Помоги проекту - поделись книгой:
В массовом сознании Ахматова превратилась во всеобщую «поэтическую вдову», в плакальщицу по жертвам революции, по утраченному величию Петербурга, в хранительницу священного пламени. Ахматова буквально лепила новый петербургский миф от одного своего стихотворения к другому, и ее крутой замес был скреплен кровью – живой дымящейся влагой, без которой ни одно жертвоприношение или предсказание не может быть плодотворным.
Петербург как город вырос на костях его безымянных строителей. Эти жертвы отозвались в легенде о мрачной жестокой столице-монстре, удушающей маленького человека. Кровь новых безвинных жертв, перемолотых чудовищной машиной сталинского безжалостного террора, вызвала к жизни и помогла утвердить и укрепить новый миф о Петербурге – безвинном страдальце, символе трагической судьбы России и надежд на ее возрождение. Произошло неслыханное в истории культуры радикальное изменение мифа о городе.
В каждом мифе есть элементы «экзотерические», то есть доступные и понятные многим, и «эзотерические», о которых знают лишь посвященные. В годы сталинского террора Ахматова в своих произведениях (в особенности в «Реквиеме», непревзойденной поэтической квинтэссенции и интерпретации ужасных картин массовых репрессий их свидетельницей) создавала эзотерический миф о Петербурге-мученике. Ее «Реквием», который было слишком опасно даже записать на бумаге, был сначала известен лишь немногим ближайшим друзьям Ахматовой, заучивавшим его наизусть. Превращаясь таким образом в хранилище запрещенной правды.
По контрасту Пятая и Седьмая («Ленинградская») симфонии Шостаковича, хотя и раскрывали, по существу, ту же самую запретную тему, получили уникальную возможность прозвучать открыто и скоро стали широко известны не только в Советском Союзе, но и во всем мире. В этом заключался один из парадоксов ситуации: современная симфоническая музыка, по своему языку, казалось бы, более элитарная, чем искусство словесное, оказалась носительницей экзотерического послания о трагической судьбе Ленинграда.
Затравленный, но не сломленный Шостакович продолжил эту петербургскую линию в своей Одиннадцатой симфонии, а также в поздних квартетах, а Ахматова, от предсказаний ужасного будущего повернувшаяся к пересозданию и претворению легендарного прошлого («как в прошедшем грядущее зреет, так в грядущем прошлое тлеет»), увенчала строительство нового петербургского мифа своей монументальной «Поэмой без героя», подлинным героем которой являлась, конечно, ее любимая Северная Пальмира.
При жизни Ахматова, увы, так и не увидела ни «Реквиема», ни «Поэмы без героя» напечатанными полностью в России; их со все возраставшим энтузиазмом и восхищением тайно переписывали от руки, размножали с помощью пишмашинок, в то время как советский культурный аппарат не просто игнорировал, но пытался растоптать и уничтожить упорно продолжавший набирать силу неофициальный петербургский миф. Одной из самых показательных постсталинских государственных репрессивных акций в этом отношении стал знаменитый суд в 1964 году над близким Ахматовой молодым ленинградским поэтом Иосифом Бродским, обвиненным в «тунеядстве».
Сосланный на Север, а позднее, в 1972 году, высланный на Запад, Бродский обосновался в Соединенных Штатах, где он, обладая грандиозным дарованием и мощным интеллектом, естественным образом стал составной частью «американской ветви» петербургского модернизма. Я употребляю это определение, чтобы объединить группу творческих гигантов, никогда не объявлявших о своей принадлежности к одной артистической школе. И тем не менее слишком многое связывало Игоря Стравинского, Владимира Набокова и Джорджа Баланчина. Будучи выходцами из Петербурга, они после скитаний по Европе осели в Соединенных Штатах, где не только оказали огромное влияние на американскую культуру, но и создали свой великолепный «ностальгический» вариант петербургского мифа, привлекший внимание западной интеллектуальной элиты тогда, когда этот миф нещадно преследовался в России.
Бродский подхватил эту традицию, создав, таким образом, связующее звено между двумя великими пластами петербургской культуры, насильственно расколотыми неумолимыми силами истории в течение грозного и бурного XX века.
Впервые я встретил Бродского еще в Ленинграде в начале 70-х годов, но – как ни странно – по-настоящему узнал его только в Нью-Йорке, где я оказался в 1976 году, эмигрировав из России. В 1979 году я опубликовал здесь мемуары Дмитрия Шостаковича, записанные мною со слов композитора еще в СССР. За этой книгой следовали еще несколько других совместных проектов: «Чайковский» (с Джорджем Баланчиным, 1985), «Из России на Запад» (со скрипачом Натаном Мильштейном, 1990), «Иосиф Бродский в Нью-Йорке» (разговоры с поэтом, 1990) и с ним же книга диалогов об Ахматовой, изданная в 1992 году в Москве. Но все эти годы я продолжал думать и работать над книгой, которая была бы посвящена петербургской культуре и петербургскому мифу, – книгой, идея которой сверкнула мне в тот незабываемый майский день 1965 года со снегом и радугой, когда я с друзьями играл Ахматовой квартет Шостаковича в ее коттедже под Ленинградом.
Нужда в такой книге представлялась мне тем более сильной, что ни в Советском Союзе, ни в какой другой стране всесторонняя история культуры этого великого города, которая включала бы в себя и литературу, и музыку, и театр, и балет, и изобразительные искусства, никогда не была написана. Париж, Вена, Берлин, Нью-Йорк утвердились в мировом сознании как важнейшие культурные центры XX века, в которых рождались революционные эстетические концепции и в борениях блестящих личностей выковывалось великое современное искусство. Люди были зачарованы «лихорадочным великолепием», энергией, витальностью и мучительными кризисами этих великих городов.
Петербург в этот блистательный ряд, увы, не встал, что казалось мне чудовищно несправедливым. Ведь это был город, в котором формировались художественные идеи Дягилева, осуществил многие из своих дерзких театральных экспериментов Мейерхольд, сочинял дивную музыку молодой Стравинский, показали премьеру своей эпохальной футуристической оперы «Победа над солнцем» Матюшин и Малевич; город, в котором можно найти корни литературы и театра абсурда, «неокритицизма» и современного структурализма, бессюжетного балета и модернистской симфонии. Но по роковому сочетанию культурных и политических причин все эти блестящие достижения и знаменитые во всем мире имена парили в своего рода пространственном и временном вакууме. Они не были в одном географическом пространстве, не были связаны друг с другом.
Материал, так или иначе документирующий этот обширнейший и воистину неисчерпаемый круг проблем, я начал собирать фактически еще в начале 60-х годов, встречаясь в Ленинграде (а потом и в Москве) с удивительными людьми, реликтами Серебряного века, создателями, участниками и наблюдателями расцвета петербургской культуры начала XX века. Некоторые из них занимали видное положение в обществе, другие, часто прошедшие через неимоверные страдания и наученные горьким опытом, старались жить тихо и незаметно.
Но всем им одинаково хотелось вспомнить и поговорить о тех славных фантастических годах, которые представлялись погребенными под лавиной исторических обвалов и о которых, как им казалось, подвергнутые идеологической обработке «новые поколения ничего не знали и знать не хотели». Поэтому эти люди с благодарностью откликались на любой доброжелательный и искренний интерес к их прошлому.
Другой уникальный срез петербургской культуры и бесценный источник информации об этой эпохе открылся мне с переездом на Запад. Здесь мне посчастливилось встретиться с некоторыми подлинными петербуржцами, сохранившими, несмотря на тяготы изгнания и преклонные годы, ясную память и острый взгляд на события и обстоятельства их юности. Эти тонкие души встречали меня приветливо и с симпатией в немалой степени и потому, что их радовал мой энтузиазм в отношении города, который они сами продолжали считать величайшим и красивейшим на свете. Немалую роль играл и тот простой факт, что с новоприбывшим из России можно было, наконец, обсудить и просмаковать (на родном языке!) мельчайшие детали запавших в душу и дорогих впечатлений далекого прошлого. Меня особенно тронул один эпизод, когда собеседник, подробно описав спектакль, виденный им в дореволюционном Петербурге, вдруг признался, что не обсуждал этой темы лет 60 или около того.
Тогда, в конце 70-х годов, и им, старым эмигрантам, и мне, новому, казалось, что жестокое размежевание русской культуры на «советскую» и «зарубежную» или на «метропольную» и «эмигрантскую», возникшее с приходом к власти в России коммунистов и ими с величайшей последовательностью и рьяностью утверждавшееся (причем история первой намеренно искажалась, а второй просто замалчивалась), что это варварское и глубоко искусственное разделение будет если не вечным, то невыносимо долгим и что нам не увидеть воссоединения петербургской культуры и признания в России величия и правоты петербургского мифа XX века.
В предсказаниях о судьбах советской империи ошибались не только мы: ошибался почти весь мир. Мало кто мог ожидать, с какой внезапностью и быстротой эта империя развалится и какие неожиданные, сногсшибательные перемены придут на русскую землю в конце 80-х годов. Беспрецедентные политические, экономические, социальные и культурные сдвиги всколыхнули и перевернули всю страну. Для города на Неве они означали, кроме всего прочего, и почти невероятное, непредставимое еще совсем недавно поднятие со дна затопленного петербургского мифа.
Легендарная Атлантида вдруг воплотилась вновь на глазах у изумленных потомков. Замолчанные и оболганные имена и художественные явления возвращались из небытия; авторы, за чтение и распространение произведений которых еще несколько лет тому назад грозило уголовное наказание, в одночасье получили статус классиков, и их начали издавать массовыми тиражами, а спрятанные в далеких пыльных запасниках полотна вновь засияли яркими красками на многолюдных и торжественных художественных выставках.
Фантастической победной кульминацией этого головокружительного процесса стало возвращение городу 6 сентября 1991 года благодаря усилиям мэра Анатолия Собчака его исконного исторического наименования – Санкт-Петербург. Возникшая как мифологическая птица Феникс из пепла, петербургская культура праздновала свое нежданное и оттого еще более упоительное и сладкое торжество.
Об этом ощущении подаренного судьбой праздника я думал, шагая по улицам Петербурга осенью 1993 года.
Иосиф Бродский любил повторять: «Нельзя два раза войти в ту же самую реку, даже если эта река – Нева». Напрасно я шептал про себя строчку из стихотворения Мандельштама: «Я вернулся в мой город, знакомый до слез…» Я не узнавал этого города, точнее, узнавал его с трудом, постепенно – как медленно проявляющуюся в химическом растворе фотографию. Ведь уехал я из Ленинграда, где прожил много лет, где учился, влюблялся, заучивал наизусть стихи, играл на скрипке, начал писать; а вернулся – и всего лишь на короткое время – в Санкт-Петербург.
Да, перемены были разительными. На легендарном Невском проспекте уже не было ни одного государственного магазина или кафе, и его великолепная панорама заставляла вспомнить стихи Николая Заболоцкого: «Там Невский в блеске и тоске, в ночи переменивший кожу…» Знакомые с юности названия улиц исчезли – им вернули исторические имена. Теперь, наоборот, историческими стремительно становились сооружения, памятники и герои советской эпохи.
Город явно желал как можно быстрее расстаться со своим недавним унизительным существованием, и еще вчера ленинградский, а сегодня уже петербургский писатель декламировал: «В моменты крутых общественных поворотов мы попадаем под власть идей, блестящих в своей простоте и наглядности – идей символического расчета с прошлым: ОНИ внесли Ленина в мавзолей – МЫ его оттуда вынесем; ОНИ взорвали храм – МЫ отстроим его заново; ОНИ назвали город по-своему, а МЫ вернем ему прежнее имя…»
Иногда мне казалось, что единственной константой города остается его непревзойденный визуальный символ – Медный Всадник, что только у подножия этого монумента можно попытаться разобраться во множестве раздиравших меня сомнений, вопросов, сожалений и воспоминаний. Неслыханный пластический и спиритуальный динамизм, одухотворяющий эту скульптуру, может дать некоторый подъем духа самому закоренелому пессимисту. Медный Всадник находится словно в вечном прыжке, сцепляя собой петербургскую почву и необозримое балтийское небо над нею.
