настороженно следили, как он шагает мимо, слишком погруженный в свои раздумья, чтобы их замечать.

Родни проснулся задолго до того, как бледный свет зари проник между тяжелыми шторами на его окне. Он был слишком взволнован, чтобы крепко спать в эту ночь, в чем сам себе признавался со стыдом. И вовсе не отборные вина, которыми угощал его сэр Гарри, и не изобилие роскошных яств за ужином явились причиной бессонницы, но осознание того, что он преуспел в своей миссии и получил то, о чем страстно мечтал. Собственный корабль! Ему еще не верилось, что это стало явью. Завтра он помчится в Плимут и пустит в оборот деньги, которые нужны на покупку «Морского ястреба». Эта мысль так возбудила Родни, что он едва удержался от того, чтобы сию секунду не выскочить из постели и не устремиться на побережье.

В то же время его начали одолевать страхи. А что, если негоцианты не сдержат слово и продадут «Морского ястреба» покупателю более богатому и знатному? Что, если качества корабля не настолько высоки, как он надеялся? Может быть, он не такой быстроходный и маневренный, как ему представлялось?

Эти сомнения заставили Родни выбраться из постели и подойти к окну. Он раздвинул шторы и выглянул наружу. И в первое мгновение увидел перед собой не сад с зацветавшими деревьями, не птиц, порхавших с одного куста на другой, а серый пустынный горизонт, и устремил глаза на смутную точку в том месте, где небо сливается с морем.

Сколько раз в течение долгих часов, дней, недель он вот так же устремлял глаза вдаль, мечтая увидеть приближающийся корабль.

Мычание коровы напомнило Родни, что он пока еще на берегу, в роскошной спальне для гостей с расшитым вручную шелковым пологом, где в отполированную до зеркального блеска мебель можно было смотреться так же, как в большое металлическое зеркало.

Родни оделся, тихо вышел из комнаты и, никого не потревожив, покинул дом. Пока он шел через парк, его мозг живо прикидывал, что понадобится для экипировки корабля, что именно следует приобрести в первую очередь, как подобрать команду. Вопрос с командой решался не так просто, как хотелось, после того как Дрейк и десяток других доблестных мореплавателей разобрали самых лучших и опытных людей.

Но этим утром предстоящие сложности не в состоянии были надолго повергнуть Родни в уныние. То, что самая трудная часть задачи выполнена, уже само по себе казалось невероятным чудом — он собрал деньги на корабль! Но как ни заставлял он себя верить в успех, в глубине его души все же таился страх неудачи.

Крестный, сэр Френсис Уолсингем, оказался щедр сверх всякой меры. До своего приезда в Уайтхолл Родни еще не знал, что любой предприимчивый моряк вправе рассчитывать на поддержку и помощь статс-секретаря. Болезнь вынуждала сэра Френсиса вести кабинетный образ жизни, но, страдая от приступов подагры, он, как это часто бывает с людьми слабого здоровья, испытывал склонность к войне и насильственным методам в политике.

Осторожность Берли и непрестанные лавирования королевы, пытавшейся сохранить мир с испанцами, угнетали и разочаровывали его. Он верил, что единственно возможный способ разрешения конфликта с Испанией — война и подчинение ее Англии. Он помогал Дрейку, используя все свое влияние, и в равной степени готов был помогать Родни, хотя и решил в этом случае ограничиться только денежной помощью.

Дрейк снова был в милости у королевы, и, хотя официально она все еще протягивала руку дружбы Филиппу Испанскому, тем не менее назначила человека, которого испанский посол прозвал «мировым вором», командовать эскадрой, с которой тот мог бросить вызов растущей мощи Армады.

Сэр Френсис полагал, что сейчас не самое подходящее время поощрять в молодых людях посторонние интересы. Приготовления к войне шли полным ходом, как ни пыталась королева закрывать на это глаза. Родни мог бы подождать со своей просьбой и более спокойного момента. Тем не менее сэр Френсис дал крестному две тысячи фунтов, свое благословение и рекомендательное письмо к сэру Гарри Гиллингему.

На все — шесть тысяч фунтов! Родни вдруг с внезапным страхом усомнился в том, что этого хватит. Что, если он недооценил объем всего необходимого для морской экспедиции? Но и это тревожное чувство покинуло его так же быстро, как и появилось. Какое значение имеет нехватка продуктов, лишения и даже голод, если он знает, что получит корабль и выйдет в нем в море бороздить пенистые волны Атлантики?

— Это вы о корабле мечтаете или о даме сердца? — спросил веселый голос.

Родни вздрогнул и, обернувшись, увидел под каштаном Лизбет, которая сидела верхом на белой лошади. Родни настолько увлекся своими мыслями, что мог бы пройти мимо, не заговори она с ним.

— О корабле, — ответил он, невольно улыбаясь в ответ на ее улыбку.

— Так я и думала, — ответила она. — Бедная Филлида.

В ее голосе прозвучала явная насмешка, заставившая его сердито вспыхнуть.

— Эти двое неразделимы, — быстро сказал он. — От успехов моего плавания зависит будущее благополучие Филлиды.

Еще не окончив говорить, он уже мысленно выругал себя за то, что оправдывается перед девчонкой. А она, словно почувствовав его досаду, тихо засмеялась и с неожиданным проворством соскочила с лошади. Одета она была так, как одеваются для верховой езды юноши: в короткий камзол, узкие бриджи и высокие, почти до самых бедер коричневые сапоги. Щеки у нее разрумянились, глаза сияли, волосы вздымались надо лбом огненным нимбом.

— Пойдемте, — весело сказала она. — Я покажу вам гнездо дикой утки. Утята только что вылупились. В этом году вообще все происходит очень рано, но этого следовало ожидать.

— Почему? — спросил Родни.

— Вы наверняка слышали предсказание, что нынешний 1588 год будет годом чудес. Старый дедушка Амос, ему скоро стукнет девяносто, вспоминает, что люди говорили об этом еще в дни его детства. А вдова Белью, которая живет в коттедже по ту сторону леса и которую все считают колдуньей, пророчит, что грядут великие события и что Англия будет величайшей страной в мире.

— Будем молиться, чтобы предсказания стали явью, — сказал Родни серьезно. Как все моряки, он был крайне суеверен.

— Еще говорят, что астролог королевы доктор Ди доложил обо всем этом ее королевскому величеству, — продолжала Лизбет.

Они подошли к озеру, Лизбет раздвинула камыши и показала гнездо дикой утки, о котором говорила. У самой воды бесстрашно копошились двенадцать утят с черными бусинками глаз и желтыми клювиками.