Помоги проекту - поделись книгой:
— Ишь, шустрое, — Кика догнал сверток, поймал, поднял с земли и бросил в бардачок жигулей. Одобрил Папова:
— Молодец, растешь. Толк выйдет.
— Понимаете, Кика, я просто не мог поступить иначе. Я слишком уважаю Павла Иннокентьевича.
Кика постепенно сползал в какую-то странную веселость.
— Эх, инокентич, инокентич, старый пердун! — весело пропел-прохрипел Кика. — Гуляй, залетныи-и! — и, вскидывая руки и притоптывая среди луж, пустился в тяжеловесно-основательный и в тоже время слегка безумный пляс вдоль забора, вокруг жигулей. Запыхался, остановился, на некоторое время закрыл глаза. Потом открыл и вернулся в нормально-повседневное состояние.
— Ну, ладно. В общем, все нормально. Деньги получишь завтра у Нелли Петровны, в триста второй комнате, знаешь, на третьем этаже, около лифта. Если что, я буду к тебе обращаться в таких случаях, ты вроде парень нормальный. Не против?
— Конечно, обращайтесь. У меня сейчас свободного времени много.
— Ладно, если что, позвоню. Телефон твой у меня есть. Тебе до метро?
— Да я могу пешком…
— Садись, садись. Подброшу.
Папов угнездился на переднем сиденье. Из-под крышки бардачка доносились звуки борьбы или возни. Кика долго заводил, ворочал рычагом переключения скоростей. Ручной тормоз не работал, и машина медленно покатилась задним ходом к дороге. Наконец завел. Скрипя рулем, развернулся. Проехал метров пять.
— Ну все, тебе налево, мне направо. Давай. Молодец.
Папов вылез. Кика в своем переутомленном экипаже, с воем, поехал к тому одинокому светофору, который все время видел Папов, когда шел к месту встречи, и за которым, говорят, располагаются супермаркеты и оживленная жизнь.
Со стороны леса опять донесся протяжный животно-механический звук. Приятный тихий вечер, светлое пока еще небо, скоро ночь. Папов немного постоял, дождался, пока тусклые красные огоньки кикиных жигулей скроются за поворотом, и пошел к метро.
ПАВЕЛЕЦКИЙ ВОКЗАЛ
С высоты двенадцатого этажа, через широкое, слегка дымчатое окно хорошо видно всю площадь Павелецкого вокзала, сам вокзал и примыкающие к нему со всех сторон куски города.
Слева широко изгибается вдаль Садовое кольцо, испещренное транспортными средствами. Машины то и дело сталкиваются, расшибаясь до невозможности восстановления. Водители вызывают друг друга на дуэль, размахивают бейсбольными битами и страховыми полисами. Троллейбусы неуклюже лавируют. Все это медленно, как пища в кишечнике, продвигается к зияющему туннелю под Таганской площадью и исчезает в нем навсегда.
Кожевническая улица, загроможденная сугробами и трамваями, забирает вправо, продираясь сквозь почти бесконечные, ужасные в своих мелких деталях промзоны к реке, мосту, монастырю. А за рекой начинаются другие промзоны, святые места, монастыри, дома и трамваи.
От коричневатого вокзала в туманную бесконечность тянутся железные, несгибаемые пути. Едут и стоят поезда, суетливо бегают туда-сюда молодые, энергичные электрички. Одинокий вагон, ничего не видя вокруг себя, отрешенно катится куда-то, потеряв связь с окружающим миром. Какой-то пассажир, стоящий посреди пустого перрона, поставил свой тяжелый чемодан на землю и безутешно, беззвучно рыдает, изрыгая неслышные миру проклятия. Он все потерял, ему так и не удалось ни разу в жизни опоздать на поезд.
Вся площадь Павелецкого вокзала усеяна людьми. С высоты двенадцатого этажа они кажутся небольшими хаотически движущимися черными объектами на белом фоне. Выпал снег, и люди чернеют по сравнению с ним, хотя, если приглядеться, становится видно, что многие, почти все, одеты в желтую, оранжевую, ядовито-зеленую кричащую одежду.
Люди перемещаются по траекториям, которые заданы суровой необходимостью или, наоборот, сумрачной, отчаянной праздностью. Текут бурным ручейком от вокзала к метро, вливаются струйкой в грязевой поток Садового кольца, ковыляют, согбенные, в сторону Дубининской улицы. Некоторые, выйдя из метро на свет Божий, никуда не идут и просто падают в снег, радуясь наступившему дню.
Наискосок через Дубининскую улицу истово, по-пластунски ползет вызывающе-прилично одетый, подтянутый молодой человек — видно, банкир, из начинающих: изо всех сил старается выглядеть деловым человеком. Каждое утро он, подгребая мешающий благородно-коричневый портфель, торопливо ползет от автомобильной стоянки на работу. Эти ежеутренние поползновения помогают почувствовать, чем дышит родная земля, оценить экономическую ситуацию, заранее предугадать некие загадочные, еще не проявившиеся тенденции (банкиры обычно называют их «трендами»).
Хорошо ползется в мороз, по крепкому, утоптанному, лишь едва грязноватому снегу. Чуть залюбовался зимой, заслушался хрустом снега, замешкался — и почти попал под тридцать восьмой трамвай. Едва уцелел — уполз, извиваясь. Поскрипывает снег.
Еще несколько минут — и деловитый пластунский силуэт скрывается в гуще мрачных строений Дубининской улицы, уползая в свой великолепный офис, из соображений личной скромности и общей безопасности расположенный за неприметной дверью где-то на задворках станции Москва-Павелецкая-Товарная, среди пустых железных бочек, старых автомобильных покрышек и приземистых пакгаузов.
Смятая жизнью женщина, толстоватая, многослойно обмотанная тусклой неудобной одеждой, медленно плетется по Кожевнической улице, среди сугробов и стоящих у тротуара машин, по пояс увязая в тяжелых обстоятельствах. Ее, судя по всему, зовут Нелли Петровна, или, может быть, Нина Петровна — как-то так.
Раньше она вполне могла бы быть продавщицей в булочной или дородной, с достоинством, гардеробщицей. Или заведующей секцией. Но сейчас у нее совсем другая работа.
Два или три раза в неделю Нелли Петровна отправляется на Кожевническую улицу, вглубь серой, бетонно-жестяной промзоны. Здесь, в слабо освещенном затхлом сарае, она получает по накладной несколько трехлитровых стеклянных банок.
Гремя нелепыми авоськами, сквозь дыры которых проглядывают чисто вымытые бока трехлитровых банок, часто ударяясь об них коленями, Нина Петровна тащится в метро. Страдая и почти плача, долго не может со своими авоськами втиснуться в проход турникета. Мучительно, с пересадками, едет на Савеловский вокзал, потом, в холодной электричке, в полусне-забытьи — до станции Яхрома.
Кряхтя и охая, задыхаясь, то и дело останавливаясь, по скользкой тропинке взбирается на Перемиловские высоты, где возвышается монумент защитникам Москвы. Немного в стороне от монумента полусломанной детской лопаткой делает в снегу и мерзлой земле несколько углублений нужного размера. Погружает в эти углубления банки и закапывает так, чтобы на поверхности оставались открытые горлышки. Нина Петровна живет так уже несколько месяцев, и теперь около монумента образовалось целое поле стеклянных, закопанных по горлышко в землю трехлитровых банок. Ветер, постоянно носящийся над Перемиловскими высотами, заходит в пустые банки и с ревом вылетает из них, создавая дикую, леденяще-печальную, трагическую музыку.
В темное время суток монумент, освещенный мощными прожекторами, грозно парит в подмосковном небе над Яхромой, Дмитровом, железной дорогой, автобусным заводом и горнолыжными трассами, под аккомпанемент страшного стеклянного трехлитрового реквиема.
Хозяин затхлого сарая на Кожевнической улице, молчаливый человек неопределенного возраста, пола и национальности, платит Нелли Петровне за каждое удачное закапывание (он называет это «ходками») 650 рублей, а после Нового года обещает прибавить еще рублей семьдесят. Нине Петровне, в сущности, грех, да и некому, жаловаться, и она не жалуется.
Два краснолицых мужика тащат через площадь гигантскую двадцатиметровую сосну, с кряхтением, сопением и матерными облачками пара около открывающихся и закрывающихся ртов. Сосну предполагается использовать в качестве новогодней елки дома у одного из этих мужиков, обвешивать ее игрушками и «дождиком», водить пьяные хороводы.
Пытаются втиснуть сосну в кстати подошедший трамвай. Орут, ругаются, вышвыривают из вагона визжащих пассажиров. Сосна не проходит, упирается в стены, крушит стекла. Умаялись, бросили. Трамвай дальше не пойдет, просьба освободить. Сосна валяется у остановки огромной рухнувшей колонной. Мужики, свирепо-растерянные, курят, плюются, не знают, что делать и как дальше жить.
Вертлявый, стремительный, чуть кособокий дядька (Николай) вприпрыжку скачет к Павелецкому вокзалу. Сейчас он совершит нечто такое, что уже проделывал не раз.
Покупает билет и заговорщицки садится в экспресс, идущий без остановок в аэропорт «Домодедово». Светло, тепло. Работает буфет. Накрахмаленные проводницы исполняют желания. Кругом сидят будущие пассажиры самолетов, думами своими уносящиеся в далекие северные, восточные и южные города, навстречу авиакатастрофам.
Экспресс набирает скорость и несется мимо адской местности Нижние Котлы, мимо станции Бирюлево-Товарное, мимо туповатых домов и бесполезных деревьев.
Скоро Новый год.
Николай забирается в тамбур и втихаря щелкает каким-то тумблером. Все вокруг незаметно, но необратимо меняется. Пассажиры вповалку, гипнотически засыпают, представляя себя уже в креслах своих самолетов. Проводницы теряют остатки бдительности, не могут ни на чем сфокусировать свое внимание. Вместо того, чтобы свернуть на боковую ветку, ведущую в аэропорт, экспресс несется вперед и вперед, набирает скорость, по грохочущему мосту перелетает Оку и, проскочив технологические нагромождения узловой станции Ожерелье, вместе с пассажирами, проводницами, машинистами и Николаем растворяется в белом зимнем морозном воздухе. От экспресса и его обитателей остается только огромный радужный столб, несколько дней неподвижно висящий в небе над бесконечным полем и прямыми железными рельсами.
Со всеми остальными людьми, бредущими, бегущими и ползущими по площади Павелецкого вокзала, ничего особенного не происходит и, по всей видимости, не произойдет. Наступает вечер, и все они, толкаясь, всасываются в метро, погружаются в покачивающиеся голубоватые вагоны и едут, в полудреме и ругательствах, к далекой станции «Речной вокзал», чтобы там бессмысленно, с воем бегать по флотским, фестивальным и смольным улицам, рыдать, уткнувшись лицами в автобусные остановки, неподвижно лежать на обледенелом Ленинградском шоссе, поднимать бокалы с шампанским и беззвучно оплакивать свои загадочные и бестолковые судьбы.
МЕТРО ЧЕРТАНОВСКАЯ
Это место представляет собой долину, пологий, еле заметный желоб, тянущийся вдаль и там, в дали, исчезающий. Впрочем, и здесь, у чертановской, он, как уже было сказано, практически незаметен. Однако все же будем считать, что это долина.
Когда-то здесь, судя по всему, протекала река, величественная, полноводная, и по ней возможно скользили красивые парусные танкеры и контейнеровозы, выполнявшие опасные, но экономически выгодные рейсы по маршруту варяги — греки — варяги. А потом пришли технократически мыслящие менеджеры и упразднили реку, засыпали стройматериалами, и река прекратилась. Осталась только эта малозаметная, практически несуществующая долина.
В качестве транспортной компенсации было построено метро чертановская.
Просторное, раскидистое место. По краям призрачно-отсутствующе громоздятся дома. К беспорядочно разбросанным тут и там крупным предметам прилепились, как сакли к горным склонам, маленькие кургузые наглухо заколоченные магазинчики: ткани, гастроном, мир шурупов, подосиновики и другия колониальныя товары, птица, колбасы. Несколько действующих, полусломанных и полностью разрушенных неподвижных автомобилей. Если хорошо приглядеться, иногда в неясных закоулках этого широкого места можно увидеть полупрозрачное человеческое мелькание. А так — пусто, спокойно. В отдалении чернеет-зеленеет лес, простирающийся отсюда на многие тысячи километров, непроходимый, страшный, вечно-черно-зеленый. А вон там — конноспортивный комплекс, задуманный для смешивания коней и людей в равных пропорциях. Но, видимо, из этой затеи ничего не вышло. Потому что главные действующие (если так можно выразиться) лица здесь — трамваи.
Трамвайная линия пересекает долину поперек. Она начинается где-то очень далеко, среди шума больших городов, у океана. И убегает в дикие степи, к запаху трав, к восточным базарам, коврам и тюбетейкам, к высокоприбыльным нефтяным месторождениям. Все трамваи новые, блестящие, прошедшие техосмотр. На линии работает контроль. Проездные билеты можно приобрести у водителя в любом количестве. Проезд считается безбилетным в случае, если пассажир не прокомпостировал билет до следующей после посадки остановки. Впрочем, расстояния между остановками — не меньше двухсот километров, и даже самый нерасторопный, заторможенный, мечтательный пассажир успевает прокомпостировать свой прямоугольный клочок, делающий перемещение в пространстве законным и целесообразным. Хотя пассажиры в этих краях — большая редкость.
Вот на самом краю долины, на головокружительной высоте, показывается трамвай. С грохотом, с отчаянным восторгом свободного падения, с замиранием сердца и вестибулярного аппарата стремительно несется на дно долины. Томление, воздушная яма. Как если бы прыгнуть на землю с какой-нибудь высокой тумбы или выброситься из окна. Стоп, тормози. Приехали.
На дне долины, около метро, остановка. Трамвай замирает на месте. Теперь он будет неподвижно и беззвучно стоять здесь, тщетно дожидаясь хотя бы одного случайного пассажира, и это ожидание будет бесконечным, и больше ничего не произойдет.
Поэтому нам, оказавшимся случайными свидетелями всех этих так и не произошедших событий, остается только тихо уйти и углубиться в подземные хитросплетения метро чертановская. И вот мы уже сидим на удобной коричневой скамеечке, двери осторожно закрываются, следующая станция южная, и ни о чем не думая и ничего не видя вокруг себя, мы мчимся в мертвенном сиянии ламп дневного света.
СОКОЛ
В городе два трамвайных маршрута: шестой и четвертый.
Четвертый прост. Сначала петляет по центру, по кривым узким улочкам, преследует пешеходов, крушит стоящие у тротуаров машины. Потом вырывается на простор и, закладывая крутые виражи вокруг болот и всхолмлений, с воем и скрежетом несется к далекой деревне Тубово. Деревня населена доверчивыми, вечно смущающимися ни от чего бабами и слегка диковатыми мужиками, квалифицированными, с опытом работы.
Мглистыми пригородными вечерами четвертый, распухший от давящихся пассажиров, скрипит в сторону города, везя тубовских баб и мужиков к огням отвратительных развлечений, на непонятные по своему содержанию ночные работы, в смрадные извивающиеся улочки. Горящие от предвкушения глаза освещают болотный путь, как лампы ночного света.
Утром, полумертвые от всего, что с ними случилось за ночь, покореженные работой, разгулом и тоской, возвращаются тем же четвертым в свое покосившееся от размеренной жизни Тубово. День проходит в тяжелом сонном забытьи, а вечером, томимые чувством вины, вялым ужасом и жгучим интересом, опять толпятся возле остановки четвертого, хрипят, залезают, едут.
Шестой от полуразрушенного вестибюля метро на затертой, барачно-избяной окраине устремляется в пустынное место за городом. Здесь когда-то хотели построить огромный микрорайон с, как тогда говорили, развитой инфраструктурой: детскими садиками, банками, тюрьмой, школами, заведениями. Разровняли многокилометровую земляную плоскость, кое-где продырявили ее котлованами, подвезли рассыпающиеся на ходу плиты. Проложили трамвайную линию, современную, бесшумную, пустили по ней последней модели, молниеносные, близкие к совершенству трамваи. Конечная остановка разместилась посреди предполагаемого микрорайона, ветвясь запасными путями.
Однако строить микрорайон не стали. Предназначенные для возведения и обустройства деньги пошли на пошив портянок для действующей армии, на закупку пластмассовых дудок и ластиков для учащейся молодежи, на модернизацию завода по утилизации бесполезных веществ.
А шестой остался. Оказалось, что для принятия решения о дематериализации трамвайного хозяйства требуется гораздо больше усилий, чем для его бесперебойной эксплуатации в течение пятисот лет.
По прямой линии, среди развороченной пустоты, с пятиминутными интервалами неслышно скользят сверкающие трамваи. По пути попадаются остановки, учрежденные вблизи так и не рожденных объектов. Красивый, записанный на магнитном носителе, женский голос объявляет названия остановок в стеклянном безмолвии.
«Дом быта» — жидкая осенняя грязь до горизонта. Бревна. Несколько худосочных скорбных деревьев на ветру.
«Районная администрация» — стопка бетонных плит. Жидкая осенняя грязь до горизонта. Гигантский, неподвижный мусор.
«Улица команданте Зеленчука» — одинокий обрывающийся забор. Горизонт. Осень.
«Магазин „Ткани“» — поваленный башенный кран, летающие и валяющиеся на земле воробьи, жидкая осенняя грязь внизу и сбоку.
«Улица Марины Расковой» — плоскость от края и до края, продуваемая ветром. На горизонте — сообщество сараев, немного перекошенных, как судьбы долго живущих на Земле людей.
«Микрорайон. Конечная. Трамвай дальше пойдет без вас. Просьба исчезнуть.» — рельсы, много трамваев, павильон для отдыха водителей. Жидкая осенняя грязь начинается сразу за павильоном и простирается до горизонта.
На каждой остановке — обязательно остановиться и открыть двери. Под видом безумных, отчаявшихся пассажиров часто ездят ревизоры, проверяют, чтобы останавливались.
На линии работает контроль — ловят безбилетников. Бригады из пяти человек. Как-то раз поймали одного — ездил просто так, озираясь по сторонам, от конечной до конечной, улыбался, что-то бормотал. Без билета — билеты не продавались из-за отсутствия рыночного спроса. Ударили, сбили с ног. Пинали, требовали штраф. Заплатил. Выписали штрафную квитанцию. Проломили череп. Похоронили тут же, рядом с отвалившейся от чего-то цельного бетонной глыбой. Поставили крест из ржавой арматуры, как положено.
Улизнуть от контролеров трудно, но некоторые пытаются. Чтобы прокатиться, сбиваются в стаи, дерутся с контролерами железными прутьями, контролеры отступают, спотыкаются, падают форменными лацканами в осеннюю грязь. И победившая орава, с воплями и разбитыми стеклами, гордо едет, призадумавшись, по глинисто-бетонной пустыне.
Стекла потом вставляют, все приводят в порядок, чтобы не пострадала красота, чтобы все сияло совершенством.
Однажды в трамвай набилось бесконечное множество баб, в пальто, с кошелками. На остановке «Магазин „Ткани“» гурьбой, толкаясь, стали вытряхиваться наружу.
— Эй, бабы, вы куда это, — незаинтересованно спросил водитель.
— Тюль привезли, — коллективно взвизгнули бабы и поковыляли по осенней грязи, утопая по колено, с песнями, по-доброму кидаясь комьями родной земли.
Трамваи управляются как-то сами собой, собственными силами, автоматически останавливаются на остановках, прибавляют скорость, где надо. Водитель нужен только для неподвижного сидения с застывшим, устремленным за горизонт взглядом. Некоторые водители специально все ломают и пытаются управлять сами, чтобы не останавливаться на пустынных, как им кажется, остановках. Но ревизоры бдительно ездят, проверяют, увольняют, ссылают в штрафной батальон. Другие водители норовят незаметно выскочить на остановке, поваляться в грязи, поспать, поплакать, пока трамвай сам едет установленным маршрутом. Таких, поймав, убивают на месте.
Год за годом, потерявшись во времени, водители бесшумно скользящих трамваев неподвижно плывут в пространстве. Вокруг лежит ровная поверхность, стынут на ветру бетонные плиты, и только у полуразрушенного метро иногда едва намечается какое-то сумеречное шевеление.
Иногда в небе над конечной остановкой «Микрорайон» появляется мудрая тысячелетняя птица, как будто сделанная вся из маленьких, поблескивающих в дневном облачном свете металлических пластинок. В честь нее эта местность так и называется — Сокол. Хотя, строго говоря, это вовсе не сокол, а совсем другая птица, принадлежащая к неизвестному виду. А может быть, и не птица, а нечто отдаленно ее напоминающее.
Древняя птица, сверкая глазом, плывет в небе, повторяя очертания запасных путей, над трамваями, чем-то похожими на нее, готовыми сорваться с места и устремиться в свой прямой, бессмысленный и прекрасный полет.
КАПОТНЯ. ВЕРХНИЕ ПОЛЯ. СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС
Никогда раньше не был в Капотне. Сколько уж лет прошло, и ни разу не был.
Ругают ее, ругают. Самый нежеланный район в городе. Квадратный метр ровной поверхности, покрытой линолеумом, стоит там сущие копейки. Говорят, жить там совершенно невозможно. Говорят, там все дымит и воняет. Говорят, что люди там умирают прямо сразу, на месте, не успев совершить ничего пугающего или умилительного.
Никогда там не был. Хотя давно стремился. Ведь в таком месте обязательно надо побывать.
Подолгу рассматривал карту. «Капотня, — думалось. — Пятый квартал, нефтеперерабатывающий завод. Стадион». Вокруг расползались заманчивые улицы — Люблинское шоссе, Проектируемый проезд N 5467, Верхние поля. Сбоку мутной картографической массой маячил город Дзержинский. И вот настал день.
С двумя пересадками доехал до «Каширской». Каширская — пространное, не ограниченное ничем место, растекшееся во всех направлениях. Из углов и закоулков этого места в разные стороны света отбегают бесчисленные автобусы. Бродил, бродил, никуда особенно не спеша, вокруг входов и выходов в и из метро, ларьков с жидкостями и твердыми съедобными предметами, вокруг стеклянных остановок, вокруг пассажиров неизвестно чего. На желтых прямоугольничках были начертаны черным номера неведомых, идущих не туда автобусов. Девяносто пятого, который мчал в Капотню, что-то не было. Слонялся, искал. Добрый дядька-старик махнул рукой: «Вам вон туда, по диагонали». Далеко. Пошел. Светофоры, пешеходные переходы, движение. Вот написано на желтом фоне — 95 Капотня. И еще куча других маршрутов. Значит, все правильно.
На остановке много народу. Люди временно стоят, желая перестать стоять и начать перемещаться, стремительно нестись сквозь окружающее. Стоят, приплясывая от смутных предвкушений, молодые. Уже пьют крепкое балтийское пиво с коричневыми этикетками, хотя еще почти утро, но ведь уже суббота, и надо пить пиво, потому что будет вечер, ночь, потом воскресенье, и значит уже можно. Стоят зрелые, в самом расцвете сил, осознавшие свой путь, уже не приплясывают, обретя равновесие, как отколовшиеся от ледника айсберги, и медленно тают в теплых водах человеческого общежития и профессионального мастерства. Долгоживущие стоят, мечтая пожить еще немного, мечтая, чтобы подошел автобус и поехать, а потом быстренько тихо умереть, безболезненно и непостыдно. Но сейчас пока еще нужен автобус.
Надо было в Капотню.
Подошел какой-то другой автобус и увез почти всех стоявших на остановке куда-то в Сабурово или к Борисовским прудам. И сразу за ним — девяносто пятый, и народу в нем было мало, и ехать было удобно — на переднем сиденье, уперевшись неподвижным взглядом в Юго-восток. А если бы первым подошел девяносто пятый, то всем пришлось бы садиться в него и волей-неволей ехать в Капотню. Так всегда бывает.
Сначала долго было одно только Каширское шоссе — широкое, благоустроенное, дружелюбное. Потом автобус сделал петлю и понесся по кольцевой дороге. Слева было никак, а справа красиво: на земляных неровностях разлеглось село Беседы, Москва-река текла, мост нависал. Проехали ТЭЦ — средоточие кипящей, трудноуправляемой энергии. Миллион кубометров горячей воды. Сейчас как вырвется, булькая, пузырясь, как разольется во все стороны, кипятя, дезинфицируя и переваривая… Но нет, только нехотя, с шипением, вырывается белыми сердитыми облачками из невидимых мелких дырочек.
Съехали с кольцевой, повернули — Капотня.
И тут же начался нефтеперерабатывающий завод — с невысокими перегонными колоннами, с петляющими трубами, с бензовозами, с горящим вдалеке на вышке факелом — совсем не страшный, приветливый. Маленький. Вот, например, омский нефтезавод — огромный, поражающий воображение. А этот, капотнинский — нет. Просто немного грустный, уставший. Хороший.
Углубились в Капотню. Завод закончился, начались домики, перемежаемые пустотами. Стадион — удивительно, как на карте, в том же месте! Можно утомлять себя игровыми видами спорта или просто сидеть на трибунке и концентрироваться на текущем моменте. Просторно, безразлично. Домики. Другой мир.
Людей в автобусе осталось совсем мало, и они были уже не теми, что вошли на каширской. Кто-то пел, кто-то просто осоловело-мечтательно глядел, оставив попытки понять происходящее.
Пошла жилищная гуща — дома, подъезды, магазины. Остановка «продмаг», так и называется. Поехали дальше. Было видно, что здесь вполне живут — люди, птицы, звери, зверьки, насекомые. Конечная. Вышел. Стайка автобусов, набирающихся сил для очередного броска. Через дорогу — дома, желтоватые, немного зеленые. Магазинчик. Совсем рядом шумит кольцевая, а за ней опять серо громоздится ТЭЦ — автобус, любуясь Капотней, сделал почти круг.
Долго стоял на конечной остановке, вдыхая влажный весенний ветер, хотя еще совсем февраль. Было как-то по-другому, нежели обычно. Все еле заметно плыло, уплывало куда-то, оставаясь на месте лишь потому, что наблюдатель, прочно стоящий на ногах и ясно осознающий происходящее, тоже тихо уплывал. Зыбко струились прочные девяти- и двенадцатиэтажные дома. Люди прозрачно-отсутствующе, безмолвно, со скрытым смыслом покупали в магазинчике пиво и сигареты. Машины неслышно скользили по 1-му Капотнинскому проезду и уносились вдаль, повинуясь вечному еле слышному зову. Было очевидно, что вон в том слегка облупившемся доме с трудом живет Нелли Петровна, в этом дворике Нина Петровна гуляет со своей старой свирепой собакой, а там, за ТЭЦ, далеко-далеко, в городе Дзержинский притаился Николай Степанович Апов.
Поделиться книгой: