Шерлок Холмс на орбите

И снова Фу Манчу показал нам свою быструю улыбку.

— Это значит «голубоглазые дьяволы», мистер Холмс.

Я был ошеломлен, но Холмс рассмеялся.

— А мозоль? — спросил он.

Фу Манчу пожал плечами.

— Не физический труд, сэр, и не бесконечное обращение с каким-нибудь диковинным восточным инструментом. В Пекине мне нравилось считать себя каллиграфом и художником. Манера и техника китайской живописи довольно сильно отличается от европейской техники.

Холмс допил чай.

— Ах, — сказал он. — Теперь-то я понимаю, каким был болваном.

Фу Манчу одной рукой произвел грациозный жест.

— Не совсем, мистер Холмс, не совсем. Как я сказал, вы были проницательны, но выводы сделали не совсем верные. Вы должны помнить, что два плюс два всегда равняется четырем только в вашей комфортабельной Британской империи, но в древних странах Востока два плюс два может равняться тому, что кажется наиболее подходящим в данное время.

— Тогда я должен поблагодарить вас за урок, который никогда не забуду, — сказал Холмс.

Тут Фу Манчу наконец-то перешел к изложению причин, по которым он пригласил Холмса и меня к себе. Кто-то, очевидно, украл медную шкатулку, покрытую эмалью, которая не стоила никаких денег, а представляла всего лишь личную ценность для своего владельца.

— Вы, вне всякого сомнения, знаете, что семестр подходит к концу, и я не смогу надолго отвлечься от занятий, — сказал Холмс.

Фу Манчу медленно кивнул.

— Да, конечно. Я даже ожидал от вас такого ответа. Вы, вероятно, не откажетесь доставить мне удовольствие, посетив мои смиренные апартаменты в Лондоне во время долгих каникул?

Холмс посмотрел на меня, а я слегка поджал губы.

— Нам это будет удобно, — ответил он.

Так вот просто и началось наше приключение: страшное партнерство по Лиге Драконов с тем же самым доктором Фу Манчу и профессором Джеймсом Мориарти; долгое и суровое путешествие через Европу к оплоту Фу Манчу, располагавшемуся в самом Запретном Городе; наш побег, спасение и безумное плавание на борту подводной лодки «Наутилус», встреча с доктором-маньяком Моро и его гигантской крысой на Суматре, которую Джон X. Уотсон преобразил в «собаку» Баскервилей, убийства, расследованные Холмсом в Сан-Франциско, и яростная, окончившаяся неудачей гонка с целью спасти генерала Джорджа Армстронга Кастера от своих взбунтовавшихся офицеров — описания этих и многих других событий еще только ждут своего часа. Я молюсь о том, чтобы мое сознание оставалось трезвым, а тело здоровым, пока я не изложу на бумаге все то, что я видел и слышал. Я уверен, что мои воспоминания потрясут всю страну.

Это было время великого ужаса, грубости и дикости; для некоторых из нас время любви и нежности. Шерлок Холмс стал мне настоящим верным другом. То, что он никогда не говорил об этих событиях или, в отличие от других воспоминаний, не позволил Уотсону записать их, свидетельствует о том, что Холмс относился к этому периоду с некоторым отвращением. Надеюсь, что я не порочу его память теперь, рассказывая о наших совместных делах. Я оставляю это повествование как наследство и предупреждение моим сыновьям, их детям и моим еще не родившимся правнукам. Уповаю на то, что они будут жить в мире, где не останется и следа от зловещей тени доктора Фу Манчу.

Реджинальд Месгрейв

Херлстон, Западный Сассекс

14 октября 1927 года

Марк Боурн

Улыбка мистера Холмса

— Этот мир меня угнетает, Уотсон.

Таковы были первые слова, которые Шерлок Холмс произнес за все утро — серое, холодное январское утро 1989 года. Его высказывание настолько поразило меня, что я даже пролил кофе из чашки, забрызгав лежащий передо мной утренний выпуск «Таймс».

Он лениво развалился в кресле перед камином, а пол вокруг него усеивали беспорядочно разбросанные книги и монографии. Мой друг вяло помахал трубкой перед лицом, наблюдая за тем, как клубы дыма подымаются постоянно изменяющимися узорами, скрывающими от меня его черты.

— И вас с добрым утром, мистер Холмс, — не без иронии ответил я, стирая со стола пятна от кофе. Я предложил ему лепешку с подноса, на котором миссис Хадсон принесла нам завтрак, но он недвусмысленно отклонил ее рукой. Живописные клубы дыма окутывали его торжественное и мрачное лицо. К этому времени я достаточно хорошо был знаком с внешними признаками его душевных состояний и уже видел нечто подобное раньше.

— Очевидно, Холмс, — начал я, — вы до сих пор не смогли забыть тот страшный эпизод с принцессой и кровавыми марионетками.

Холмс пожал плечами.

— Пустяки, Уотсон, пустяки.

— Или тот случай с дипломатом, попавшим в затруднительное положение?

— Едва ли достойный моих уникальных талантов, согласитесь.

Я продолжал стоять на своем.

— Ну тогда весь этот ужас с Подножьем Дьявола в Корнуолле…

— Уотсон, Уотсон, Уотсон, — Холмс повернул ко мне свое вытянутое ястребиное лицо. — Вся кровь во мне только и жаждет настоящего вызова, чего-то неожиданного, лежащего за пределами повседневности, — он указал на мир за окном гостиной, — вот это меня угнетает. Но все-таки я вам благодарен за то, что вы попытались развеять мое мрачное настроение.

Прежде, до так называемого «Возвращения Шерлока Холмса», я бы с тревогой ожидал момента, когда мой друг достанет из кармана крошечный ключик, откроет потайной ящик в своем письменном столе и извлечет из него шкатулку из полированного дерева. В ней он держал шприц для подкожных впрыскиваний с длинной полой иглой. Ведь именно в периоды таких тягостных раздумий он искал утешения в темных объятиях семипроцентного раствора кокаина.

Но Шерлок Холмс, вернувшийся из загадочного путешествия, длившегося три года, стал другим человеком.

Конечно же, он продолжал оставаться моим другом, которого я публично признавал самым лучшим и умным человеком из всех, кого я когда-либо знал. Тем не менее заморские страны, которые Шерлок Холмс посетил за время скитаний, пока весь мир, в том числе и я, считал его погибшим, изменили его, но настолько неуловимо, что лишь я один способен был заметить перемены. И самая главная из них — абсолютное пренебрежение шкатулкой с кокаином. Он ни разу не прикоснулся к ней с момента возвращения. Таинственные похождения сделали то, чего я так безуспешно добивался в течение многих лет.

Когда я донимал его просьбами поведать мне подробности этих путешествий, он просто советовал мне перечесть «романтическое повествование», в котором я же сам и описал события, сопутствующие «Возвращению». Однако с годами меня все более заботили досадные противоречия. Его рассказы о Тибете и Хартуме изобиловали ошибками, анахронизмами и парадоксами. Я был вынужден прийти к заключению, что все события, описываемые Холмсом как случившиеся с ним за время отсутствия, были не более чем выдумкой.

Я часто недоумевал: что же такого тайного и загадочного может быть в этих похождениях, что он не может поведать их ни одной живой душе, включая — что самое удивительное — своего друга, которому он так доверял.

Я вернулся к газете и кофе, все еще обеспокоенный, но смирившийся с обстоятельствами. Холмс испытывал недостаток в умственных упражнениях, достойных его обновленных сил, и только дело чрезвычайной важности могло бы прогнать мрачную тоску, завладевшую им.

В этот момент, благодаря прихоти благорасположенной к нам судьбы, раздался стук в дверь.

— Мистер Холмс? Доктор? — позвала нас миссис Хадсон.

Холмс, казалось, не слышал ее. Он оставался спокойным и пристально наблюдал за дымом, таявшим перед его глазами. Печально вздохнув, я открыл дверь.

— У дверей стоит какая-то женщина, — сказала наша домохозяйка. — Она хочет во что бы то ни стало увидеть мистера Холмса.

— Она назвала свое имя?

— Нет, сэр. Она сказала только, что у них с мистером Холмсом общие знакомые, и просила передать ему вот это. — Она протянула мне игральную карту. Я осмотрел ее, ища какую-нибудь особенность вроде послания, написанного на белой кромке. Но это была всего лишь обыкновенная дама червей.

Карта предвещала нечто необычное. Мы давно уже привыкли к безымянным посетителям, ожидающим нас у дверей, но, как правило, они приберегали свои зашифрованные послания до того, как переступят порог гостиной. Я повернулся к Холмсу. Судя по его виду, он словно бы и не подозревал о нашем присутствии.

Миссис Хадсон тоже с любопытством посмотрела через мое плечо на Холмса. Ее старческое лицо еще больше сморщилось — признак озабоченности. Поднявшись на цыпочки, она зашептала мне в ухо.

— Дорогой Уотсон, — проговорила она настолько тихо, что я едва слышал ее слова, — сегодня над мистером Холмсом сгустились темные тучи, не так ли?

Я прошептал в ответ:

— Но вы подали надежду на луч солнца, миссис Хадсон. Пожалуйста, проведите даму наверх.

Она еще раз внимательно посмотрела на моего компаньона и вышла, неслышно затворив за собой дверь.

— Как я слышу, миссис Хадсон решила заняться предсказанием погоды, — заметил Холмс со своего кресла. Я почувствовал, что от смущения у меня краснеет лицо, и неловко улыбнулся. — Но темные тучи чаще всего бывают признаком надвигающейся грозы. Прошу вас, Уотсон, позвольте мне посмотреть на визитную карточку нашей посетительницы.

Я протянул ему карту. Он наклонился и принялся тщательно ее изучать — осторожно согнул и потер поверхность своими длинными пальцами. Затем поднес карту к носу и вдохнул воздух, словно смакуя аромат изысканного вина.

— Возраст нашей посетительницы — от сорока до пятидесяти лет, — сказал Холмс. — Она происходит из семьи, члены которой так или иначе имели отношение к университету. Скорее всего, к Оксфорду, где, как я предполагаю, ее отец мог быть профессором математики. С особой нежностью она лелеет воспоминания о своем детстве, столь высоко ею ценимом.

Даже после многих лет знакомства и сотен примеров, на которых подробно разбирались аналитические способности моего друга, я снова был удивлен.

— Холмс, — произнес я. — Если бы я верил в сверхъестественное, то счел бы, что вы прибегли к услугам сил именно из этой сферы. Как же, ради всего святого, запах обычной игральной карты поведал вам столько о женщине, которую вы даже не видели?

— Как всегда, Уотсон, вы предпочитаете не замечать того, что лежит на поверхности. Обратите внимание на знак изготовителя, — он показал на символ, вплетенный в орнамент рубашки карты. Под ним были напечатаны крошечные буквы с цифрами.

— «Хайли и Уилкс, 1862», — прочел я.

— Совершенно верно. Изготовители самых прекрасных карт, которые когда-либо ложились на стол джентльменов из высшего общества. Их работа особенно высоко ценилась у представителей ученого мира, которые часто заказывали им колоды ограниченным тиражом. К подобной колоде принадлежит и эта осиротевшая карта. Она была специально напечатана в 1862 году для математического факультета колледжа Христа в Оксфорде, что тоже видно из декоративного рисунка. Тот факт, что наша гостья имеет одну такую карту, означает, что у нее был близкий знакомый мужчина, занимавший должность в университете приблизительно в то время. Скорее всего, ее отец. Эта карта, спустя три десятилетия, все еще находится в прекрасном состоянии. Это не подделка, потому что она пахнет теми химикатами, что применялись в производстве Хайли и Уилкса. По всей видимости, ее хранили в альбоме, тщательно оберегая от пыли и прикосновений. Отсюда я делаю вывод, что ее подарили нашей посетительнице во время одного из самых запомнившихся моментов ее детства в 1862 году или вскоре после него. Она напоминает ей о давних днях, проведенных под сенью увитых плющом стен академического учреждения.

Не успел я воскликнуть от изумления, как за мной послышался женский голос:

— И в самом деле впечатляет, мистер Холмс. Девять из десяти.

Я повернулся, а Холмс поднялся с кресла. В дверях стояла красивая женщина. Ей было приблизительно столько же лет, что и Холмсу; седые пряди в каштановых волосах, придавали ее облику величавость. Держалась она с большим достоинством, одета была в черное траурное платье, в руках у нее было что-то похожее на стеклянный футляр для очков размером с ларец для драгоценностей, дымчато-красного цвета.

Она улыбнулась и смело посмотрела прямо на Холмса.

— То, что о ваших способностях говорили мои знакомые, и то, что я смогла прочитать из воспоминаний доктора в журнале «Стрэнд», — она кивком указала на меня, — очевидно, не является преувеличением. На самом деле мой отец был деканом. У меня был хороший друг, математик, читавший лекции в колледже Христа. Именно он подарил мне эту карту, когда мне исполнилось десять лет, и я действительно очень ценю воспоминания о том времени.

Приободрившись, Холмс перешагнул через завал бумаг и подошел к женщине.

— Пожалуйста, простите мне мою погрешность, мадам. Входите.

Он предложил ей кресло, и она села, осторожно опустив коробочку себе на колени. Свет, отразившись от ее изысканно обработанных граней, образовывал сложный узор. На крышке было выгравировано сердце вроде тех, каким обозначают черви на картах.

Холмс сел напротив нее.

— Теперь я нахожусь с вами в неравном положении, мадам. С кем имею честь беседовать?

— Сейчас мое имя не важно. Последовали бы многочисленные вопросы с вашей стороны, вопросы личного характера, которые бы только затруднили мою сегодняшнюю миссию. Скажем так: ваше посредничество оказало значительную помощь в определенном деле, — она сделала паузу, — некоторым моим знакомым. Пять лет тому назад.

Холмс резко выпрямился. Никогда еще я не видел выражения такого замешательства и удивления на его стоическом лице.

— Вы расстались с ними до того, как они смогли отблагодарить вас достойным образом, — продолжила наша гостья. — Вот почему я здесь. — Она замолчала и всмотрелась в кристаллический рисунок на ларце. По ее щеке сбежала слеза. Холмс предложил ей носовой платок, который она приняла с коротким смешком, показывающим ее смущение.

— Благодарю вас, — сказала она, вытирая слезу.

Холмс подождал, пока она снова соберется с духом. Затем он наклонился вперед, сложив пальцы в своем характерном жесте, означавшем сосредоточенное внимание.

— Мадам, я попрошу вас поделиться некоторыми подробностями. В то время, о котором вы говорите, я… довольно много путешествовал, и «определенное дело», о котором вы упомянули, могло произойти в… скажем так, довольно экзотическом месте.

Он показал на ее траурное платье.

— И, если вы позволите, могу ли я услышать о том, кто скончался. Это знакомый мне человек? Клиент в том деле?

Она покачала головой.

— Нет, не клиент. Но вы знали его. Он когда-то думал, что вы самый выдающийся студент, хотя временами и чересчур серьезный. Ему было известно об этой тайне; однако он не был вовлечен в ее расследование, которое проводили вы — к признательности всех заинтересованных лиц.

Холмс нахмурился.

— Мадам, вы говорите загадками, а я встречал немногих, кто мог бы объясняться в подобной манере и тем не менее быть понятыми. Пожалуйста, поясните ваши слова, чтобы я мог лучше послужить вам.

Женщина в черном кивнула.

— Мистер Холмс, вашим летописцем является доктор Уотсон; у меня тоже был некто подобного рода. Это был добрый и благородный человек, единственный из взрослых, который не только верил забавным рассказам ребенка, но и находил в них логику. Он записал все, что я рассказала ему об интересных местах и необычных героях, которых я там повстречала.

Она повернулась ко мне.

— Как и вы, доктор Уотсон, он… добавлял кое-что от себя, для колорита, и изменил многие несущественные детали так, чтобы их можно было вынести на суд широкой публики. Он знал, что немногие поверят ему. Он даже опубликовал их под псевдонимом. Но он чувствовал — как, я полагаю, и вы чувствуете, — что даже взрослые хотят верить в магию, находящуюся за пределами повседневного мира. Они иногда надеются, что и в их жизни появится волшебство и изменит ее, если только они способны будут разглядеть его.

Ее последние слова были обращены к Холмсу, который кивнул, выставив перед собой сложенные вместе пальцы рук.

— Я понимаю, — сказал он серьезно.

Затем в его глазах блеснул огонек узнавания. Он выпрямился и посмотрел на женщину, словно бы в первый раз, как будто бы видел ее в таком свете, который был доступен им одним. Между ними пробежало что-то неощутимое, вроде ветра или шепота.

— Вы возвращались в то место потом, еще раз? — спросил он.

Она печально улыбнулась.

— Несколько раз. И каждый раз замечала, что меняюсь только я. Казалось, что со времени моего прежнего посещения прошел только один день. Я полагаю, что время там и в нашем мире идет по-разному. Возможно, об этом мог бы рассказать мистер Уэллс.

— Возможно, — ответил Холмс. — В последний раз вы были там совсем недавно, не так ли? Цвет вашего платья имеет отношение к тому, что там произошло?

— Да. Я вернулась оттуда прошлой ночью. Мой муж думал, что я гостила у сестры. Я провела там неделю, а может, и больше и собиралась возвращаться этим утром. Тогда я обнаружила, что и вы побывали там после моего последнего визита. Знаете, о вас отзывались очень лестно. Вы разрешили королевскую загадку — ту, которая едва не стоила мне головы. Единственным, кто не восторгался, был некий местный детектив-консультант, не очень хорошо относящийся к вмешательствам со стороны.

— Желающий добиться успеха детектив никогда не должен опаздывать, — сказал Холмс, — особенно, если он носит часы в кармане жилета.

Женщина в черном рассмеялась и словно стряхнула с себя все прожитые годы. Я видел ее девочкой, какой она когда-то была, и оставалась до сих пор, несмотря на свой возраст. Она осторожно подняла шкатулку и протянула ее Холмсу.

— Это вам, — сказала она. — Небольшой знак их признательности — то, что вы можете использовать в случае нужды.

Холмс взял шкатулку, но не сводил взгляда с женщины, которая встала и грациозно направилась к выходу. Он последовал за ней и открыл ей дверь.

— Встреча с вами для меня была честью, — сказала она, когда он прикоснулся к ее руке.