Для меня Медный Всадник олицетворял жизнестойкость петербургского мифа, его вечную амбивалентность, его взлеты к вершинам человеческого духа, но также постоянную угрозу – извне и изнутри – равновесию этого мифа и даже самому его существованию. Перед Медным Всадником поневоле забываешь о зигзагах текущей политики, об экономических неурядицах и проблемах, оставаясь наедине со временем, с мифом, последняя точка в котором, надеюсь, будет поставлена еще не скоро.
Здесь, у подножия памятника, я с благодарностью вспомнил тех – а их было несколько сотен, – чьи свидетельства, рассказы, советы, а также предоставленные в мое распоряжение материалы, документы и фотографии помогали мне в подготовке этой книги. Особенно вдохновляющим было для меня личное общение с четырьмя протагонистами этой книги – Анной Ахматовой, Джорджем Баланчиным, Дмитрием Шостаковичем и Иосифом Бродским, – представшими перед современным миром как высочайшие образцы не только в артистическом, но и в интеллектуальном и этическом плане. Без преувеличения могу сказать, что встречи с этими людьми определили мою жизнь и оказали на нее благодетельное влияние. Мне представляется, что для каждого из этих четырех гигантов Петербург всегда оставался ведущим творческим символом и импульсом и что они, каждый в своем уникальном роде, сыграли неповторимую и кардинальную роль в создании нового петербургского мифа.
Я хочу также назвать здесь некоторых из моих собеседников и корреспондентов за три с лишним последних десятилетия, в России и на Западе, многие из которых являются видными фигурами петербургской и русской культуры. Это – Иоганн Адмони, Николай Акимов, Григорий Александров, Натан Альтман, Борис Арапов, Лео Арнштам, Геннадий Банщиков, Александр Бениаминов, Ольга Берггольц, Андрей Битов, Валериан Богданов-Березовский, Исайя Браудо, Лиля Брик, Нина Бруни-Бальмонт, Семен Бычков, Юлиан Вайнкоп, Михаил Вербов, Павел Вульфиус, Валерий Гаврилин, Валерий Гергиев, Евдокия Глебова, Лазарь Гозман, Глеб Горбовский, Владимир Горовиц, Даниил Гранин, Борис Гребенщиков, Юрий Григорович, Ирина Грэм, Лев Гумилев, Петр Гусев, Александра Данилова, Анатолий Дмитриев, Сергей Довлатов, Леонид Долгополов, София Дубнова, Михаил Дудин, Орест Евлахов, Тамара Жева, Лидия Жукова, Вячеслав Завалишин, Курт Зандерлинг, Ирина Зегжда, Евгений Зубков, Анатолий Каплан, Василий Катанян, Александр Кнайфель, Леонид Коган, Кирилл Кондрашин, Мария Конисская, Зиновий Корогодский, Георгий Кочевицкий, Юрий Кочнев, Гидон Кремер, Константин Кузьминский, Александр Кушнер, Виктор Либерман, Федор Лопухов, Лев Лосев, Берта Малько, Михаил Матвеев, Яков Милкис, Натан Мильштейн, Александр Минц, Евгений Мравинский, Анатолий Найман, Евгений Нестеренко, Рудольф Нуреев, Давид Ойстрах, Александра Орлова, Надежда Павлович, Борис Парамонов, Майя Плисецкая, Борис Покровский, Давид Прицкер, Лина Прокофьева, Лев Раабен, Рита Райт, Евгений Рейн, Геннадий Рождественский, Мстислав Ростропович, Вадим Салманов, Георгий Свиридов, Сергей Сигитов, Юрий Симонов, Сергей Слонимский, Владимир Соловьев, Гаррисон Солсбери, Виктор Соснора, Арнольд Сохор, Владимир Спиваков, Вера Стравинская, Юрий Темирканов, Борис Тищенко, Александр Тышлер, Курт Фридрихсон, Николай Харджиев, Арам Хачатурян, Андрей Хржановский, Александр Черепнин, Дмитрий Шагин, Мариэтта Шагинян, Иосиф Шварц, Михаил Шемякин, Вениамин Шер, Владимир Шинкарев, Виктор Шкловский, Геннадий Шмаков, Максим Шостакович, Мария Юдина, Сергей Юрский, Сергей Юткевич, Леонид Якобсон, Роман Якобсон, Марис Янсонс. Всем им я безмерно признателен за внимание, снисходительность, отзывчивость и терпение.
Некоторые из аспектов моей работы я также обсуждал с Петром Вайлем, Эрнстом Неизвестным, Романом Тименчиком, Лазарем Флейшманом и Михаилом Ямпольским. Эти консультации были очень полезны.
В 1922 году в Петрограде вышла необычная книга – «Душа Петербурга» Николая Анциферова, одного из первых исследователей городских преданий. В ней автор, в отличие от традиционных путеводителей не задерживаясь на датах и деталях, сосредоточился на истолковании гения места Петербурга – города, как он выразился, «трагического империализма». Ярко и эмоционально написанная, «Душа Петербурга» Анциферова была творением не академического наблюдателя с претензией на всеобъемлемость и объективность, а страстным свидетельством участника петербургской трагедии. Печальной была судьба и самого Анциферова (его несколько раз арестовывали и ссылали), и его книги, вскоре после выхода попавшей в проскрипционные списки и вновь переизданной лишь почти 70 лет спустя. Драгоценный экземпляр первого издания «Души Петербурга» – одна из самых дорогих сердцу книг моей домашней библиотеки.
Другим важнейшим творческим стимулом и высоким образцом для меня всегда были писания нескольких художественных и музыкальных критиков, чья деятельность развернулась в Петербурге-Петрограде в первые десятилетия XX века. Имена Александра Бенуа, Николая Лунина и Игоря Глебова (псевдоним Бориса Асафьева) были в свое время очень популярны: они печатались и в эстетских модернистских журналах, и в многотиражных газетах, выполняя двоякую, одинаково выдающуюся роль – и как создатели революционных концепций современной культуры, и как ее влиятельные интерпретаторы для русских образованных классов. Долгие десятилетия их наиболее блистательные произведения считались слишком спорными для советского читателя, почти не переиздавались и только сравнительно недавно начали выходить из тени. Страстное стремление просветить свою аудиторию, сделать высшие достижения человеческого духа ее достоянием, широчайшая эрудированность и естественный космополитизм делают этих авторов вновь актуальными и нужными в современном Петербурге, в углубленное понимание величия мистической значительности которого они внесли свой столь неоценимый вклад.
Моя «История культуры Санкт-Петербурга» есть в значительной степени дань этим замечательным писателям. На протяжении тех пяти с лишним лет, которые понадобились, чтобы завершить мою работу, постоянным источником интеллектуальной поддержки для меня неизменно оставалось интерпретативное исследование развития русской культуры Джеймса Г. Биллингтона «Икона и топор» (James H. Billington. «The Icon and the Axe»). Ее чтение укрепляло меня в моем стремлении реализовать предлагаемую читателю книгу не как энциклопедию петербургской культуры, но как ее развернутую историю, понятую как развитие на протяжении нескольких веков петербургской легенды и петербургского мифа.
Глава 1
31 октября 1833 года в Болдине Пушкин завершил беловую рукопись своей поэмы «Медный всадник». Мы знаем об этом из заключительной пометы Пушкина на последней странице: «5 часов 5 минут утра» (то есть, в нарушение обычного расписания, поэт работал всю ночь).
С такой точностью Пушкин документировал свою работу исключительно редко. Видимо, даже он, отлично сознававший грандиозность своего дара, понимал, что за 26 октябрьских дней создал нечто уникальное, экстраординарное. (Недаром Пушкин, вернувшись в Петербург, запросил за свою поэму у издателя пять тысяч рублей, неслыханную по тем временам сумму.) Интуиция не обманула поэта: «Медный всадник» до сих пор остается величайшей поэмой, написанной по-русски. Это также подлинное начало и одновременно вершина литературного мифа о Петербурге.
«Медный всадник», имеющий авторский подзаголовок «Петербургская повесть», описывает наводнение 1824 года, одно из многих, со злобной настойчивостью обрушивавшихся на Петербург на протяжении всей его истории. Но начинается поэма торжественной великолепной одой в честь Петра Великого и основанного им города, «красы и дива» Севера. Затем Пушкин предупреждает: «Печален будет мой рассказ» (хотя в свое время он воспринял наводнение 1824 года довольно юмористически, заметив в письме к своему младшему брату Льву: «Voilà une belle occasion à vos dames de faire bidet»[2]).
От Петра Великого и начала XVIII века действие в поэме Пушкина скачком переносится в современный поэту Петербург, где бедный чиновник Евгений мечтает о счастье со своей любимой Парашей. (Резкая смена героя, смена плана, точки зрения, настроения.) Начинается буря, переходящая в страшное наводнение. Застигнутый наводнением на Сенатской площади, Евгений спасается, взобравшись на мраморного льва. Перед ним – возвышающаяся над «возмущенною Невой» статуя основавшего город на таком опасном месте Петра I, «кумир на бронзовом коне».
Огромные волны, не достигающие Петра, «мощного властелина судьбы», грозят смыть Евгения, но он беспокоится не о себе, а о своей Параше. Буря затихла, и Евгений спешит к ее домику. Увы, домика нет! Его унесло волной, а Параша исчезла. Мысль о том, что его возлюбленная погибла, нестерпима для Евгения, и он сходит с ума, становясь одним из бездомных петербургских бродяг, живущих милостыней.
Сюжет, типичный для многих романтических историй. Если бы Пушкин на этом поставил точку, то «Медный всадник», даже пропетый полнозвучным, богатым, одновременно экстатическим и точным, до предела отшлифованным стихом, не поднялся бы до тех политических и философских высот, на которых он стал наиболее адекватным выражением сути Петербурга и его вечной загадки.
Нет, кульминация «Петербургской повести» впереди. Пушкин вновь приводит своего героя на Сенатскую площадь. Здесь Евгений вновь наталкивается на бронзового «кумира с простертою рукой» – «Того, чьей волей роковой под морем город основался». Так вот кто виноват в смерти Параши! И что-то понявший Евгений грозит «чудотворному строителю».
Но недолог этот бунт бессильного безумца против победоносной статуи самовластного монарха. Евгений бросился бежать: ему показалось, что Медный Всадник, сойдя с пьедестала, поскакал за ним. Куда бы в панике ни сворачивал Евгений, статуя продолжала настигать его, и всю ночь под бледной петербургской луной продолжалась эта страшная погоня.
С тех пор Евгений, осторожно пробираясь через Сенатскую площадь, не смел даже и глаз поднять на торжествующего жестокого Медного Всадника. «К сердцу своему он прижимал поспешно руку…» В императорском Петербурге не дозволено восставать против монарха, это святотатство. Жизнь окончательно раздавленного Евгения потеряла всякий смысл. В своих скитаниях он находит занесенный наводнением на маленький остров пустой разрушенный домик Параши – и умирает на его пороге.
Этот сжатый пересказ содержания сравнительно небольшой (481 звенящая строка) поэмы может создать впечатление, что симпатии Пушкина полностью и безоговорочно на стороне бедного Евгения (ставшего образцом для длинной череды «маленьких людей» в русской литературе). Но тогда не было бы загадки «Медного всадника», над которой больше 150 лет бьются слависты всего мира и которая стала темой сотен исследований и истолкований в литературном, философском, историческом, социологическом и политическом планах.
Загадка эта в том, что, хотя первая эмоция читателя – чувство острой, до слез, жалости к несчастному петербуржцу, восприятие поэмы на этом не заканчивается. Новые и новые эмоции и ощущения набегают на читателя, как волны на берег. Их несет не только сюжет «Медного всадника», но и его язык, сцепление слов и символов, структура. Постепенно читатель понимает, что позиция Пушкина куда сложнее. Медный Всадник представляет в поэме Пушкина не только Петра Великого и созданный им город, но и государство. И еще шире – всякую власть. И еще более широко – Творческую Волю и Силу. Они движут вперед общество, и общество в целом в них, без сомнения, нуждается. Но эти нужды общества вовсе не всегда совпадают со стремлениями его индивидуальных членов, бесчисленных маленьких Евгениев и Параш.
Трагический конфликт здесь неизбежен, и кто в нем прав, кто виноват – несчастный Евгений или город и его воплощенный genius loci? Что важнее – счастье индивидуума или торжество государства? Гениальность Пушкина в том, что он не дает прямого ответа на эти вопросы. Текст «Медного всадника», открывая поле для полярных интерпретаций, заставляет каждого нового читателя поэмы решать ее моральную дилемму заново.
Первые несколько строк вступления к поэме Пушкина, рисующие Петра I в тот момент, когда тот решает основать Петербург, являются, быть может, самыми популярными в русской поэзии. Каждый год их заучивают наизусть миллионы русских школьников: «На берегу пустынных волн стоял
Это, конечно, мифологизированный образ. Но почти все, связанное с основанием Петербурга, приобрело легендарные черты. Согласно одной легенде, 16 мая 1703 года на специально выбранном из-за «удобства выхода к Балтийскому морю», расположенном в устье реки Невы острове (который финны называли Заячьим), Петр, вырвав тесак у одного из своих солдат, вырезал им два куска дерна и, сложив их в виде креста, объявил: «Здесь быть городу!»
Затем, отбросив тесак в сторону, царь схватился за лопату – и работа закипела. Так была заложена шестибастионная крепость с голландским именем Sankt Piter Bourkh, названная Петром, вопреки распространенному заблуждению, не в свою честь, а в честь своего небесного покровителя, святого апостола Петра. (При закладке крепости Петр зарыл в ее основание золотой ковчег с частью мощей святого апостола Андрея Первозванного, первым принесшего христианство в Россию.)
Другой легендарный образ, зафиксированный в появившейся вскоре после смерти Петра анонимной рукописи «О зачатии и здании Царствующего града С. – Петербурга»: орел, взлетевший во время закладки крепости над головой Петра, – точно так же, подчеркивал автор, как это случилось при основании Константинополя первым христианским императором Константином I Великим.
Современные историки к этим легендам относятся скептически, справедливо отмечая их очевидную пропагандистскую направленность. Петр I собирался провозглашать Россию империей (что он и сделал в 1721 году, вместе с титулом первого православного императора приняв наименование «Великий»). Императорские символы и параллели, особенно традиционная для русской истории параллель с «Новым Римом» – Константинополем, были для него очень важны.
На самом деле самого Петра в день основания города даже не было на Заячьем острове! Первыми работами на этом маленьком клочке земли (около 750 метров в длину и 360 в ширину) руководил один из ближайших петровских сподвижников и будущий губернатор Петербурга, Александр Меншиков. К цитированным ранее пушкинским строкам теперь тоже предъявляются фактические претензии: оказывается, не такой уж «пустынной» была местность. Недалеко был расположен шведский город Ниен, а на противоположном берегу – людное рыбачье село.
Ясно одно – сам Заячий остров был действительно необитаемым заболоченным местом, на котором, вероятно, никто никогда и не заложил бы будущей имперской столицы, если бы не воля одного человека – царя Петра.
Что двигало им? Что привело к столь странному выбору, позднее осуждаемому бесчисленными критиками? (Они вполне убедительно доказывали, что по причинам географическим, климатическим, стратегическим, коммерческим и, наконец, национальным в устье реки Невы было не место не только столице России, но и вообще сколько-нибудь крупному городу.)
Ответ, вероятно, коренится столько же в психологии царя Петра, сколько в объективной политической и экономической ситуации России начала XVIII века.
Родившийся в 1672 году 14-м ребенком царя Алексея из династии Романовых, Петр, став после смерти своего слабоумного брата Ивана единоличным монархом в 1696 году (а фактически получив власть в 1689 году), унаследовал огромную, отсталую, средневековую страну. Она нуждалась в
Петр вырос очень высоким и сильным человеком: без труда сворачивал в трубку серебряную тарелку или перерубал рулон сукна на лету. Он был неутомим, энергичен, деловит, любознателен. Ему нужны были просторы, морской воздух. Все это вполне совпадало с нуждами просыпавшейся России, давно боровшейся за выход к морям, столь манившим перспективами выгодной торговли с иностранцами.
Но, разумеется, никто из русских бояр – элиты родовитых советников, окружавших юного царя, не ожидал, что Петр примется за дело с такой неистовой страстью, попирая все приличия и обычаи предков. Московским царям полагалось величаво восседать в Кремле на роскошном троне, а не подражать в манерах и привычках голландским шкиперам или ремесленникам.
Петр оказался удивительным монархом. Казалось, он знал все и умел все. Уже в молодости он в совершенстве овладел 14 ремеслами, в том числе токарным, плотницким и сапожным. Считал себя хорошим хирургом. Рассказывают, что после Петра остался целый мешок с выдернутыми им зубами: Петр обожал практиковаться как дантист, приводя в ужас своих придворных. Но особенно царь любил работать на постройке кораблей и считался прекрасным корабельным мастером. (Спуск на воду каждого нового корабля был поводом для грандиозной коллективной попойки; в этом случае Петр, обычно скупой, не жалел денег.)
Петр был соткан из противоречий и парадоксов. Он мог быть веселым, ласковым и милостивым. Но он также был страшен в гневе, часто непредсказуем и беспощадно жесток, лично пытая своих политических врагов. Ему пришлось бороться за власть и за жизнь. Варварские сцены, вроде восстания стрельцов в Москве в 1682 году (когда они на глазах юноши Петра растерзали и вздели на пики многих его родственников), наложили мрачный отпечаток на его характер. Вероятно, с этого времени Петр приобрел нервный тик, который так пугал впоследствии его собеседников.
Но доминирующим качеством Петра была его уверенность в собственной правоте и непогрешимости, ощущение себя – всегда и везде – абсолютным сувереном своих бесправных подданных. Любое его желание должно было исполняться мгновенно – неважно, какой ценой.
Петр – вопреки мнению многих позднейших историков – любил Россию, ее талантливый народ, ее могучий и красочный язык, русские обряды и еду, особенно щи. Но он ненавидел русскую грязь, лень, воровство, бородатых и толстых русских бояр в тяжелых одеждах. И он ненавидел древнюю русскую столицу Москву, в которой когда-то чуть не погиб и в которой ему постоянно виделись заговоры, подлинные и мнимые.
Моментами Петр мог казаться простым, искренним и доступным человеком. Но он также ощущал себя демиургом, божественным актером, сценой которого была не только Россия, но и вся Европа, и больше: недаром канцлер граф Головкин, приветствуя провозглашение Петра «Великим», говорил о России, вышедшей под руководством императора «из тьмы неведения на театр славы всего света».
Петр вел себя вызывающе, размашисто, демонстративно. Эта демонстративность преобладает во всех его действиях. Более того, для Петра смена формы была не менее важна, чем смена содержания. По-видимому, он был убежден, что первое часто определяет второе. Это убеждение Петра стало составной частью всей будущей петербургской культуры.
Петр насильно постриг бороды боярам, заставив их плясать западные танцы на учрежденных им по парижскому образцу «ассамблеях». Он переодел (и, конечно, перевооружил) армию на западный манер, дал ей новый флаг и ордена, изменил старый русский алфавит и шрифт и за три года до основания Петербурга, в 1700 году, привел русский календарь в соответствие с европейским. Все это было призвано подчеркнуть приход в Россию в буквальном смысле «Нового Века».
Но с наибольшей силой самодержавное своеволие Петра, его русский максимализм и его любовь к демонстративному, символическому жесту проявились в самом своевольном, драматическом и символическом действии царя – основании Петербурга. Обросшая задним числом множеством толкований и обоснований, идея построить новый город именно тогда, так и там, где он был построен, была на самом деле решением несметно богатого, отчаянного – и до тех пор удачливого! – карточного игрока пойти ва-банк, на удивление России и цивилизованному миру.
Но сама идея созревала, разумеется, постепенно. Первый толчок к революционной для России концепции города был получен юным Петром, видимо, еще в Москве, где он пропадал в Иностранной слободе, в которой жили немецкие, шотландские и французские ремесленники, купцы и наемники на русской службе.
Окончательный имидж идеального города, который не имел бы ничего общего с грязной, сонной и опасной Москвой, где его враги прячутся по кривым улочкам, сложился у Петра во время путешествий по Европе, в особенности по Голландии. Сначала ему виделось что-то вроде Амстердама: чистый, аккуратный, сравнительно небольшой, легко просматривающийся город на воде, с зелеными деревьями, отражающимися в городских каналах. Но затем идеи Петра стали более грандиозными. Его город будет парить как подлинный орел: он будет и крепостью, и портом, и гигантской судоверфью, и реальной, а не игрушечной моделью для России (и витриной для Запада).
Я хочу подчеркнуть: именно витриной, а не окном. Знаменитое сравнение Петербурга с окном в Европу принадлежит не Петру, а итальянцу Франческо Альгаротти, употребившему его в своих «Lettera sulla Russia»[3] в 1739 году. Петру такая фраза прийти в голову не могла уже хотя бы потому, что отношение его к Европе было двойственным. Не случайно Петр повторял: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться задом». Ему, вероятно, гораздо больше пришлась бы по душе формула, отчеканенная Пушкиным почти 100 лет спустя: «Россия вошла в Европу, как спущенный корабль, – при стуке топора и при громе пушек».
Это стремление говорить с Европой «на равных», пусть даже и под аккомпанемент пушек, весьма типично и для последующих поколений русских писателей, включая даже наиболее западноориентированных из них, вроде Николая Гумилева.
Ключевский, один из проницательнейших дореволюционных русских историков, всегда настаивал, что «сближение с Европой было в глазах Петра только средством для достижения цели, а не самой целью», и напоминал, что главной задачей легендарных путешествий Петра в Западную Европу была кража новейшей технологии и сманивание в Россию высококвалифицированных европейских специалистов.
Вот почему, завоевав выход к Балтийскому морю, Петр не воспользовался как своей базой ни Ригой, ни Либавой, ни Ревелем, хотя их позиции, не говоря уж о климате, были куда более благоприятными для контактов с Западом. Петр хотел начисто порвать с прошлым. Но осуществлять этот разрыв он хотел на своих условиях, полностью контролируя эксперимент. Ему не нужен был испытательный полигон, уже «испорченный» связями с Западной Европой. Островок в устье Невы казался идеальной лабораторией.
Первый домик Петербурга – для себя, из двух комнат и чулана, служившего спальней, был срублен из обтесанных сосновых бревен самим Петром с помощью солдат за три майских дня 1703 года. (Его стены тут же раскрасили под кирпич, чтоб больше напоминало милый сердцу царя Амстердам.) Геометрия застройки нового города была вначале камерной, почти домашней – ее легко было обозреть. (Хотя в отличие от естественно возникавших городов, традиционно строившихся на возвышенностях, Петербург был заложен на местности, легко затопляемой при наводнениях, – решение, как вскоре обнаружилось, безрассудное.)
С каждым днем, с каждым месяцем аппетит царя рос, планы становились все грандиознее. Амстердам как образец был отброшен. Петру теперь виделся северный Париж или Рим, но расчерченный по линейке, с широкими и прямыми «першпективами» (pro-specto, смотреть вдаль): чтобы был весь открыт и просматривался насквозь. Главная такая «першпектива», Невская, была сооружена в 1715 году.
Для осуществления этих сменяющих один другой планов десятки тысяч людей сгонялись в дельту реки Невы. Это была пестрая экзотическая армия – мужики, солдаты, осужденные преступники, пленные шведы и татары. Для них не было ни жилья, ни еды, ни инструментов; выкопанную землю они переносили в собственной одежде. Под проливным дождем, заедаемые полчищами комаров, эти несчастные забивали деревянные сваи в болотистую почву. Сколько их умерло от голода, болезней и непосильного рабского труда? Вероятно, сотни тысяч. Петра это не интересовало, и поэтому никто не считал.
Позднее историограф Карамзин вздыхал: «Les grands hommes ne voient que le tout»[4] и расшифровывал свой вздох: «Петербург основан на слезах и трупах».
Ему вторит суровый Ключевский: «Едва ли найдется в военной истории побоище, которое вывело бы из строя больше бойцов, чем сколько легло рабочих в Петербурге… Петр называл новую столицу своим «парадизом»; но она стала великим кладбищем для народа».
Петр терроризировал не только простых строителей Петербурга. Прославленный французский архитектор Леблон, автор генерального плана строительства Петербурга, по словам Якоба фон Штелина, «был бит царем и вскоре умер». Страшились Петра, как никогда не страшились собственных правителей, и прочие иностранцы – итальянцы, немцы, голландцы, – участвовавшие в создании «Нового Рима». («Все дрожало, все безмолвно повиновалось». – Пушкин.)
На головы замордованных и ошарашенных подданных Петра сыпались дюжины свирепо сформулированных указов, призванных убыстрить и упорядочить возведение царского идеального города: о новых и новых рекрутах; о свезении в Петербург всех русских каменщиков; о запрещении строить каменные дома где бы то ни было, кроме Петербурга; о типовых, строго регламентированных постройках для «благородных», «зажиточных» и «подлых людей»; об обязательном привозе на судах и сухим путем камней для мощения улиц своего «парадиза», с точным числом нужных камней (за каждый недовезенный камень взыскивался огромный штраф).
Один типичный указ за подписью Петра, изданный с целью уберечь деревянные мостовые Петербурга, гласил: «…чтоб с сего времени впредь скобами и гвоздями, чем сапоги мужские и женские подбивали, никто не торговал и у себя их не имел; также и никто, какого б чину кто ни был, с таким подбоем сапогов и башмаков не носили; а ежели у кого с таким подбоем явятся сапоги или башмаки, и те жестоко будут штрафованы, а купеческие люди, которые такие скобы и гвозди держать будут, сосланы будут на каторгу; а имение их взято будет…»
Пушкин, по мнению которого Петр I «презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон», констатировал: «Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые
Царский кнут свистел вовсю, но зато и город рос как в сказке. Провозглашенный в 1717 году новой столицей России, в 1725 году, к концу царствования Петра I, он занимал площадь 20 квадратных верст, и жило в нем свыше 40 тысяч человек, что составляло восьмую часть всего городского населения России. Император воздвиг себе – как он того и хотел – неслыханный прижизненный памятник: не пирамиду, не дворец, не храм – целый город, затмивший старую Москву.
Под ревнивым и не терпящим промедлений присмотром Петра, когда, как правило, один архитектор начинал строительство здания, второй продолжал, а третий заканчивал, были построены Петропавловская крепость и Адмиралтейство с их острыми гордыми шпилями, Двенадцать коллегий (учрежденных Петром министерств европейского образца) и разбит Летний сад. Так возник знаменитый стильный четырехугольник, на протяжении последующих полутора столетий задававший камертон застройке Петербурга.
Государственные учреждения должны были строиться с достойной великой империи пышностью, но сам император по-прежнему предпочитал простые покои, в которых все было функционально. В доме Петра в Летнем саду была устроена токарная мастерская, на двери которой царь вывесил следующее объявление: «Кому не приказано, или кто не позван, да не входит сюда не только посторонний, но ниже служитель дома сего, дабы хотя сие место хозяин покойное имел. Петр».
Развлекаться Петр отправлялся в самый пышный петербургский дом – каменный дворец Меншикова, первого губернатора столицы. (Как характерно, что им стал бывший продавец пирожков, а затем денщик царя – человек безродный, но деятельный, вороватый, веселый и блестящий.) В огромные окна дворца, стоявшего на Васильевском острове, на самом берегу Невы, лились свет и воздух. В большой парадной зале вдоль стен стояли столы, способные, если нужно, выдержать целого жареного быка.
Жрали много, пили еще больше. По зале разъезжал толстяк шут на маленькой лошадке, всякий раз, когда царь изволил осушить кубок, стрелявший из пистолета. По этому сигналу на набережной немедленно раздавался оглушительный залп пушек, покрывавший восторженный рев совершенно пьяного петровского окружения. Один иностранный гость заметил, что таким образом пороху изводилось больше, чем при штурме крепости.
Петр сам разрезал вносимые один за другим огромные пироги. Однажды из такого пирога выскочила карлица, совершенно нагая и украшенная красными лентами. Царь был в восторге, гости тоже: они знали, что Петр обожает карлиц, шутов и гротескных уродов, которых при русском дворе были десятки.
Нажравшись, плясали до двух часов ночи. Физически неутомимый Петр увлекался энергичными европейскими танцами и принуждал прыгать своих приближенных: это входило в его программу цивилизации русского общества. Особенно настойчиво заставлял царь танцевать больных подагрических стариков: его забавляли их мучения. (Так Сталин впоследствии заставлял прыгать вприсядку толстого, одышливого Хрущева.)
Отдышавшись, вновь садились за стол продолжать пьянство до утра. Ни уехать домой, ни даже просто выйти из зала никто не смел без разрешения Петра. Сваливались под стол и тут же засыпали иностранные послы. Гости мочились прямо на них, а Петр держал при этом свечу.
Он вообще не отличался брезгливостью. Пушкин в своих исторических записях, объединенных им под английским заголовком «Table-Talk», приводит следующую историю: «Однажды маленький арап, сопровождавший Петра I в его прогулке, остановился за некоторою нуждой и вдруг закричал в испуге: «Государь! Государь! Из меня кишка лезет!» Петр подошел к нему и, увидя, в чем дело, сказал: «Врешь: это не кишка, а глиста!» – и выдернул глисту своими пальцами». И Пушкин заключает: «Анекдот довольно не чист, но рисует обычаи Петра».
Подспудная ненависть к новому городу вылилась в народные легенды и предсказания, возникавшие – уникальный случай в истории городов! – одновременно со строительством Петербурга. Согласно одной, быть может, самой популярной из них, сосланная Петром в монастырь его первая жена Евдокия прокляла новый город: «Санкт-Петербурху пустеет будет!» Из уст в уста передавался рассказ о кикиморе, страшном сказочном существе, прыгавшем на колокольне Троицкой церкви (следует помнить, что Петербург был заложен в Троицын день). Это тоже предвещало скорое уничтожение Петербурга, причем сама природа подсказывала, откуда придет гибель: повторявшиеся почти каждый год наводнения наносили городу страшный ущерб.
Мрачная «подпольная» мифология Петербурга грозила захлестнуть официальную имперскую мифологию, сверкающую и оптимистичную. За разговоры о «проклятом городе» и «царе-Антихристе» людей тащили в Тайную канцелярию, внушавшую ужас и при жизни Петра I, и после его смерти в 1725 году. Там злопыхателей нещадно били кнутом, жгли железом, вздымали на дыбу, вырывали у них языки. Но ропот никогда не умолкал, создавая напряженный фон для продолжающегося – с перерывами и колебаниями – расширения и украшения столицы.
В течение 16 послепетровских лет в России – в результате ранних смертей и дворцовых переворотов – сменилось четверо коронованных особ, регент и регентша (Бирон и Анна Леопольдовна при малолетнем Иоанне Антоновиче). Из них, если не считать племянницы Петра Великого, рослой, тяжеловесной Анны Иоанновны (в правление которой, в 1730–1740 годы, Петербург дважды опустошался подозрительными по своим причинам пожарами, сильно облегчившими политику Анны по окончательному превращению основной части города из деревянной в каменную), никто всерьез не занимался градостроительством. И только пятая – дочь Петра императрица Елизавета, волей гвардии взошедшая на престол в 1741 году, продолжила осуществление отцовской мечты о «северном Риме».
Белокурая красавица Елизавета, веселая, «сладострастная» (по определению Пушкина) и, как ее отец, физически сильная, но – в отличие от него – ненавидевшая государственные заботы, дала итальянскому архитектору Франческо Растрелли, своему любимцу, неограниченные возможности для реализации его прихотливых творческих идей. Темпераментный и капризный Растрелли возводил пышные дворцы в стиле кружевного барокко в царских резиденциях в окрестностях Петербурга – Петергофе и в особенности в Царском Селе (позднее воспетом жившими там Пушкиным и, в XX веке, смуглой красавицей Анной Ахматовой).
За 20 лет правления Елизаветы не жалевший ее денег Растрелли изменил облик Петербурга: к его северноевропейской представительности и величественной простоте он примешал дозу свободной южной фантазии. Триумфом Растрелли стал его проект Зимнего дворца – императорской резиденции на берегу Невы. Начатое в 1754 году и оконченное в 1817-м, уже после смерти архитектора, это грандиозное роскошное здание с его более чем тысячью комнат и почти двумя тысячами дверей и огромных окон, не выглядит тем не менее ни громоздким, ни претенциозным.
Стены Зимнего дворца словно растворяются в щедром скульптурном убранстве. Он фосфоресцирует на фоне северного блеклого неба и стального оттенка северной реки. Расположенные в сложном синкопированном ритме белые колонны здания создают неожиданный эффект движения. Когда смотришь на Зимний дворец, кажется, что он летит: впечатление, усугубляющееся от его зыбкого отражения в водах Невы.
На Зимний дворец было истрачено два с половиной миллиона рублей, что соответствовало стоимости 45 тонн серебра. Это вложение, и ему подобные, требовалось воспеть прозой, стихами, зафиксировать в гравюрах и картинах. Русская интеллигенция, созданная Петром, с радостью принялась за порученное ей дело: описать его детище – Петербург. Разве не Петр открыл дорогу талантливым людям, невзирая на их происхождение? Разве не Петр основал Академию наук, первую русскую газету, первый публичный музей и библиотеку – и все это в Петербурге?
Прав был Пушкин: «…правительство впереди народа; любит иноземцев и печется о науках». Поспешая за правительством, интеллигенция в своих творениях не просто воспроизводила парадный облик Петербурга, но и приукрашивала его. Начало этому императорскому «социалистическому реализму» было положено гравером Алексеем Зубовым: на его огромной работе «Панорама Петербурга» (1716) с дотошной натуралистичностью изображены не только действительно построенные дома, но и те, что к этому времени были только запроектированы.
Петр Великий, раскорчевав старую русскую культуру, наскоро набросал в почву семян, и новые, молодые побеги чувствовали себя в Петербурге естественно, на своем месте. У писателей той эпохи явственно ощущаешь их неподдельное упоение новизной своей столицы, восхищение ее неслыханно быстрым ростом, гордость за ее пышные дворцы и блестящую культурную жизнь. Темное подводное течение антипетербургского фольклора их не достигает.
Эти писатели идентифицируются с Петербургом, растворяются в нем. Если они и закуплены на корню, то сами вовсе так не думают. Их восторг беспримесен, без следа цинизма. Их служение государству, отождествляемому с императорской властью и символизируемому Петербургом, полно энтузиазма.
Когда читаешь архаичные, но и по сию пору впечатляющие энергией и пафосом стихи Антиоха Кантемира, Василия Тредиаковского, Михайлы Ломоносова или Александра Сумарокова в честь Петербурга, бросается в глаза склонность авторов к параллелям с античными богами и героями. Петра еще при жизни сравнивали с богом. От этого был только шаг к тому, чтобы город Святого Петра в сознании потомков окончательно укрепился как город императора Петра.
Поэтому в петербургских одах XVIII века неизменно присутствует мотив «божественной закономерности», Провидения, властной рукой приведшего к основанию города. А с другой стороны – почти детское удивление перед чудом мгновенного возникновения Петербурга на голом и гибельном месте. Для ранних певцов столицы Петр Великий – «строитель чудотворный» (мотив, позднее мастерски и с совершенно иных позиций обыгранный Пушкиным в его «Медном всаднике»).
Поделиться книгой: