Зима любви

— Это чем же?

Она посмотрела ему в глаза. Неужели уже началось, так быстро? Друзья, союзники, усмешки, сплетни? Нет, не может быть. Джонни пожал плечами.

— Вы мне очень нравитесь, — сказал он тихо. — Можете смеяться надо мной, но я люблю вас.

Что-то в его голосе тронуло ее. Она взглянула на него. Как, должно быть, он одинок!

— Почему же я должна смеяться?

— Вы же интересуетесь только теми, кто вам нравится. А все остальные вас раздражают. Разве не так? Поначалу это совсем неплохо для нашей маленькой компании. Сможете таким образом сохранить себя… немного дольше.

Она слушала его и не слышала. На другом конце салона Антуан исчез за лесом голов. Да где же он? «Где ты, мой дурашка, мой любовник, Антуан? Куда ты запрятал свое большое костлявое тело? Зачем тебе такие желтые глаза, если ты даже не видишь меня? А я ведь тут, совсем рядом, в десяти метрах от тебя, а может, и ближе. Эх ты, мой милый дуралей». Волна нежности захлестнула ее. О чем это говорит Джонни? Естественно, она любит то, что ей нравится. А ей нравится Антуан. Казалось, впервые за долгие годы хоть в чем-то была уверена до конца. И Джонни прочел эту уверенность у нее на лице. Он чувствовал легкую зависть, и ему стало грустно. А ведь он действительно любил Люсиль. Ему нравилось, как она молчит, скучает, смеется. Но теперь он видел перед собой другое лицо: помолодевшее, уверенное лицо школьницы, которое так преобразила страсть. И он вспомнил как когда-то, много лет назад, он так же желал другого человека, желал больше всего на свете. Этим человеком был Роже. Когда Роже входил в комнату, ему казалось, что жизнь покидает его, или наоборот, что он возрождается. Так где же реальность, а где мечта, во всех этих историях любви? Но как бы то ни было, Антуан не терял понапрасну времени. Ведь только вчера он спрашивал у него телефон Люсиль. Спокойно, как само собой разумеющееся, как мужчина мужчину. Странно, но Джонни ощущал нечто вроде мужской солидарности, появившейся в его отношениях с Антуаном, поэтому ему даже в голову не пришло рассказать Клер об этом звонке, хотя обычно он делился с ней всеми новостями. Было еще много разных вещей, которые Джонни не делал, хотя, видит Бог, жизнь трудная штука.

Диана не заметила порыва Антуана: как раз в тот момент, когда в комнату входила Люсиль, она зацепилось платьем за круглый столик, и лишь Уильям никак не мог понять, почему этот парень бросился бежать, как только услышал имя Фицджеральда. Но Антуан быстро отступил назад, повернулся и принялся помогать Диане освободить подол и тут же неловко оборвал несколько стразов, украшавших дорогой наряд.

— У тебя дрожат руки, — прошептала Диана.

При посторонних она обычно обращалась к нему на «вы» и лишь иногда, будто по ошибке, переходила на «ты». Но последнее время она ошибалась все чаще. Это обстоятельство очень раздражало Антуана. Впрочем, последние два дня все в Диане раздражало его. Его раздражало, как она спит, бесил ее голос, элегантность, жесты… Его раздражало то, что она вообще существует и благодаря ей ему позволено бывать в салонах, куда приходит Люсиль. Но он злился и на себя: вот уже два дня он не мог заставить себя притронуться в ней. Скоро Диана забеспокоится. Свои мужские обязанности он всегда исполнял регулярно. Ему удавалось это легко, благодаря смеси врожденной чувственности и благоприобретенного безразличия. Он не задумывался над тем, что подобное поведение давало Диане определенные надежды. Правда, иногда ее пугало, что опытный любовник столь молчалив и бесчувствен. Но страсть всеядна, любой знак она считает доказательством любви. Антуан оглянулся, ища Люсиль. Он знал, что она где-то рядом, но смотрел не только вокруг, а следил и за дверью. Он боялся, что она уйдет и он не заметит этого. Как и до ее прихода, он старался не отходить далеко. Неожиданно за спиной раздался голос Блассан-Линьера, и Антуан вздрогнул. Он обернулся, протянул руку Люсиль, тепло поздоровался с Шарлем. На какое-то мгновение он поймал взгляд Люсиль: она улыбалась ему, и чувство победы, полного, всепоглощающего счастья охватило его. Это чувство было столь сильным, что он принялся даже кашлять, чтобы никто не заметил выражение его лица.

— Диана, — позвал Блассан-Линьер. — Ведь Уильям приобрел картину Болдини, да? Вы еще рассказывали об этом недавно на ужине. Уильям, вы должны ее показать нам.

Но мгновение Антуан встретил взгляд Шарля. Затем, в сопровождении Уильяма и Дианы он удалился. Ясный, внимательный, абсолютно честный взгляд. Страдал ли он? Подозревал ли что-нибудь? Антуан еще не задавал себе этих вопросов. Пока его беспокоила лишь Диана, да и то слегка. После смерти Сары окружающие вообще мало интересовали его. И вот он остался один на один с Люсиль. Он молча спрашивал ее: «Кто ты? Кем я являюсь для тебя? Что ты делаешь здесь? Чего хочешь от меня?»

— Я уже думала, что никогда не доеду, — сказала Люсиль.

«Я ничего не знаю о нем. Только то, как он занимается любовью. Почему же такая страсть овладела нами? Во всем виноваты они, эти люди. Если бы мы были свободны, все произошло бы спокойнее и кровь не кипела бы так в жилах». Ей вдруг захотелось отвернуться от него, догнать маленькую группку гостей, теснившуюся у картины Болдини. Что их ждет впереди? Ложь, суета… Она взяла сигарету, предложенную Антуаном, и дотронулась до его ладони, когда он поднес спичку. Прикосновение бросило ее в жар, и она два раза опустила глаза, словно в чем-то соглашаясь сама с собой.

— Вы придете завтра? — быстро спросил Антуан. — Завтра, в то же время?

Ему казалось, что он не будет знать ни минуты покоя до тех пор, пока точно не будет знать, когда вновь сможет заключить ее в свои объятия. Она кивнула. Внезапно ему стало так спокойно, что он даже спросил себя, а так ли необходимо это свидание. Он был начитан и знал из книг, что тревога похлеще ревности подгоняет страсть. К тому же он знал, что стоит протянуть ему руку, прижать Люсиль к себе, прямо здесь, посреди салона, и разразится скандал, случится непоправимое. Уверенность в том, что так и будет, удерживала его руку, доставляла небывалое наслаждение: у него была тайна, и он скрывал ее.

— Ну что, детки? А где остальные?

Они вздрогнули, услышав звонкий голос Клер. Она дотронулась до плеча Люсиль и смотрела на Антуана с таким видом, словно попыталась представить себя на ее месте и очень преуспела в этом. «Итак, покажем номер женской солидарности». К своему удивлению, Люсиль даже не рассердилась. Действительно Антуан был очень красив, когда у него такой смущенно-решительный вид. Нет, он очень рассеянный человек и не сможет долго лгать. Человек, созданный для того, чтобы читать, бродить по ночным улицам, молчать, заниматься любовью. Нет, он не создан для светской жизни. Еще меньше, чем она сама. Ее безразличие, беззаботность были как бы скафандром, спасавшим от светских интриг.

— У этого Уильяма, хозяина дома, есть картина Болдини, — ответил Антуан. — Шарль и Диана отправились посмотреть на нее.

Он подумал, что впервые назвал Блассан-Линьера по имени. Когда обманываешь кого-нибудь, то почему-то всегда скатываешься на фамильярность. Клер излишне восторженно воскликнула:

— Болдини!? Это же такая редкость! Где Уильям его отыскал? А я даже и не знала, — добавила она обиженно, как всегда, когда ее безупречная система информации давала сбой. — Наверняка его обманули при покупке. Только американец может решиться купить Болдини, не проконсультировавшись с Сантосом.

Мысль о глупости и неосмотрительности бедняги Уильяма несколько ободрила ее. Она перенесла внимание на Люсиль. Что ж, кажется, настало время заставить малышку расплатиться за дерзость — молчание, нежелание соблюдать правила игры. Подняв глаза на Антуана, Люсиль спокойно улыбалась. Улыбалась уверенно. Да, именно это слово — «уверенно». Так улыбаться, глядя на мужчину, может только женщина, которая занималась с ним любовью. «Но когда, когда, черт возьми, они успели?» Мозги Клер заработали с ужасающей быстротой. «Так, так, сейчас поглядим. Три дня назад, на обеде… между ними еще ничего не было. Это произошло днем. Теперь по ночам в Париже никто не занимается любовью. Все так устают к вечеру… А потом, у этих двоих есть с кем трахаться по ночам. Неужели сегодня?» Вытянув нос, она смотрела на них заблестевшими глазами. С тем страстным, почти безумным любопытством, свойственным лишь женщинам, она стала пожирать их глазами в поисках следов недавно испытанного наслаждения. Люсиль тут же поняла это, и несмотря па все попытки удержаться, разразилась смехом. Клер отступила назад, выражение гончей, напавшей на след, сменилось более спокойным, как будто говорившим «все понимаю, все принимаю». Но, к сожалению, этого никто не заметил.

Потому что Антуан смотрел на Люсиль и смеялся. Ему было приятно смеяться с ней, видеть, как она смеется. Ему было приятно сознавать, что завтра вечером, лежа в его постели, усталая и счастливая после любви, она объяснит свой неожиданный смех. И он не спросил: «Почему вы смеетесь?» Вот так и узнаются тайны: один промолчал, не задал вопроса, другой сказал безобидную фразу, понятную только двоим влюбленным, но ставшую слишком заметной для остальных… И первый же свидетель совершенной Антуаном оплошности, по их смеху и счастливым лицам понял все. Они почувствовали это, но были слишком счастливы теми минутами свободы, что подарил им Болдини, минутами, когда можно, не опасаясь причинить боль тем двоим, смотреть друг другу в глаза и смеяться. И присутствие Клер, да и всех остальных, их догадки, лишь усиливали ощущение счастья, хотя Люсиль и Антуан не признались бы в этом даже себе. Они чувствовали себя детьми, которым что-то запретили взрослые, но они совершили это что-то, а наказание еще не последовало.

Диана уже пробиралась сквозь толпу обратно. Ей постоянно приходилось останавливаться, поворачиваться, отвечать на приветствия и комплименты знакомых и друзей, которые целовали ей руки. Но она тут же выдергивала руку, и, даже не отвечая на галантности, резкими движениями бросалась вперед, туда, где стоял Антуан. В шумном гуле голосов: «Как поживаешь, Диана?» «Как вы прекрасно выглядите, Диана» «Откуда такое великолепное платье?» — она упрямо прокладывала себе путь, словно путешественник через густую сельву. Туда, вперед, где она оставила свою любовь с этой девицей, которой он так интересовался в последние дни. Она ненавидела Шарля за то, что тот потащил ее в другой конец салона, Уильяма за бесконечный и путаный рассказ о том, как он покупал картину. Ну конечно, он приобрел ее за гроши: продавец был глуп, как пробка, и ничего не понимал в живописи. Как это все надоело. Ее раздражала манера богатых людей во всем видеть лишь бизнес. Выгадать на всем: выцарапать скидку у портных, дизайнеров, торговцев и даже у Картье. А потом публично похваляться этим. Нет, она не такая. Слава Богу, ей не нужно, как другим женщинам, обхаживать своих поставщиков. У нее есть средства получать все иначе. Об этом стоит поговорить с Антуаном: вот он будет смеяться. Светская жизнь всегда его забавляла. Он цитировал по этому случаю Пруста, да и многих других, чем слегка злил ее: у нее было мало времени для чтения. А вот малышка Люсиль, наверное, читала Пруста, это видно по ее лицу. Но надо быть справедливой: с Шарлем у нее было вдоволь времени для чтения. Диана резко остановилась. «Господи, — подумала она. — Я становлюсь вульгарной. Ну почему? Разве нельзя стареть, не становясь при этом вульгарной?» Она страдала. Она улыбнулась Коко, кивнула в ответ Максиму, который непонятно почему подмигнул ей, преодолела десять улыбавшихся препятствий… Да, она преодолела самую настоящую полосу препятствий, лишь бы добраться до Антуана. А Антуан стоял и смеялся, смеялся своим красивым, низким голосом. Нет, она должна заставить его замолчать. Она сделала шаг вперед… и закрыла глаза, настолько ей стало легче. Он смеялся с Клер. Люсиль стояла к ним спиной.

9

— Какой утомительный вечер, — заметил Шарль. — Пьют все больше и больше. Ты не согласна?

Машина медленно двигалась вдоль набережной. Шел дождь. Люсиль, как обычно, склонила голову, прижавшись виском к дверце. Мелкие капли дождя падали ей на лицо. Она вдыхала запах Парижа, ночи, апреля… Она вспомнила, как онемело лицо Антуана, когда пришло время прощаться. Прошло уже полчаса, а это воспоминание продолжало приводить ее в восторг.

— Просто людям все страшнее и страшнее жить, — ответила она весело. — Они боятся старости, боятся потерять то, что имеют, боятся не получить желаемого, боятся скуки и показаться скучными другим. Они живут в панике, их ест изнутри патологическая жадность.

— И вас это забавляет? — спросил Шарль.

— Иногда забавляет, иногда выводит из себя. А вас разве нет?

— Да я как-то не придаю этому значения. Вы же знаете, я плохой психолог. Просто я замечаю, что со временем незнакомые люди все чаще бросаются мне в объятия… все чаще еле ворочают языком и не стоят на ногах.

Ну не мог же он сказать ей: «Никто, кроме вас, меня не интересует. Я часами занимаюсь психоанализом, размышляя о вас. Вы уже превратились для меня в идею «фикс». И мне тоже страшно. Да, именно так, как вы говорите: мне страшно потерять то, что я имею. Я тоже в панике, и меня съедает жадность».

Люсиль повернула голову, чтобы посмотреть на него. Неожиданно она почувствовала небывалую нежность к этому человеку. В сущности она никогда особенно не любила его. Ей захотелось поделиться с ним своим счастьем. Но это счастье дарила мысль о завтрашнем свидании. «Сейчас десять часов вечера. Через семнадцать часов я упаду в объятия Антуана. Если утром подольше поспать… Только бы время не тянулось так бесконечно». Она положила ладонь на руку Шарля. Красивая, холеная рука. Совсем недавно на ней появились маленькие, старческие пятна.

— Ну и как эта картина Болдини?

«Она хочет сделать мне приятное, — подумал Шарль с горечью. — Знает, что я не просто деловой человек, что меня еще волнует живопись. Только забывает, что мне уже пятьдесят лет и я несчастен, словно брошенная собака».

— Хорошее полотно. Написанное в его лучший период. Уильям купил его за гроши.

— У Уильяма все за гроши, — бросила Люсиль, смеясь.

— То же самое мне сказала и Диана, — ответил Шарль.

Они замолчали. «Ну вот еще, — подумала Люсиль. — Я вовсе не собираюсь двусмысленно замолкать, когда речь зайдет о Диане или Антуане. Идиотизм какой-то. Если бы только я могла ему вот так просто сказать правду: Антуан мне нравится, мне хочется смеяться с ним, лежать в его объятиях. Но что может быть хуже для человека, который любит тебя? Может быть, он стерпит, зная, что я сплю с ним, но то, что мы вместе смеемся… Самое страшное — это смех».

— Диана была сегодня какая-то странная, — сказала Люсиль. — Я разговаривала с Антуаном и Клер, когда увидела, как она пробирается к нам сквозь толпу. Эти остекленевшие глаза, потерянный вид… Мне стало страшно.

Она попыталась засмеяться. Шарль повернул к ней голову.

— Вам стало страшно? А может быть, вам стало ее жалко?

— Да, — ответила она спокойно. — И жалко тоже. Когда женщина стареет — это ужасно.

— Когда мужчина — тоже, — весело добавил Шарль. — Уж будьте уверены.

Оба рассмеялись. Рассмеялись тем неестественным, неживым смехом, от которого кровь стынет в жилах. «Ну что ж, — подумала Люсиль. — Значит, так. Будем избегать опасных поворотов, будем шутить и втайне делать, что захочется. Но что касается меня, то завтра, в пять часов, я буду в объятиях Антуана».

И она, которая так ненавидела жестокость, вдруг обрадовалась тому, что способна на нее.

Потому что ничто, ничто на свете не в силах было помешать ей встретиться с Антуаном, услышать его голос, ощутить его тело, его дыхание. Она знала это, и собственное всепоглощающее желание удивляло ее все больше и больше. Оно было даже острее, чем то состояние счастья, которое она испытала там, на коктейле, когда встретилась с ним взглядом. А ведь раньше ее планы зависели от погоды, настроения… Настоящая любовь, страсть пришла к ней только раз, когда ей было двадцать лет. И это была печальная история. Поэтому с тех пор она относилась к любви осторожно, с грустью, почти как и к религии. Словно все это не имело смысла, все было обречено кончиться ничем. И вдруг она обнаружила в себе силы любить и быть счастливой. И это чувство вместо того, чтобы удобно и тихо устроиться внутри, переполняло ее, рвалось наружу. Раньше она не замечала, как проходит время: дни сливались в недели и уходили прочь. Теперь она сомневалась, хватит ли ей этого времени на любовь к Антуану.

— Знаете, Люсиль, на днях я уезжаю в Нью-Йорк. Мол-сет, поедете со мной?

Голос Шарля был абсолютно спокойным, словно он и не сомневался в ее ответе. К тому же Люсиль любила путешествовать, и он это знал. Но она не ответила сразу.

— Почему бы и нет. Вы едете надолго?

«Невозможно, — подумала она, — невозможно. Что я буду делать без Антуана десять дней? Шарль слишком рано принялся создавать препятствия. Или слишком поздно. В любом случае это жестоко. Я готова отдать все города мира за комнату Антуана. Мне не нужны другие путешествия и открытия, кроме тех, что мы можем сделать вместе в темноте ночи». Она вдруг ясно и четко вспомнила один эпизод в постели, смутилась и отвернулась к окну.

— Десять, пятнадцать дней, — ответил Шарль. — Нью-Йорк очарователен весной. Вы же его видели только зимой. Я помню как-то вечером было так холодно, что вы чуть не отморозили нос. Он у вас стал синий-синий. Глаза огромные, волосы взлохматились… Вы смотрели на меня с таким упреком, словно я это нарочно устроил.

Он засмеялся. Голос его был полон нежности, приятных воспоминаний. Люсиль так же вспомнила ту зиму, тот жуткий холод, но эти воспоминания не тронули ее душу. Еще в памяти осталась какая-то путаница из отелей и ресторанов. Все эти меланхолические, душещипательные воспоминания были привилегией Шарля и только его. Ей стало стыдно. Как и в финансовом отношении, в отношении чувств она жила так же за его счет. И это беспокоило ее больше всего остального. Она не хотела заставлять его страдать, не хотела лгать ему, не хотела говорить ему правды. Она хотела, чтобы правда дошла до него сама собой, без всяких объяснений. Да, она действительно редкая трусиха.

Они встречались два-три раза в неделю. Антуан уже не знал, что придумать, чтобы раньше сбежать с работы. Люсиль было легче: она никогда не рассказывала Шарлю о том, как провела день. Дрожа от желания, они встречались все в той же маленькой комнатке, предавались в полумраке любви. У них почти не было времени поговорить. Они ничего не знали друг о друге, но тела, тела с первого прикосновения узнавали друг друга. Они впивались друг в друга с такой силой, что после в памяти уже ничего не оставалось. Напрасно, расставшись, они пытались припомнить хоть что-нибудь конкретное — слово, жест… Расставались они словно два лунатика, ничего не слыша и не видя. И лишь пару часов спустя они начинали ждать новой встречи. Словно единственной реальностью в жизни были вот эти встречи наедине. Все остальное было ничто, пыль. Ожидание заставляло их следить за временем, погодой, другими людьми. Все это были препятствия, и их нужно было преодолеть. Прежде чем отправиться к Антуану, она раз шесть проверяла наличие ключей от машины в сумочке, вспоминала, по каким улицам надо ехать, раз десять смотрела на будильник, которым раньше так беспечно пренебрегала. Десять раз Антуан предупреждал секретаршу, что в четыре часа у него срочная деловая встреча. Без четверти четыре он выбегал из конторы, хотя до дома ему было идти пешком две минуты. Когда они встречались, то оба были немного бледны. Она — потому что боялась, что уже никогда не выберется из пробки, он — потому что по дороге встретил одного из своих авторов и никак не мог отделаться от него. А тот все нес какую-то чушь, не отпуская его. Облегченно вздыхая, словно им удалось избежать страшной опасности, они заключали друг друга в объятия. А что могло произойти? Ну самое страшное, их встреча отодвинулась бы на пять минут.

В порыве страсти они повторяли: «Я люблю тебя». Но никогда не говорили этих слов на трезвую голову. Иногда Антуан склонялся над Люсиль, и пока она восстанавливала дыхание, проводил ладонью по ее лицу, плечам и шептал: «Знаешь, а ты мне нравишься». В эти минуты голос его был полон нежности. Она улыбалась ему в ответ. А он рассказывал, как прекрасна ее улыбка, как он злится, когда она улыбается кому-то другому. «У тебя такая беззащитная улыбка… Странно даже. — Вовсе нет, просто я обычно думаю о чем-то своем. Улыбка — это способ оставаться вежливым. Моя улыбка не беззащитна, она пуста. — Бог знает, о чем ты только думаешь во время всех этих обедов, — продолжал он. — У тебя всегда такой вид, словно ты хранишь какую-то страшную тайну или замышляешь черное дело. — А у меня действительно есть тайна, Антуан…» После чего она брала его голову двумя руками и прижимала к груди: «Не забивай себе голову, ведь нам хорошо». И он замолкал. Он не смел заговорить с ней о том, что мучало его, что не давало заснуть длинными ночами, когда он лежал в постели рядом с Дианой, которая, в свою очередь, тоже делала вид, что спит. «Это не может долго продолжаться… Это не может долго продолжаться… Ну почему она не может навсегда остаться со мной?» Ему было не по себе от беззаботности и беспечности, с которыми Люсиль отметала от себя все проблемы. Она отказывалась говорить о Шарле, отказывалась строить планы. Может быть, она держалась за Блассан-Линьера из материальных соображений? Но она казалась такой свободной, она так естественно уходила от любого разговора, касавшегося денег (а видит Бог, больше всего о деньгах говорят лишь те, кто их имеет в избытке…), что он даже вообразить не мог, будто она способна сделать что-то ради денег. Она говорила ему: «Люблю жить легко», или «Терпеть не могу собственнических инстинктов». А еще: «Мне так не хватало тебя». А он никак не мог сложить эти обрывки в цельную картину. И он ждал глупо, бессмысленно ждал. Должно же что-то произойти. Их роман выплывет наружу, и случай совершит мужской поступок вместо него. Он презирал себя.

Антуан знал, что он беспечен и чувствителен. Но знал и то, что мораль для него не пустой звук. Никогда еще ни одна женщина не волновала его так, как Люсиль. Страсть часто охватывала его и раньше. А Сара? Чувство вины и раскаяние превратили эту связь, на самом деле походившую в своей незначительности на все остальные, в трагическую историю любви. Да, что-что, а самокопание было его коньком. С одинаковой легкостью он мог утонуть в горе или предаться счастью. А Люсиль приводила его в замешательство. Он не понимал, что она любила лишь раз в своей жизни, десять лет назад, и успела забыть об этом. Она воспринимала их страсть как неожиданный прекрасный и хрупкий подарок судьбы. Поэтому из суеверного страха, боясь сглазить, она не хотела ничего загадывать на будущее. Она любила ждать его, скучать по нему, любила прятаться. Наверное, ей бы понравилось жить с ним открыто. Каждая минута счастья была хороша сама по себе. Но если в последнее время она и ловила себя на том, что ей стали нравиться глупые песенки о любви, то звучавшие в них обычно слова вроде «единственной и вечной» ни в коей мере не относились к ней. Потому что ее единственной моралью было не лгать самой себе. Иногда ей даже казалось, что из-за этого она невольно превратилась в неисправимого циника. Словно желание быть честной перед собой обязательно вело к цинизму. Словно те, кто передергивает и накручивает слова на чувства, сохраняют свой романтизм на всю жизнь. Она любила Антуана и дорожила Шарлем. Антуан сделал ее счастливой, и ей было незачем, да и не хотелось делать несчастным Шарля. Уважая обоих, она не думала о себе, по крайней мере в той степени, чтобы начать презирать себя за то, что живет одновременно с обоими. Такое положение вещей делало ее жестокой и… конечно, счастливой.

Совершенно случайно она обнаружила, что способна и на страдания. Она не видела Антуана три дня. Светская жизнь столицы была столь насыщена, что случай развел их по разным театрам и ужинам. Свидание было назначено на четыре часа. Она пришла минута в минуту и очень удивилась, когда он не открыл дверь ей навстречу. Впервые за все время она воспользовалась ключом, который он ей дал. Комната была пуста, шторы отдернуты, и в первое мгновение ей показалось, что она ошиблась квартирой: ведь обычно ее встречал здесь полумрак. Антуан всегда зажигал маленькую лампу с красным абажуром в изголовье кровати, которая освещала кусок потолка и кровать. Она с любопытством обошла комнату. Такую знакомую и такую чужую. Прочла названия на корешках книг на полке, подняла с полу галстук, рассматривала насмешливую картину, которую раньше не замечала. В уголке стояла дата: 1900 год. Впервые она подумала о своем любовнике как о незнакомом молодом холостяке, время от времени где-то работавшем, имевшем скромный доход. Кем был Антуан? Откуда он взялся? Кем были его родители? Как прошло его детство? Она села на кровать, но почувствовав себя неуютно, вскочила, подошла к окну. Ее не покидало ощущение, что она пришла к незнакомцу. Ей стало неловко. Впервые она подумала об Антуане как о «другом». Как будто то, что она знала о его губах, глазах, руках и теле ничего не значило, ни о чем не говорило. Но где же он в конце концов? Уже было четверть пятого, она не видела его три дня, и телефон молчал. Преисполненная грусти, она мерила комнату шагами. От двери к окну, от окна к двери. Взяла с полки книгу, попробовала читать, но ничего не поняла и положила ее обратно. Время шло. Если он не смог прийти, то почему не позвонил? Она сняла трубку в надежде, что аппарат неисправен. Гудок был чистым и ровным. А может, он просто не захотел прийти? Эта мысль ударила, как молния, и Люсиль застыла посреди комнаты. Она стояла не двигаясь, как солдаты, в которых попала смертельная пуля, изображенные на эстампах. Вихрь воспоминаний пронесся в ее памяти: может быть, то, что она прочитала в его глазах как упрек, на самом деле было лишь скукой? Или те сомнения, когда она спросила, что мучит его, были на самом деле страхом. Только он боялся не противоречить ей, как показалось вначале, а сказать правду. А правда состояла в том, что он не любит ее больше. Она вспомнила десять разных выражений его лица и решила, что все это были выражения безразличия. «Что ж, — сказала она громко. — Он не любит меня». Она сказала эти слова спокойным голосом, но тут же они обернулись против нее, превратившись в удары хлыста. Она даже поднесла руку к лицу, словно защищаясь. «Но как же я буду жить, если Антуан не любит меня?» И тут же ее жизнь померкла. Ее словно обескровили, лишили теплоты, радости… Жизнь превратилась в покрытую пеплом безжизненную пустыню. Наподобие той, в Перу, что была изображена на фотографии из журнала. Картинка тогда понравилась Антуану.

Она все стояла посреди комнаты. Изнутри ее била дрожь. Люсиль попыталась взять себя в руки. «Спокойно, спокойно, — сказала она. — Спокойно». Она адресовала эти слова телу и сердцу, двум обезумевшим скакунам. Потом подошла к кровати, легла и попыталась заставить себя дышать ровно. Напрасно. Паника, отчаяние охватили ее. Она обхватила плечи руками и зарылась головой в подушку. И тут она услышала свой стон: «Антуан, Антуан…» И эта невыносимая боль. Она даже не предполагала, что может быть так больно. «Ты сошла с ума, — повторяла она себе. — Да ты настоящая сумасшедшая». Но другой голос, который звучал из глубины, был сильнее. Он кричал: «А кто ты без Антуана? Дура, как ты будешь жить без его золотистых глаз, без его голоса?» За окном в церкви прозвонили пять часов, и ей показалось, что это какой-то жестокий и безумный бог бьет в колокола. Минуту спустя вошел Антуан. Увидев выражение ее лица, он на мгновение застыл, а затем повалился рядом на кровать. Он был без ума от любви. Он не знал почему, но это было так. Он покрывал нежными поцелуями ее лицо, волосы, принялся объяснять причину своего опоздания, проклиная издателя, который продержал его целый час в своем кабинете. А она, повиснув у него на шее, невразумительно шептала его имя. Затем она села, выпрямилась, и повернувшись к нему спиной, сказала:

— Знаешь, кажется, я действительно люблю тебя.

— Я тоже, — ответил он. — По-моему, все складывается удачно.

Какое-то время они сидели задумавшись. Затем Люсиль нарочито громко засмеялась, повернулась к нему и очень серьезно стала наблюдать, как к ней приближается лицо человека, которого она любит.

10

Два часа спустя, уходя от него, она решила, что все произошедшее с ней было случайностью. Пресыщенная, усталая от любви, с пустой головой, она шла и думала, что эти полчаса паники были всего лишь результатом нервного срыва. И ничего общего с чувствами… И тогда она решила больше спать, меньше пить и все прочее в том же духе. Она слишком давно была одна и привыкла к этому. Не так легко было признаться самой себе, что кто-то мог стать для нее столь необходимым. Сама мысль об этом ужасала. Ее автомобиль плавно катил вдоль набережной, и она с восхищением смотрела на золотистые в лучах заходившего солнца воды. Настоящий весенний вечер. Она улыбнулась. «Да что со мной в конце концов? В моем-то возрасте? С той жизнью, которую я вела? Ведь в сущности я циничная содержанка». Это мысль окончательно развеселила ее, и она засмеялась. Машины остановились у светофора, и водитель соседнего автомобиля улыбнулся ей. Она рассеяно улыбнулась в ответ и продолжала размышлять: «À действительно, кто я такая?» Ей было все равно, кем она была в глазах других, да и своих собственных тоже. Она давно перестала копаться в себе. Разве это плохо? А может, она умственно деградирует? Раньше, в юности, она много читала. Еще до того, как поняла, что счастлива. Задавала себе много вопросов… Да, да, еще до того как превратилась в хорошо одетое, откормленное, ухоженное животное. Кто она? Куда идет? Линия жизни на ее ладош: была удивительно короткой, и постепенно она свыклась с мыслью о том, что рано умрет. Она даже рассчитывала на это. А вдруг впереди ее ждет старость? Она попыталась представить себя старой, бедной, покинутой Шарлем, с трудом добывающей себе на жизнь… Она попыталась напугать себя, но не испугалась. В эти минуты ей казалось, что что бы ни случилось, а Сена по-прежнему будет такой золотистой, и дворец будет мягко отражаться в ее водах. А это было самое главное. И вовсе не обязательно иметь автомобиль и шубу от Лароша. Уж в этом-то она была уверена. Шарль, кстати, тоже это знал, потому-то он был так несчастен. И как каждый раз, когда она покидала Антуана, чувство небывалой нежности к Блассан-Линьеру охватывало ее. В эти минуты ей очень хотелось сделать его счастливым.

Она не знала, что Шарль, привыкший заставать ее все время дома после работы, метался сейчас по квартире, точно так же, как она несколько часов назад, когда ждала Антуана. И так же, как она, он повторял про себя: «А если она больше никогда не вернется?» Она не знала этого, и не узнала, потому что, когда открыла дверь, увидела его на диване — он спокойно читал «Монд». Он поцеловал ее и самым будничным тоном спросил: «Как прошел день?» Он побрился и надушился одеколоном, запах которого ей так нравился.

— Хорошо, — ответила она. — Мне было так страшно… — Она замолчала на полуслове. Ей хотелось поговорить с ним, рассказать все… «Я так испугалась, что потеряла Антуана, я испугалась, что люблю его». Но она не могла ему сказать этого. Не было никого, кому бы она могла рассказать об этом странном дне. Она вообще не очень-то любила откровенничать. Ей стало грустно. — … Мне стало страшно, что жизнь проходит мимо.

— Мимо?

— Ну да, мимо. То, что другие называют жизнью. Шарль, а действительно ли так необходимо любить, страдать, работать, зарабатывать на жизнь? Неужели все это так нужно, ну чтобы жить полной жизнью?..

— Да нет, в этом нет никакой необходимости, — он опустил глаза. — Если вы и без того счастливы…

— И вы считаете, что этого вполне достаточно?

— Ну, в общем, да, — ответил он. И что-то странное, далекое, ностальгическое прозвучало в его голосе. Люсиль почувствовала, что сердце ее разрывается.

Она села на диван, протянула руку и погладила это усталое лицо. Шарль закрыл глаза и улыбнулся. Люсиль почувствовала себя доброй, хорошей, способной сделать его счастливым. Она и не подумала о том, что даже своем хорошим настроением она обязана Антуану. Если бы он не пришел, она бы возненавидела Шарля. Когда ты счастлив, то благодарен за это даже тем, кто не имеет к тебе никакого отношения. И лишь потеряв его, это счастье, понимаешь, как на самом деле обстояли дела.

— Что мы будем делать сегодня вечером?

— Идем на ужин к Диане, — ответил Шарль. — Разве вы забыли?

В его голосе звучали одновременно радость и недоверие. Она тут же догадалась почему и покраснела. Ответив «да», она сказала бы ему правду, но в то же время и солгала бы. Но не могла же она в самом деле сказать ему: «Я забыла об ужине, но не об Антуане. Я только что пришла от него. Нам было так хорошо, что мы назначили следующее свидание на завтра».

— Нет, я не забыла. Я просто не знала, что ужин будет у нее. Какое платье надеть?

Она даже удивилась тому, что не испытала радости от мысли, что через несколько часов вновь увидит Антуана. Более того, она почувствовала легкое раздражение. Сегодня днем она достигла пароксизма чувств. Если можно было так выразиться, то чаша была полна. Она предпочла бы спокойно поужинать вдвоем с Шарлем. Она даже открыла было рот, чтобы предложить ему это, но остановилась: это было бы слишком хорошо для него. Но нечестно. Нет, она не желала лгать ему.

— Вы что-то хотели сказать?

— Уже забыла.

— Когда вы размышляете на отвлеченные темы, то у вас еще более безалаберный вид, чем обычно.

Она засмеялась.

— А что, обычно у меня безалаберный вид?

— Абсолютно. Я бы никогда не отпустил бы вас путешествовать одну. Неделю спустя я бы обнаружил вас в транзитном зале аэропорта со стопкой книг. Вы бы успели подружиться со всеми барменами…

У него было такое озабоченное лицо, когда он описывал эту ситуацию, что она стала смеяться пуще прежнего. А ведь он действительно считал, что она ни на что не способна в жизни. И это обстоятельство еще сильнее привязывало ее к Шарлю. Да, именно это, а не его деньги. Он просто принимал ее безответственность, соглашался на тот выбор, который она сделала еще пятнадцать лет назад: не расставаться с детством. А вот Антуана это, должно быть, выводит из себя. Тот образ, что она сама создала, полностью совпадал с тем, который видел Шарль. Он хотел ее именно такой. И может быть, именно это окажется гораздо сильнее любой страсти. Страсти, ради которой надо стольким поступиться.

— Может быть, нам выпить немного виски? Если честно, то я умираю от усталости.

— Полин не хочет, чтобы я больше пила, — ответила Люсиль. — Попросите для себя двойную порцию. Я выпью из вашего стакана.

Шарль улыбнулся и позвонил. «Помимо своей воли, я вновь превращаюсь в маленькую девочку. Еще немного и мне начнут дарить игрушки, а постель будет завалена плюшевыми мишками». Она потянулась, встала и прошла в свою комнату. Посмотрела на постель и спросила себя, а вдруг настанет такой день, когда она проснется рядом с Антуаном.

11

Квартира Дианы на улице Камбон была прекрасна. Апартаменты утопали в свежих цветах. Несмотря на то, что было тепло и даже балконные двери были открыты, в обоих каминах полыхал огонь. Люсиль вдыхала запахи весны, поздней весны, уже обещавшей знойное, пыльное, томное лето, и терпкие запахи горящих дров. Это сочетание было очаровательным. Оно напоминало Люсиль Солоньский лес, куда Шарль возил ее на охоту.

— Это просто замечательно, — сказала она Диане. — Вам удалось в один вечер совместить два времени года.

— Это правда, — ответила Диана. — Только все время не покидает ощущение, будто я оделась не по погоде.

Люсиль рассмеялась. Она смеялась спокойно и очень заразительно, так, что Диана даже подумала, насколько глупа ее ревность. Люсиль прекрасно держалась, и у нее и вправду был такой рассеянный вид… Этим она немного напоминала Антуана, но в конце концов, это могло быть единственным, что сближало их. Да и Блассан-Линьер абсолютно спокоен. А Антуан уже очень давно не был в таком хорошем настроении. Нет, конечно, она ошибается в своих подозрениях. И она почувствовала симпатию, даже благодарность к Люсиль.

— Пойдемте со мной, я покажу вам всю квартиру. Вам интересно?

Люсиль с серьезным видом осмотрела ванную комнату, итальянскую керамику, вслух восхитилась удобством стенных шкафов и проследовала за Дианой в спальню.

— Там сейчас небольшой беспорядок, но вы не обращайте внимания, — заметила Диана.

Опоздав на ужин, Антуан как раз за несколько минут до их прихода, закончил переодеваться и вышел к гостям. Рубашка и галстук, в которых он ходил днем, сейчас валялись на полу. Диана быстро взглянула на Люсиль, но лицо последней ничего не выражало, за исключением легкого смущения воспитанного человека. И все же что-то не давало Диане покоя, что-то точило ее изнутри. Ей было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. Она подняла с пола галстук и рубашку, положила их на кресло, повернулась к Люсиль, которая неподвижно стояла в дверях, сказала с улыбкой:

— Все мужчины такие неряхи…

Люсиль посмотрела ей в глаза.

— Ну что вы, Шарль очень аккуратный, — вежливо возразила она.

Она чуть не рассмеялась ей в лицо. «Ну-ну, может, она еще пожалуется на то, что Антуан никогда не закрывает зубную пасту». Нет, она не испытывала чувства ревности. Галстук произвел на нее такое же впечатление, как встреча со старой школьной подругой, где-нибудь у подножия далекой египетской пирамиды. И еще она подумала о том, что Диана настоящая красавица и удивительно, почему Антуан предпочел ее, Люсиль. В эти минуты она казалась самой себе такой объективной, доброжелательной… ну, как обычно, когда она выпивала лишнего.