Повседневная жизнь Флоренции во времена Данте

Стоит ли подробно говорить о семейной морали? Кажется, во Флоренции времен Данте она балансирует между непреклонной строгостью и вседозволенностью. Строгость проявляется в принципах: соблюдение девственности, супружеская верность жены (но не мужа…), нерасторжимость брака. Вседозволенность — в повседневной практике. Нужно ли понимать свидетельство Данте буквально:

Сардинская Барбаджа — та скромна И женской честью может похваляться Пред той Барбаджей, где живет она.

(Чистилище, XXIII, 94–96){7}

Должны ли мы верить свидетельствам «Декамерона», где женщины-флорентийки, замужние и незамужние, всецело и безудержно предаются природным инстинктам? Был ли прав знаменитый проповедник Джордано да Ривальто, громогласно обличавший в 1303–1304 годах с кафедры собора Санта-Мария Новелла рано начинавших половую жизнь флорентийских юношей и девушек: никто из них не сохранял девственности к моменту вступления в брак. Возможно, здесь, как и во многих других областях жизни, проявлялся здравый смысл и скептицизм флорентийцев. Если так, то пренебрежение лицемерными строгостями в отношениях между полами, нетерпимостью, религиозным ханжеством делает Флоренции честь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПУБЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ

Глава первая

Облик города

Развитие города

Данте довелось стать свидетелем необыкновенного роста своего родного города. Вспоминая о Флоренции первой половины XII века, когда жил его прадед Каччагвида, еще «простой и скромной», умещавшейся в пределах древнего пояса стен (Рай, XV, 97—100), Данте противопоставляет ей большой город, каким он стал на его глазах (Ад, XXIII, 94), — противопоставляет, чтобы посетовать на этот рост, достигнутый за счет новых поселенцев (la gente nuova), приехавших из окрестных деревень, и так изменивший облик города, что старожилы с трудом ориентируются в нем. Однако Данте, этому laudator temporis acti, воздыхателю по ушедшим временам, каким он предстает в «Божественной комедии», возражает его современник хронист Дино Компаньи: во Флоренцию специально приезжают из дальних краев только для того, чтобы полюбоваться «красотой и благоустроенностью города». Другой великий хронист, Джованни Виллани, чуть позднее восхищался строительной лихорадкой, охватившей горожан. Строительство идет как внутри пояса городских стен, так и вне его; благоразумного консерватора страшат непомерные расходы, которые позволяют себе прослывшие сумасшедшими флорентийцы. Если верить ему, то за первую половину XIV века на расстоянии шести миль вне пояса городских укреплений построены две новые Флоренции (Хроника, XI, 94).

Без сомнения, это самый существенный и стремительный рост, какой только знала Флоренция в Средние века и позднее (за исключением того, что совершается на наших глазах). Данте, который сожалел об этом росте, сам был скромным его участником: в апреле 1301 года ему поручили контролировать строительство и выпрямление улиц в центре Флоренции. Развитие было столь стремительным, что за один век пришлось возвести два пояса оборонительных сооружений, тогда как до последней трети XII века город жил в поясе каролингских укреплений конца VIII — начала IX века, возведенных почти в точности по линии древнеримской стены, замененной в VI веке новым защитным поясом, охватившем меньшую территорию: прежний в результате варварских вторжений и последовавшего за ними упадка оказался слишком большим.

В городской стене, которую видел Каччагвида, было всего лишь четверо ворот; она представляла собой невысокую надстройку над древнеримскими стенами. Флоренция, стиснутая этим поясом, была своего рода большой крепостью (бургом) с несколькими церквями (Санта Репарата — кафедральный собор, Бадиа, Сан-Пьетро Скераджо, госпиталь при Сан-Джованни Эванджелиста, Баптистерий) внутри стен и несколькими (Санта Тринита, Сан-Лоренцо, Сан-Пьетро Маджоре, Сантиссими Апостоли) вне их; на другом берегу реки Арно располагались Санта Феличита и Сан-Миниато. Улицы были тесными, кривыми и грязными, площади неширокими, дворцы редкими, церкви невзрачными, дома-башни не столь многочисленными и высокими, как во времена Данте. Короче говоря, Флоренция в середине XII века, при Каччагвиде, была городом, скромным по своим размерам, численности населения, сооружениям и престижу.

В годы молодости Данте город теснился внутри стен, построенных в 1172–1174 годах. Но он имел весьма внушительные размеры по сравнению с Флоренцией, некогда помещавшейся внутри древнеримских стен, почти втрое превосходя ее. У города было пять ворот, он еще не захватил левый берег реки, хотя первые поселенцы там уже появились. Именно внутри этого второго пояса укреплений поднялись сто пятьдесят башен, отдельные из которых возвышались на 130 локтей (более 75 метров), а также многочисленные дворцы, в том числе и Дворец капитана народа (который потом станет Дворцом подеста, а позднее получит название Барджелло). По обоим берегам Арно протянулись кварталы, населенные простым народом (Борго Ониссанти, Борго Пинти, Борго Сан-Фредиано); были построены три новых моста (Алла Каррайя, между 1218 и 1220 годами; Рубаконте, по имени подеста, в 1237 году; Санта Тринита, в 1252 году). Таким образом, Флоренция со своими четырьмя мостами (четвертым был тот, который ныне называется Понте Веккьо, «Старый мост») намного опережала Париж Людовика Святого, где таковое сооружение было лишь одно.

И на эту бурно развивавшуюся Флоренцию обрушился шквал поразительных и возмутительных разрушений. Уже в 1250 году, дабы подорвать (никакой игры слов здесь нет) могущество аристократии, было решено ограничить высоту всех домов-башен пятьюдесятью локтями (около 29 метров). Кроме того, вошло в обычай, что партия, победившая в политической борьбе, разрушала дома предводителей побежденных. В 1248 году гибеллины снесли башни и дворцы гвельфов; спустя десять лет пришел черед гвельфов разрушать башни и дворцы гибеллинов, камни которых послужили строительным материалом для возведения крепостной стены на левом берегу Арно с воротами Сан-Джорджо, существующими и поныне.[52]

Это неистовство разрушений не остановило рост города. Именно тогда было возведено большинство храмов, до сих пор вызывающих наше восхищение: Санта Кроче, Санта-Мария Новелла, Сантиссима Аннунциата, Ониссанти, Кармине, Санто Спирито (о них еще речь впереди). Тогда же и знатные семейства (в частности, Спини и Моцци) сооружают свои дворцы. Наконец, с 1237 года при подеста Рубаконте, построившем мост, носящий его имя, Флоренция начинает удивлять гостей еще не виданным в Западной Европе новшеством — мощением улиц большими каменными плитами; их и сейчас еще можно видеть в историческом центре города, вокруг моста Понте Веккьо.

В молодости Данте присутствовал при событии, говорящем об оптимизме и полноте жизненных сил правителей Флоренции: возведении третьего пояса городских укреплений. Решение было принято в 1284 году, работы продолжались вплоть до 1333 года. Этот пояс, охватывавший территорию в 630 гектаров (в тридцать раз больше площади города римских времен и в восемь раз больше территории внутри стен, построенных в 1172–1174 годах), в основном снесенный в XIX веке (однако весьма протяженный участок его еще можно видеть на левом берегу), должен был вместить в себя город со стремительно росшим населением. Расчеты, на которые опиралось городское правительство, оказались неточными, так что в течение столетий Флоренция чувствовала себя в своих просторных пределах весьма комфортно. Протяженность стены достигала восьми с половиной километров. Было построено восемь главных ворот, дополнявшихся многочисленными второстепенными (postierle). Стену, в свою очередь, окруженную широким рвом и системой оборонительных сооружений, венчали 73 башни.

Флоренция — в кольце неприступных стен, возможно, казавшихся стареющему Данте символом излишества и гордыни, которые он считал несчастьем города, — обретает новый облик. Улицы становятся шире и прямее, площади — просторнее (особенно перед соборами Санта Кроче и Санта-Мария Новелла, где выступают проповедники и проводятся торжественные церемонии). Строят Дворец приоров и новый кафедральный собор, множество других зданий. Дома и дворцы из тесаного камня, достойные королей, князей и пап, проездом посещавших Флоренцию, приходят на смену деревянным и кирпичным сооружениям.

В этом стремительно развивающемся городе важную роль играют зеленые насаждения. Много садов, частных и публичных, светских и церковных, например, сад его высокопреосвященства Дуранте, в котором свыше 3500 апельсиновых и лимонных деревьев. И это не исключение. Много огородов и фруктовых садов, принадлежащих монастырям, не говоря уже о виноградниках, память о которых сохранилась в топонимии: Via della vigna nuova (Улица нового виноградника). «Таким являлся город флорентийцам и Данте: богатым, изобильным, великолепным, с радужными перспективами, превосходящим все прочие известные им города и по сравнению с ними воистину великим городом».[53]

С захода солнца до утренней зари Флоренция запиралась в своих стенах. Поначалу ключи от ворот доверяли гражданам, считавшимся выше любых подозрений, а затем личной охране приоров. В течение всего этого времени, после сигнала к тушению огня, город погружался в сон, нарушаемый лишь шагами ночных патрулей. Улицы его скудно освещались масляными светильниками, огонь в которых поддерживали сами граждане или ремесленные корпорации, такие, как Калимала и Лана, каждая на своей территории. С 1306 года стало обязательным освещение всего центра города, вменявшееся в обязанность жителям каждого квартала. Отметим, что освещение предназначалось не для горожан (им строго предписывалось под страхом наказания в виде штрафа оставаться по ночам дома, выходя лишь в случае крайней необходимости и без оружия), а для полицейских патрулей. Как и любой средневековый город, Флоренция по ночам словно вымирала.

Улица

Улица имела весьма оживленный и живописный вид, о каком мы в своих больших городах не имеем ни малейшего представления. На улице в буквальном смысле жили, на улице работали, на улице обсуждали деловые и политические вопросы, на улице проводили большую часть дня — с рассвета до заката. На улице жили, поскольку дома были тесными и неуютными, и в теплое время года после долгого рабочего дня здесь собирались, чтобы поболтать перед сном у порога дома или на каменных скамейках у дворца. На улице работали, поскольку мастерская была слишком тесной, с трудом вмещала необходимые припасы и инструменты. Именно на улице, разложив монеты на своих лавках (слово «банк» и произошло от итальянского «banco», что значит «скамья», «лавка»), поджидали клиентов многочисленные менялы. Именно на улице занимались составлением официальных актов нотариусы, проводили день в трудах и заботах сапожники, кузнецы, цирюльники, портные, старьевщики — в хорошую погоду, как, впрочем, и в плохую, устроившись под навесом или выступом верхнего этажа дома. Не забудем также художников, скульпторов, резчиков по дереву, столяров, писцов, даже врачей, костоправов и прочих знахарей и продавцов чудодейственных снадобий.

Вообразить это столпотворение нетрудно! Что сказал бы Буало, увидев улицы Флоренции? Ведь в этом мире людей труда сновали домашние животные разных пород и мастей: лошади, мулы, ослы, даже свиньи (их разводили прямо в городе, где они свободно разгуливали), о чем говорится, в частности, во введении к «Декамерону». По переполненной людьми и живностью улице то и дело проезжают тяжелые телеги крестьян, направляющиеся на рынок или возвращающиеся с него. На перекрестке, привлекая внимание народа, раздается сигнал трубы, и глашатай коммуны читает постановления городских властей, объявляет о рождениях, смертях и браках, оглашает обращение покинутого мужа к жене, предлагающего ей вернуться к семейному очагу, или предписание отца блудному сыну незамедлительно возвратиться в отчий дом. Улица кишит профессиональными нищими, попрошайками и карманными ворами. По ней часто, даже слишком часто проходит зловещий кортеж осужденных на казнь (к этому аспекту повседневной жизни мы еще обратимся).

Во Флоренции хватает оживленных и живописных уголков. Но оживленнее и живописнее рыночной площади Меркато Веккьо нет, пожалуй, ничего. Поэт Антонио Пуччи чрезвычайно живо обрисовал ее. И хотя это описание относится к несколько более позднему времени, чем интересующая нас эпоха, оно дает ясное представление о людском водовороте в гигантском «чреве» Флоренции. Рынок не только «торговая точка», где продают и покупают. Это место всевозможных встреч, работы нотариусов, врачей, аптекарей, торговцев тканями, старьевщиков, держателей азартных игр. Старина Пуччи до того горд своим Меркато Веккьо, что утверждает, будто по сравнению с ним самая большая площадь Сиены, знаменитая Кампо перед Дворцом коммуны — всего лишь блюдечко, на котором замерзают зимой и жарятся летом. Что больше всего удивляет в описании Пуччи, так это количество и, как он уверяет, качество продуктов питания, предлагавшихся флорентийцам, — очевидное свидетельство того, что современники Данте любили хорошо поесть. Косвенным подтверждением служит и знаменитое описание Флоренции былых времен, созданное Данте для прославления предков, чьей воздержанности противопоставляются излишества, в том числе гастрономические, его современников.

Оживление, вызывающее пресыщение, царит и в двух центрах общественной жизни Флоренции — на площадях перед Баптистерием и Дворцом приоров. На площади перед Баптистерием проходят многочисленные процессии, в которых находит отражение религиозная жизнь города, здесь проводится большой ежегодный праздник в честь святого Иоанна Крестителя и дважды в год, в Страстную субботу и накануне Троицы, совершается обряд коллективного крещения. На площади перед Дворцом приоров (сейчас Площадь синьории) созываются народные собрания (parlamento), дабы выслушать членов городского правительства и принять решения по важнейшим вопросам общественной жизни (мятежи, войны, смена правительства и тому подобное). Сюда же флорентийцы приходят посмотреть на открытые заседания приоров, проходившие под навесом перед входом во дворец (ringhiera, о чем вскоре пойдет речь).

Таковы центры общественной жизни Флоренции. Частная повседневная жизнь протекает в пределах квартала. «Жизнь частных лиц и семей проходила в vicines, то есть в маленьких территориальных округах, на которые с незапамятных времен подразделялись городские кварталы».[54] Этот округ, имевший во Флоренции времен Данте название popolo, совпадал с приходом, центром которого являлась приходская церковь. В известном смысле это была ячейка общественной жизни, не только религиозной, но и политической. Она имела собственных муниципальных должностных лиц, правителей или капелланов (светских, следует заметить), как правило, в количестве четырех человек, а также подначальных им помощников. Такого рода выборные муниципальные советники отвечали за чистоту улиц и источников, соблюдение добрых нравов, уплату налогов и даже за разоблачение еретиков и богохульников. Таким образом, приход являлся базовой структурой флорентийской демократии. Вот почему Данте, дядя которого исполнял функции прокурора приходского округа, в трактате «Пир» писал, размышляя об идеальном городе: «Подобно тому, как отдельный человек, дабы жить в достатке, нуждается в семейном окружении, отдельный дом тоже может существовать лишь в окружении соседних домов: в противном случае многое препятствовало бы его благополучию» (IV, 2). Символами независимости округа были знамя, войско, стража и часовые. Отсюда проистекало соперничество округов, выражавшееся в состязаниях и турнирах, иногда переходивших в настоящие сражения молодежи.

Эти округа или приходы, числом пятьдесят семь, группировались в сестьеры (sestieri): Сан-Панкрацио, Порта Дуомо, Сан-Пьеро, Порта Санта-Мария, Борго, Ольтрарно. Сестьеры, различавшиеся размером территории и численностью населения, включавшие в себя неравное количество округов, возглавлялись первым магистратом, светским лицом, функции которого нам в точности не известны. Эти сестьеры заменили существовавшие во Флоренции времен прадеда Данте кварталы (quartieri): их названия происходили от названий четырех ворот городской стены (Порта дель Дуомо, Порта Сан-Пьеро, Порта Сан-Бранкацио, Порта Санта-Мария), каждый квартал имел свой символ (соответственно, церковь Сан-Джованни — у первого, ключи — у второго, лапа льва — у третьего). Когда от деления на кварталы перешли к делению на сестьеры (что свершилось в эпоху Данте), квартал Порта Санта-Мария был разбит на две части — сестьеры Борго и Сан-Пьеро Скераджо, к которым присоединили сестьеру Ольтрарно. Их символами стали: мост — для Ольтрарно, ползущий козел — для Борго и колесо от карроччо (carroccio, знаменная телега) — для Сан-Пьеро Скераджо.

Однако сестьеры были слишком крупными единицами административного деления для того, чтобы стать центрами коллективной жизни, поэтому ее базовой ячейкой, ядром оставался округ (vicinia или popolo).

Общественные и частные здания

За тридцать шесть лет, проведенных в родном городе (с 1265 по 1301 год), Данте стал свидетелем потрясающих градостроительных начинаний. Многие из возведенных тогда зданий были разрушены. Другие подверглись столь основательной переделке, что мы уже не имеем возможности видеть их такими, какими они были известны поэту. И все же попробуем реконструировать монументальную панораму Флоренции той эпохи.

Из всех зданий, которыми в те годы украсилась Флоренция, не было любимее для горожан, чем Баптистерий. В «Божественной комедии» Данте с неизменной гордостью упоминает о нем не менее четырех раз (Ад, XIX, 17; Рай, XV, 134; XVI, 47; XXV, 7–9), с постоянной ремаркой: «Мой прекрасный Сан-Джованни». А хронист Виллани утверждал, что «по мнению всех, кому довелось повидать мир, это — самый красивый храм или церковь из всех, что можно найти». Построенный в IV или V веке и капитально перестроенный в XI, Баптистерий тогда возвышался на цоколе из нескольких маршей. В начале XIII века к нему пристроили прямоугольную трибуну (scarsellа), а в 1293 году облицевали разноцветным мрамором его восемь внешних угловых опор. Но там, где сейчас бронзовые ворота Гиберти, в то время находились портики. Зато бронзовых ворот еще не было (самые старые из них, ворота Андреа Пизано на юго-востоке, датируются 1330–1338 годами). Данте, однако, мог видеть, как все более красивой становилась площадь перед храмом, за проведение необходимых работ он голосовал, будучи членом Совета ста: тогда снесли старый госпиталь при Сан-Джованни Эванджелиста и ряд других зданий.

Напротив Баптистерия возвышался кафедральный собор Санта Репарата. Перестав отвечать запросам флорентийцев, он в 1296 году был снесен, а на освободившемся месте построили современный кафедральный собор, более просторный. Он сохранял прежнее название, пока не получил новое, которое носит по сей день: Санта-Мария дель Фьоре. Данте мог видеть лишь самое начало строительных работ; проект был гораздо скромнее по сравнению с тем, по которому был возведен современный собор — с фасадом, спроектированным, в частности, Арнольфо ди Камбио. А вот колокольню, к строительству которой приступили только в 1333 году, он видеть не мог: до 1357 года на северо-западном углу базилики Арнольфо стояла старая звонница.

Данте в 1299 году наблюдал начало строительства Дворца приоров (современный Дворец синьории, или Палаццо Веккьо, «Старый дворец»), на месте дома семейства Форабоски, от которого сохранилась лишь башня, называвшаяся Вакка, включенная в новую постройку и служащая основой современной башни. Он видел, как приоры переезжали в новое здание, менее вместительное, чем современное, особенно в боковых частях. Зато завершения строительства башни, законченной не ранее 1310 года, он не увидел. Во всех его произведениях даже намеком не упоминается это изумительное сооружение, одно из чудес архитектуры того времени, — верный знак обиды на правителей, изгнавших его из родного города.

Зато он называет церковь Сан-Пьеро Скераджо (Ад, X, 87), возведенную в 1068 году на месте храма начала IX века и служившую вплоть до конца XIII века, пока не построили дворец, о котором только что шла речь, местом собраний приоров. Именно в Сан-Пьеро Скераджо, где поэт заседал в качестве приора, он неоднократно выступал. От старой церкви Сан-Пьеро Скераджо, которую начали разрушать еще в 1410 году, прежде чем включить в 1561 году в состав Уффици и сделать помещением, в котором сейчас хранятся архивы трибуналов, не осталось ничего, кроме нескольких колонн и фрагментов стены на Виа делла Нинна.

Данте не знал и о новом здании Ор Сан-Микеле (строилось с 1337 года), которое в его время было всего лишь открытой лоджией на уровне первого этажа, построенной в 1290 году Арнольфо ди Камбио на месте капеллы, посвященной святому Михаилу-в-Саду (отсюда и название: Ор (Орто, «Сад») Сан-Микеле). Во времена поэта сооружение служило зерновым складом, а также конторой менял, ростовщиков и прочих деловых людей. Чудотворный образ Пресвятой Девы украсил один из столпов, перед которым совершались хвалебные песнопения в Ее честь, послужившие началом братства Ор Сан-Микеле, правда, уже позднее эпохи Данте (о чем у нас еще пойдет речь).

А вот перестройку церкви Бадиа, бенедиктинского храма, заложенного в 978 году и перестроенного начиная с 1282 года по образцу цистерцианских церквей, возможно, по проекту Арнольфо ди Камбио (современная Бадиа является результатом основательной переделки в XVII веке), Данте видел. По воспоминаниям поэта, именно колокол старой Бадиа отмерял канонические часы, определял ритм жизни флорентийцев времен Каччагвиды (Рай, XV, 97–98). Колокольня была снесена в 1307 году, но позднее, в 1310–1330 годах, восстановлена, так что Данте знал только ее старый вариант.

Поэт был очевидцем работ по расширению двух больших базилик — Санта Кроче и Санта-Мария Новелла. Новое здание Санта Кроче строилось с 1294 года на месте францисканской церкви, возведенной в 1228 году, остатки которой сохранились в подземной части базилики. Однако Данте застал лишь начало строительства, завершившегося только во второй половине XIV века. Он был привязан к Санта Кроче: именно в монастыре, примыкавшем к ней, он после смерти Беатриче занимался философией, о чем мы еще будем говорить. Он не застал окончания строительства новой базилики Санта-Мария Новелла, доминиканского храма, перестройку которого начали еще в 1246 году, а закончили только в 1360-м. Когда Данте в 1301 году навсегда покидал Флоренцию, только началось возведение фасада (его нижней части, которую можно видеть сейчас). Современной колокольни, построенной в 1330 году, тогда еще не было. Зато в примыкавшем к базилике монастыре, как и при монастыре Санта Кроче, Данте с 1293 года изучал философию. По иронии судьбы, именно провинциальный капитул ордена доминиканцев запретит в 1335 году чтение произведений поэта, что не помешает художнику Нардо ди Чионе, расписавшему в 1357 году капеллу Строцци, изобразить Данте среди блаженных на Страшном суде, а также вдохновляться образами его «Ада».

Данте был очевидцем строительства многочисленных гражданских сооружений. Прежде всего это четверо ворот в новой городской стене, сооружавшихся с 1284 года: Порта а Прато, Порта а Сан-Галло, Порта алла Кроче, существующие до сих пор, и Порта а Фаэнца, включенные в XVI веке в состав укрепления Фортецца да Бассо. Поэт видел строительство мрачной тюрьмы Стинке, о которой мы расскажем, и госпиталя-богадельни при храме Санта-Мария Нуова, учрежденного в 1287 году Фолько Портинари, отцом Беатриче, которую он обессмертил в своих стихах.

В эпоху Данте были возведены дворцы, завершившие вместе с дворцами семейных кланов Моцци, Спини, Фрескобальди, Джанфильяцци формирование монументального облика Флоренции. В частности, был построен дворец семейства Перуцци — на руинах древнеримского амфитеатра, чем объясняется полукруглая форма его фасада (правда, сейчас он существует в том виде, какой приобрел после реставрации в XVIII веке). Следует отметить, что все это дворцы разбогатевших банкиров — дополнительное свидетельство экономического процветания деловых людей в эпоху Данте, благодаря которому город приобрел тогда облик столицы западного мира.

Река и мосты

Флоренция долгое время стояла немного в стороне от Арно, капризной реки, в период разливов опасной и разрушительной. С возведением в 1172 году нового пояса укреплений город захватил и левый берег, хотя квартал Ольтрано (по ту сторону Арно) еще не имел иной защиты, кроме стен своих домов. Лишь большая городская стена, к возведению которой приступили в 1284 году, включает этот квартал в оборонительную систему.

Примерно тогда же построена набережная между мостами Рубаконте и Каррайя, хотя на некоторых участках строительство велось уже в 1246 году. В речной пейзаж вписалось множество мукомольных мельниц (отдельные были установлены на барках). Здесь же ставили и сукновальные мельницы (gualchiere). Поблизости от моста Каррайя возвели плотину (pescaia).

В течение столетий Флоренция довольствовалась единственным мостом через Арно. Построенный, возможно, в X веке, в начале XII века разрушенный, быстро восстановленный в камне, он был украшен (сначала при входе с левого берега, а затем с правого) статуей Марса, у подножия которой в 1215 году была устроена засада, стоившая жизни юному Буондельмонте да Буондельмонти; убийство стало началом кровавого соперничества между гвельфами и гибеллинами. Этой статуе Марса Данте приписывал (Ад, XIII, 147; Рай, XVI, 145) зловещую роль в истории Флоренции: в ее безобразном обличье (он называет статую «одноглазым камнем») таилась сила бога войны, символом которого она была: Марс мстил флорентийцам за то, что те променяли его на святого Иоанна Крестителя:

Мой город — тот, где ради Иоанна Забыт былой заступник; потому Его искусство мстит нам неустанно; И если бы поднесь у Арнских вод Его частица не была сохранна, То строившие сызнова оплот На Аттиловом грозном пепелище — Напрасно утруждали бы народ.

(Ад, XIII, 143–150)

В стихах присутствует аллюзия на тот факт, что статуя Марса была сброшена в Арно во время вторжения Аттилы и что ее водрузили на прежнее место, когда при Карле Великом восстанавливали Флоренцию. Хотя город избрал своим святым покровителем Иоанна Крестителя, языческая статуя оставалась на мосту, пока не исчезла вместе с ним во время памятного наводнения 1333 года, смывшего все мосты через Арно. Таким образом, существующий ныне Старый мост, получивший свое название в 1220 году, — не тот, что был во времена Данте: это мост, восстановленный в 1345 году. Как и на других мостах через Арно, на нем располагались деревянные мастерские (после наводнения 1333 года их строили из камня) кожевников: «так что вокруг разносились исключительные „ароматы“, поскольку шкуры замачивали на восемь месяцев, а основным дубильным ингредиентом была конская моча».[55]

Стремительно расширявшемуся городу одного моста было мало, и в XIII веке к Старому мосту добавилось еще три: Каррайя (1218), Рубаконте (1237) и Санта Тринита (1252). У каждого из них — своя судьба. Мост Каррайя, названный вначале Новым мостом (тогда получил свое название Старый мост), был разрушен наводнением 1274 года; восстановленный, он в 1304 году обрушился под тяжестью зрителей, собравшихся смотреть водное представление по случаю Майского праздника (о чем еще пойдет речь); восстановленный вновь, он был смыт наводнением 1333 года. Сейчас он существует в том виде, какой придал ему Амманати в 15 59 году и каким он стал в результате реконструкции после Второй мировой войны. Мост Рубаконте (по имени подеста, миланца по происхождению, при котором он был построен) наводнение 1333 года лишь повредило, мост устоял благодаря своей конструкции из шести каменных аркад. На каждой из его опор стояли капеллы и часовни (по одной из них, посвященной Санта-Мария делле Грацие, он получил свое современное название). Здесь находилась также крошечная обитель монахов-затворников (Murate — «замурованные»), просуществовавшая вплоть до 1424 года. Мост Санта Тринита, построенный в 1252 году из дерева, а спустя семь лет из камня, был смыт наводнением 1333 года. Как и на других мостах, здесь располагались мастерские ремесленников, а также часовня, посвященная архангелу Михаилу и помост (gogna), где выставляли на позор воров и прочих злодеев.

Что касается Арно, в которую близ церкви Оньиссанти впадал ручей Муньоне, то она имела большое значение для экономики города: река приводила в действие мельницы, в ней мыли шерсть и кожи, в нее сбрасывали отработанную воду красилен. Здесь проходили представления (водные состязания и парады), даже зимой, когда ее поверхность покрывалась льдом. Мелководную летом, подверженную внезапным наводнениям осенью и весной, с грязными водами реку флорентийцы тем не менее любили. Данте называет ее «царственной», «прекрасной», описывает ее течение от самых истоков (Чистилище, XIV, 16–54). И хронист Джованни Виллани именует Арно «царственной рекой» (Хроника, I, 43). Сила воображения и сыновья любовь флорентийцев…

Глава вторая

Учреждения

Правительство. Городские учреждения

Если верить Данте, нет ничего изменчивее флорентийских учреждений. Такой вывод следует из его знаменитой инвективы против современной ему Италии:

Италия, раба, скорбей очаг, В великой буре судно без кормила, Не госпожа народов, а кабак!

(Чистилище, VI, 76–78)

Он яростно критикует свой родной город. Сравнивая Флоренцию со Спартой и Афинами, родиной «гражданской правды», он потешается над маниакальной тягой сограждан к нововведениям: закон остается в силе лишь на мгновение (с октября по середину ноября, утверждает он). Флоренция предстает у Данте больной, не находящей покоя в своей постели, мечущейся в надежде ослабить боль (Чистилище, VI, 127–151). Хотя эти прозрачные намеки относятся, по мнению Пезара, «к смене политического режима во Флоренции в течение октября-ноября 1301 года», не исключено, что они имеют более общее значение и характеризуют политическое развитие Флоренции эпохи Данте в целом.

На самом деле здесь, как и во многих других случаях, преувеличение очевидно. Государственные структуры Флоренции, сложившиеся в период с 1282 по 1292 год, не изменились. Эта форма республики сохранится без существенных модификаций вплоть до прихода к власти в 1434 году Козимо Медичи.

Мы не собираемся подробно излагать политическую историю Флоренции времен Данте.[56] Расскажем лишь о том, как функционировало ее правительство, в состав которого входил с 15 июня по 15 августа 1300 года в качестве приора автор «Божественной комедии»: факт, горько сетовал он, ставший «началом и причиной всех его несчастий». Именно эта магистратура, приорат, служила наиболее солидной, хотя и не первичной, основой флорентийской демократии с 1282 года. Термин не был новым. Ранее его применяли к руководителям корпораций; начиная с 1282 года приорат становится «настоящим двигателем коммуны, участие в работе которого могло себе позволить лишь ограниченное число олигархических родов».[57] С упразднением в 1283 году Совета четырнадцати приоры стали высшим органом власти. Первоначально представляя три старших цеха (Калимала, Лана, Камбио), на которых зиждилось экономическое могущество Флоренции, приоры вскоре стали выражать интересы семи старших цехов (об этом чуть дальше). Числом три, потом шесть, а позднее двенадцать (и даже четырнадцать и шестнадцать), приоры выбираются по территориальному принципу — по сестьерам. Избирательная система исключает как представителей аристократии (по крайней мере, пока она не интегрировалась с буржуазией), так и простого народа. Главное условие избрания в состав приората — принадлежность к одному из цехов. С этой целью Данте и запишется в цех врачей и аптекарей. Приоры, избиравшиеся отработавшими свой срок приорами, капитанами цехов и несколькими «мудрыми» из ими же составленного избирательного списка (сколько предосторожностей, дабы исключить неожиданности, неизбежные при прямых выборах!), должны — по крайней мере теоретически — стоять вне борьбы партий и группировок. Деятельность приоров проходит под знаком полнейшей коллегиальности: они вместе живут, первое время в довольно скромном доме, а с 1301 года в специально построенном дворце, уже упоминавшемся нами. Они не имеют права принимать во дворце кого бы то ни было, кроме как для публичной аудиенции, и выходить из него, за исключением форс-мажорных случаев, чрезвычайных обстоятельств (смерть близкого родственника) и в сопровождении внушительной стражи. Они равны между собой, хотя «гонфалоньер справедливости», присоединившийся к ним в 1293 году, формально считается их председателем. Полномочия приоров весьма широки: политические (созыв советов, арбитраж среди магистратов), правоохранительные (наказание преступников, смещение судей, нотариусов и даже капитана народа), дипломатические (прием послов). Именно из опасения, что эти могущественные, наделенные большими полномочиями приоры станут угрозой для Республики, их выбирают сроком всего лишь на два месяца; они не могут быть переизбранными на эту должность в течение последующих двух лет (подобного рода запрет назывался divieto). Они не должны принадлежать к одной корпорации (по одному человеку от цеха) или одной семье. Хотя закон и обещает защиту отставных приоров (прежде всего от оскорблений и угроз, пыток, тюрьмы и изгнания), в действительности они не гарантированы от преследований (как это случилось с хронистом Дино Компаньи, отправленным в изгнание в одно время с Данте, в 1302 году). Судьба, уготованная Данте, бывшему приору (изгнание, денежный штраф, а затем в случае ареста смертный приговор — сожжение на костре), показывает, что приор мог стать такой же жертвой политических преследований, как и рядовой гражданин.

Если приоры представляют собой приблизительно то, что мы называем исполнительной властью, то законодательная власть во Флоренции времен Данте рассредоточена по нескольким советам. Наиболее важные — Совет подеста, Совет коммуны и Совет народа. Само название показывает, что Совет подеста (точнее говоря, их два: общий совет в составе 300 человек и специальный совет из 90 членов) предназначен для оказания помощи подеста в исполнении им своих полномочий. Эта должность, появившаяся в Северной Италии в середине XII века, во Флоренции была введена в 1207 году. На должность подеста, учрежденную, по словам хрониста Джованни Виллани, для исполнения правосудия в интересах всех граждан, невзирая на групповые интересы, назначают чужака (то есть того, кто стоит вне флорентийской коммуны), выходца из города, не являющегося врагом Флоренции, представителя известной, чаще всего знатной семьи. Как правило, имеющий солидные знания в области права, всегда в окружении судей и нотариусов, под защитой внушительной личной охраны, он избирается первоначально на год, а с 1290 года — лишь на шесть месяцев. Его роль значительна, хотя его полномочия заметно ограничены такими государственными институтами, как капитан народа и коллегия приоров. Он из тех, кого опасались, ибо имеет обширные полномочия в сфере правосудия и охраны общественного порядка. При определенных обстоятельствах он мог даже командовать армией Флорентийской республики. Занимая с 1255 года специально отведенный для него дворец (Дворец подеста, позднее получивший название Барджелло), получая щедрое вознаграждение за службу (правда, ему приходится за собственный счет содержать всю свою многочисленную свиту), он обязан, покидая свое кресло, дать отчет, отнюдь не являвшийся простой формальностью, особенно после 1307 года, когда учредили должность исполнителя «Установлений справедливости». По мере развития институтов Флорентийской республики с XIV века сфера компетенции подеста будет ограничена чисто судебными функциями, при исполнении которых его власть была практически неограниченна (он мог решать вопрос о применении пыток в отношении обвиняемых в совершении наиболее тяжких преступлений).

Для ограничения полномочий подеста в 1250 году была учреждена должность капитана народа. Опираясь на поддержку двух советов, он представляет, как и приоры, интересы правящего класса, крупного пополанства, или буржуазии. Однако эта должность не станет постоянной, и Флоренция время от времени будет обходиться без нее. Пройдет много времени (до 1322 года), прежде чем капитан народа сыграет более заметную роль в политической жизни Республики. Избираемый первое время на год, а потом (с 1292 года) на шесть месяцев, окруженный нотариусами, судьями, охраной (berrovieri, sbirri), хотя и менее многочисленной, чем у подеста, но, капитан народа, как и подеста, — выходец из знатной семьи. Он также не является жителем Флоренции (как, к примеру, представители рода Малатеста из Римини, один из которых, Паоло, был увековечен Данте в знаменитом эпизоде с Франческой да Римини — Ад, V) и обязан отчитываться, покидая свой пост. Его судейские полномочия весьма широки, хотя частично совпадают с компетенцией подеста (убийства, побои и оскорбления). Его основная функция — защита не только буржуазии от грандов, но и всех граждан от любого насилия, откуда бы оно ни исходило. Наличие в городе должностей подеста и капитана народа не позволяло одному человеку забрать в свои руки всю судебную власть. Именно по этой причине двум советам подеста соответствовали два совета капитана народа (общий совет в составе 150 членов и специальный из 36 человек, в который одно время входил Данте).

Для полноты картины необходимо обрисовать деятельность Совета ста (и в него тоже входил Данте), контролировавшего расходы, и Совета цехов, с которым консультировались в трудные моменты и без которого с 1322 года не принимали ни одно важное решение. Не вдаваясь в детали, попытаемся выявить главные черты политической системы Флоренции времен Данте. Первая особенность — желание придать завершенный характер форме правления, введенной «Установлениями справедливости» в 1292–1293 годах и скорректированной в 1295 году с целью обеспечить преобладание крупного пополанства. Отсюда гвельфский характер флорентийской коммуны, неизменная антигибеллинская направленность ее внутренней и внешней политики. Вторая фундаментальная черта, связанная с первой, — стремление оградить себя от угрозы как справа, так и слева: справа — от грандов, слева — от простого народа. Для этого используют обоюдоострое оружие: исключение грандов из всех советов и недопущение их на сколько-нибудь важные должности, с одной стороны, и запрещение народу создавать любые ассоциации — с другой. Третья черта — крайняя непродолжительность исполнения должностей: два месяца для приоров, шесть месяцев для подеста и капитана народа. Эта кратковременность пребывания в должности усугублялась запретом переизбрания на нее сразу же по истечении установленного срока, что имело своей целью недопущение установления диктатуры. Четвертая черта, заметная в деятельности подеста и капитана народа, заключается в избрании выходца из другого города, который должен уравновешивать и, по возможности, устранять внутреннее соперничество. Любопытный парадокс: приглашаются представители знати, тогда как своя аристократия лишена доступа к важным должностям. На самом деле противоречия в этом нет: приглашение иногороднего аристократа гарантирует его беспристрастность в республике, где власть принадлежит богатому пополанству. Таким способом удается, по крайней мере, в принципе, избегать проявлений «классовой солидарности» пришлых чужаков с теми, кого они должны были бы опекать и защищать. Приглашение представителя знати может объясняться также желанием «лучше выглядеть» во внешних отношениях, особенно с государствами, где господствует аристократия (с крупными монархиями и княжествами).

Что касается пятой характерной особенности, то это боязнь всех форм прямых выборов. Так, члены Совета коммуны и Совета народа избираются приорами и восемью гражданами, делегированными от каждой из шести сестьер. Для исправления системы приорам дается право по собственному усмотрению кооптировать помощников и устранять избранных лиц, которые их не устраивают. Наконец, дополнительная мера предосторожности — предоставление, с согласия Совета цехов и «мудрых» (которые являются выдвиженцами приоров), приорам, подеста и капитану народа права решать в последней инстанции все наиболее важные вопросы.

Такая «демократия» имеет множество недостатков. «Если демократия означает участие в управлении государством как можно большего числа граждан […], то во Флоренции XIV века определенно не было демократии […]. По меньшей мере, из 100 тысяч жителей политическими правами пользовались самое большее 20 тысяч, но при этом никогда 20 тысяч имен не попадали в сумки, из которых в момент избрания вытягивали жребий, даже если пассивное избирательное право и предоставлялось группе населения […] в несколько тысяч человек».[58] Действительно, политическая власть находилась в руках пополанской буржуазии, а именно, по мнению специалиста, примерно у 5 тысяч человек, то есть 5 % населения.[59] Таким образом, политическая база этой «демократии» была исключительно узкой по сравнению с современной демократической системой.

Зато эта ограниченная демократия была открыта для новых деловых людей. Эта открытость великолепно отражала экономический рост, происходивший в то время. Данте в первые годы своего изгнания осознал эту связь экономического могущества с политической властью. Он, мечтавший о невозможном — о согласии среди всех граждан Флоренции, проклинал республику торгашей, где главной ценностью был экономический успех, а его наглядным подтверждением — золотой флорин. Отсюда и злые строки «Божественной комедии»:

Твоя отчизна, стебель окаянный Того, кто первым Богом пренебрег И завистью наполнил мир пространный, Растит и множит проклятый цветок, Чьей прелестью с дороги овцы сбиты, А пастырь волком стал в короткий срок.

(Рай, IX, 127–132)

«Проклятый цветок» (maledetto fiore), флорин, убежден он, повинен, наряду с завистью и гордостью, во всех несчастьях человечества.

Избирательная система во Флоренции времен Данте имела серьезные недостатки. Причиной первого, далеко не самого худшего, являлась слишком частая ротация должностных лиц. «Едва ли было возможно каждые два месяца находить шесть, восемь, двенадцать новых людей (на должность приоров) […]. Сама эта система с неизбежностью приводила к власти посредственных людей».[60] Чрезмерно короткие сроки пребывания в должности не позволяли приорам детально вникнуть в суть вопросов. Кроме того, правителям приходилось все делать самим, поскольку бюрократический аппарат, чрезмерно раздутый в современных государствах, тогда был крайне неразвит. Избрание по жребию, исходившее из предположения, что все претенденты равны в компетентности, приводило к власти случайных людей, всегда готовых отказаться от своего поста. Отрицательную роль играло и то, что при четном количестве членов (шесть, восемь, двенадцать) голоса часто делились поровну: работа исполнительного органа власти, и без того слишком непродолжительная в данном составе приоров, в этом случае оказывалась парализованной.

Наконец, более чем очевидно, что, несмотря на все усилия по обеспечению стабильности и преемственности, внутренняя история Флоренции времен Данте была непрерывным поиском принципиально невозможного равновесия между соперничавшими группами и группировками, упорствовавшими в гибельной для всех борьбе и неспособными объединиться даже ради защиты города против внешних врагов. После изгнания Данте это отчетливо проявилось в альянсах гибеллинов-изгнанников с гибеллинскими городами, враждебными Флоренции. Сам Данте — свидетель этой вражды; с неутолимой ненавистью обрушивается на сограждан, повинных, по его мнению, в том, что не подчинились императору Генриху VII Люксембургу.

Все сказанное позволяет сделать вывод: у флорентийской демократии времен Данте, несмотря на ее несовершенства и недостатки, есть по меньшей мере одно достоинство — она представляет интересы наиболее динамичной части граждан республики — деловых людей, открытых внешнему миру, сознающих свою силу и ревниво оберегающих свою независимость, которая на протяжении нескольких поколений была основой величия и процветания Флоренции. Не в обиду Данте, упорствовавшему в своих мечтах об универсальной империи, обращенному лицом к прошлому, которое он пытался приукрасить воображаемыми достоинствами, будет сказано: реальные достоинства современной ему Флоренции им определенно не уступают.

Финансы

В области финансов Флоренция не является исключением из правила, согласно которому государству в редких случаях удается поддерживать фискальную систему, в равной мере справедливую и эффективную. Флоренция времен Данте не придумала здесь ничего нового. В основных вопросах она сохраняет верность принципам, вдохновлявшим большинство коммун средневековой Италии. «Финансовая организация коммун представляет ту же схему стремительного развития. Их доходы уходили главным образом на покрытие двух видов затрат: экстраординарных, вызванных войнами, и выплату жалованья служащим; второй из них, менее значительный, менялся мало, хотя, очевидно, и была тенденция к росту по мере увеличения в городе бюрократического аппарата…»[61]

Фискальная система Флоренции опирается на прямые и косвенные налоги, а также займы. Ее отличия от современной фискальной системы значительны.[62]

Древнейший из прямых налогов, унаследованный от имперской фискальной системы, был введен во Флоренции в 1197 году и представлял собой налогообложение домохозяев пропорционально их доходам. Данный налог (foderum по-латыни, fodro по-итальянски) больно бил по беднейшим слоям населения, ложась на них тяжким бременем. По этой причине в 1317 году он был отменен. С того времени основным прямым налогом был сбор, получивший название libra или allibramentum. Он устанавливался по итогам оценки (estimo или catastro), проводившейся специальными чиновниками-оценщиками (estimatori или allibratori); его размер определялся как средний показатель трех проверок. На основании учета земельных владений и недвижимости в XIII веке взимался сравнительно небольшой налог (1–1,5 %), к началу XIV века он вырос. Оценке подлежали не вся земельная собственность и недвижимое имущество; система налоговых льгот делала объектом оценки лишь незначительную часть имений (в среднем 2,5 %). Тем не менее этот налог, считавшийся непомерно тяжелым, был в 1315 году отменен. Из-за всех этих перипетий доля прямых налогов в бюджете на протяжении XIV века неуклонно уменьшалась. По расчетам специалистов, в 1338 году она равнялась 33 %, в период с 1369 по 1375 год — не более 20 %.[63]

Главным источником доходов Республики были косвенные налоги, или акцизы (gabelles), и займы. В отношении их роли в системе налогообложения эпоха Данте была переходной. Ранее значение этих налогов было невелико, однако «с конца XIII века […] их сеть стала захватывать все большую территорию, а их норма возрастать…».[64] Их значение в будущем будет расти, но акцизы вовсю применяются уже при Данте. Назовем лишь наиболее значительные. Как не без сарказма заметил Давидсон, за исключением воздуха и воды налогообложению подлежало все:[65] акцизы, взимавшиеся у городских ворот, в местах производства или продажи, включаются в цену продуктов питания; пшеница облагается пошлиной при провозе через городские ворота; мука облагается акцизом — дважды, взимают плату за помол и налог с продажи; с хлеба налог берут при продаже; облагаются налогом злаки; с вина акцизы взимаются на всех стадиях — от давильни до розничной продажи уличными разносчиками; растительное масло — у ворот; мясо — при проходе скота у городских ворот и на скотобойне. Влияние косвенных налогов на уровень цен оценить трудно. «На протяжении большого периода времени, в масштабе поколений и десятилетий, доля косвенных налогов в городских ценах была мало заметна, по крайней мере, до 1330 года».[66] Кроме того, «взимание налогов не было регулярным, а их размер не оставался постоянным».[67] Если не принимать во внимание зерновые, для которых часто делалось исключение, доля акцизов в розничных ценах в середине XIV века составляла, по оценке Ш. де Ла Ронсьера, от 7 до 21 %. Каким был этот процент в эпоху Данте? Мы не можем дать точный ответ, но, очевидно, доля акцизов была меньше, особенно на продукты питания первой необходимости (хлеб, растительное масло, вино, мясо и т. д.). Современники Данте имели другое мнение, налоги они платили весьма неохотно и делали все возможное, чтобы их избежать, несмотря на угрозу денежного штрафа и даже тюремного заключения, предусмотренного для злостных неплательщиков.

К акцизам на продовольствие, которые, как и другие налоги, взимались с продаж, добавлялась, если прибегнуть к выражению Ш. де Ла Ронсьера, целая «сеть» пошлин, предусмотренных для всех видов продовольственных товаров (соль и другие) и деятельности (мельницы, сукновальни и другие), включая и те, что мы называем фискальными или уголовными штрафами (запрещенные игры, воровство, нарушение предписания гасить огни в доме, ношение оружия, ссоры, нанесение ран, проституция), не говоря уже об уплате пошлин за размещение мастерских, прогон скота и проход людей через ворота и по мосту (на пригородной территории, «contado»). Существовали специальные налоги на праздношатающихся (scioperati) и на уклоняющихся от участия в военных операциях. Относительно общих поступлений от косвенных налогов у нас имеются данные из хроники Джованни Виллани за 1338 год: 300 тысяч золотых флоринов — внушительная сумма, делавшая, по мнению Виллани, Флоренцию намного богаче правителей Неаполитанского, Сицилийского или Арагонского королевств.

Однако этих доходов не хватало для покрытия экстраординарных расходов, вызывавшихся войнами, строительством или ремонтом мостов, дорожными работами, возведением зданий гражданского или религиозного назначения. Тогда прибегали к займам. От добровольных, но чаще — принудительных поборов освобождали только самых бедных граждан. Займы, теоретически подлежавшие возмещению, возвращались редко. Займы собирались по сестьерам, цехам или с «гвельфской партии» (об этом чуть дальше) и развёрстывались среди граждан. Деньги, взимавшиеся под гарантии монополии на акциз с соли, иногда приносили неплохую прибыль (от 11 до 13 % годовых), обычная норма составляла 5 %. Начиная с 1324 (или 1325) года эта система была реформирована: займы, отныне всегда подлежавшие возмещению, передали в специальный фонд, приносивший постоянный доход в размере 5 % годовых. Однако во времена Данте займы (prestanze) собирались в принудительном порядке (Давидсон называет только один добровольный — в 1296 году!), были формой обложения частных богатств и компенсировали отсутствовавший в то время «налог на доходы физических лиц».

Эта фискальная система, обрисованная нами в самых общих чертах, была весьма несовершенна, однако Флоренция, равно как и другие государства средневековой Италии, не могла найти лучшего способа для покрытия перманентного финансового дефицита. И все же она не мешала успешному экономическому развитию. Парадокс объясняется тем, что тогдашнее государство, находящееся в эмбриональном состоянии, еще не берет на себя заботу о социальном обеспечении граждан (здравоохранение, образование, пенсии и др.); его армия комплектуется на основе народного ополчения (хотя, как увидим далее, роль наемного войска неуклонно возрастала); свободное предпринимательство является общим правилом, в условиях рыночной экономики «субъекты хозяйствования» не испытывают чрезмерного фискального гнета. Короче говоря, Флоренция времен Данте может позволить себе быть государством, испытывающим постоянный финансовый дефицит, и городом, населенным богатыми гражданами: дефицит не служит препятствием для процветания. Очевидно, что данная фискальная система несправедлива. Флорентийцы XIV века приноравливались к ней с трудом. Когда мятеж 1378 года, знаменитое восстание чомпи, потрясет Республику, в его требованиях, среди прочего, будет и классическая критика налоговой системы. Но это уже другая история, к Флоренции времен Данте не относящаяся. А тогда система налогообложения при всем ее несовершенстве не казалась правящему классу ни слишком обременительной, ни чересчур несправедливой.

Правосудие

Судебная система Флоренции, в сущности, не отличающаяся от судебных систем других средневековых итальянских республик, имеет ряд примечательных особенностей:

дублирование полномочий на самом высоком уровне: компетенция и сфера деятельности подеста и капитана народа во многом совпадают, желаемым для законодателей результатом являются их взаимный контроль и сдерживание;

«классовое правосудие» практикуется совершенно беззастенчиво, вполне сознательно и с откровенным цинизмом: за одно и то же правонарушение гранды или магнаты подвергаются гораздо более тяжелому наказанию, нежели пополаны;

жестокость правосудия: признание вырывается под пытками, а телесные наказания отличаются неслыханной жестокостью (отрубают конечности, выкалывают глаза, отрезают язык);

действует принцип единого судьи, к тому же чужеземца, назначенного на очень короткий срок (выше сказано о подеста и капитане народа);

отсутствие специальной коллегии судебных защитников, адвокатов, функции которых исполняют судьи и нотариусы, также выходцы из других городов и занимающиеся данной деятельностью временно (они составляют окружение подеста и капитана народа);

принцип коллективной ответственности: вся семья, весь клан расплачиваются (в прямом и переносном смысле) за обвиняемого своим имуществом, свободой, здоровьем и самой жизнью;

как и в политической жизни, исполнение полномочий отличается предельной непродолжительностью (судьи и нотариусы остаются в должности в течение сначала шести, а затем лишь трех месяцев), которая, очевидно, мотивировалась опасением продажности и пристрастности служителей правосудия, чем и объяснялся обычай приглашать судей и нотариусов из-за пределов Флоренции;

неукоснительное соблюдение права убежища, распространяющегося не только на церкви и монастыри, но и на дом обвиняемого, которого можно арестовать только на улице;

существование параллельной системы правосудия для представителей коммерции: специальный трибунал (Mercanzia), учрежденный в 1308 году для рассмотрения наиболее крупных дел, особенно за пределами города, а также трибуналы цехов и церковные суды по вопросам, относящимся к области канонического права;

церковная юстиция (foro ecclesiastico), которой, само собой разумеется, подлежат все служители Церкви, вторгается и в область светской юстиции, в частности в вопросы заключения брака. Зато во Флоренции времен Данте выходит из употребления знаменитый Божий суд, или ордалии (pugna, по выражению флорентийцев), хотя Данте остается его сторонником, подкрепляя свою позицию примером из истории: «Римский народ стяжал свою власть в борьбе, следовательно, обрел ее по праву» (Монархия, II, X).

Поражает количество людей, занятых в сфере правосудия: в 1291 году насчитывается 65 судей и 376 нотариусов, а в 1339 году уже 80 судей и 600 нотариусов — и это при численности населения около 100 тысяч человек! Этих людей побаивались, но вместе с тем над ними насмехались. Боккаччо рассказал историю о том, как трое молодых людей стянули штаны у судьи, родом из Марке, приглашенного во Флоренцию исполнять эту должность, как раз в то время, когда он сидел на своей судейской скамье, принимая клиентов (Декамерон, VIII, 5)! Удивляет и та роль, которую сыграли в литературном процессе служители закона, особенно нотариусы. Из числа наиболее известных назовем Брунетто Латини, учителя Данте, Лапо Джани, видного поэта и друга Данте, Франческо да Барберино, влиятельного моралиста. Впрочем, тут нет ничего удивительного: нотариус был человеком, получившим высшее образование, знавшим латынь, более или менее владевшим иностранными языками (особенно французским и провансальским), что в то время составляло необходимый культурный фундамент для занятий литературным трудом.

Общее впечатление, таким образом, неоднозначно. Прежде всего следует отметить подлинную страсть — если не к правосудию, то, по крайней мере, к процедуре; преднамеренное смешение политики и правосудия, не шокирующее никого, кроме их жертв, среди которых Данте. Это смешение проявляется, в частности, в 1302 году, когда черные гвельфы избавляются от побежденных белых гвельфов, которые, в свою очередь, никогда не простят победителям содеянного ими. Наконец, следует отметить устрашающий дух предвзятости, не ведающий ни жалости, ни простой снисходительности, не оставляющий ни малейшего шанса обвиняемому или, говоря точнее, побежденному, имеющий целью его физическое, политическое или экономическое устранение.

Отметим наиболее заметные особенности данной судебной системы. Прежде всего — пристрастность. Так, посягательства на собственность и личность карались конфискацией имущества или смертной казнью. Но можно было и откупиться, заплатив штраф и возместив убытки, наказанию подвергались лишь непосредственные исполнители преступления. Напротив, скандальная политическая пристрастность больно била по гибеллинам, не подлежавшим амнистии, белым гвельфам, побежденным в 1301 году, и магнатам. Так, в родах Ламберти и Йости, обвиненных в приверженности делу гибеллинов, все мужчины в возрасте от 15 до 70 лет были приговорены к смерти! Кроме того, с принятием «Установлений справедливости» 1292–1293 годов магнатов и грандов могли обвинить в насилии против пополанов: например, в том случае, если сидящий на коне гранд наезжал на улице на пополана. Магнаты и гранды не могли возбуждать судебный процесс против пополанов, по крайней мере, если речь не шла о преступлении против личности или собственности.

Что касается пыток, то они, следует отметить, в то время применялись повсеместно. В правовом отношении признание, вырванное под пыткой, имело законную силу, если было сделано после применения пытки и являлось «самопроизвольным» — как не подивиться такому лицемерию! Было ли признание получено во время или после пытки, явилось «самопроизвольным» или вымученным — главное, что оно получено с применением пытки. Заметим, что речь идет о признании, а не доказательстве. Известно, что одной из слабостей (если не сказать больше) современной французской судебной системы как раз и является то значение, которое придается в ней признанию, тогда как в англосаксонской судебной системе силу имеет только доказательство, представленное к тому же обвинением. Имела ли пытка своей целью получение детальных показаний? Так должно было быть, если бы ее применяли из любви к истине, а не по склонности к ужасам. Наиболее распространенной пыткой была дыба (colla или girella): несчастного, к ногам и рукам которого привязывали мешки, набитые камнями, вздергивали на веревке, а затем резко опускали, подвергая риску лишиться рук и ног. Закон предусматривал пытку для лиц, совершивших наиболее тяжкие преступления (убийство, разбой, поджог, чеканка фальшивой монеты, государственная измена); ее тем не менее применяли по простому подозрению, требованию народа (vox populi) или анонимному доносу. И сфера ее применения была весьма широка: от политического заговора до азартных игр.

Что же говорить о жестокости наказаний и их несоответствии содеянному. «Активный» гомосексуалист подлежал кастрации, своднику отсекали правую руку или ногу, налетчикам отрубали голову или вздергивали их на виселицу. Вору отрезали ухо, а в случае рецидива приговаривали к повешению; убийце отрубали голову; похитителя детей вешали; фальшивомонетчиков и поджигателей сжигали на костре или отрубали им правую руку; так же поступали со лжесвидетелями, если они не могли уплатить денежный штраф, превышавший размер причиненного ущерба. И эти жестокие наказания, вызывающие в нас ужас, применялись часто. В августе-сентябре 1303 года жители Флоренции стали свидетелями шести повешений, трех сожжений на костре и одного отсечения головы! Разумеется, казни совершались не в центре города, а на окраине, примерно там, где сейчас находится площадь Беккариа. И все же люди на улицах, среди которых было много детей (обожавших, если верить многочисленным свидетельствам, подобного рода зрелища), становились свидетелями истязаний, коим подвергались приговоренные на протяжении всего пути от тюрьмы Стинке: как правило, у них вырывали раскаленными щипцами куски мяса… Чтобы закончить описание этих ужасов, несколько слов о казни, предусмотренной для совершивших убийство с особой жестокостью, для наемных убийц и предателей. Это была так называемая propaggine («насаждение»): рыли яму, в которую опускали приговоренного головой вниз, и начинали медленно засыпать яму землей, пока тот не задохнется. Данте в «Божественной комедии» обрек на эту казнь пап, запятнавших себя симонией:

Повсюду, и вдоль русла, и по скатам, Я увидал неисчислимый ряд Округлых скважин в камне сероватом. Они совсем такие же на взгляд, Как те, в моем прекрасном Сан-Джованни, Где таинство крещения творят. […] Из каждой ямы грешник шевелил Торчащими по голени ногами, А туловищем в камень уходил.

(Ад, XIX, 13–24)

Не все наказания были столь ужасными. Встречались, однако, и менее жестокие. Такими были: привязывание воров к позорному столбу (berlina или gogna) на мосту Санта Тринита (во времена Данте, а позднее — на мосту Каррайя); публичное наказание кнутом; додумались и до столь необычного наказания, как помещение на фасад Дворца подеста или Дворца приоров позорных изображений предателей родины, банкротов, фальшивомонетчиков, а также осужденных за некоторые другие преступления.

В заключение пару слов о тюрьме Стинке, построенной в 1299 году, о санитарно-гигиенических условиях содержания в которой нетрудно догадаться: попасть в нее было равносильно прощанию с миром. В ней оказывались среди прочих должники (побывал там хронист Джованни Виллани), а также молодые люди, отправленные туда на некоторое время собственными родителями, чтобы «поучиться жизни» — среди воров, неверных жен (позднее, но в XIV же веке, для женщин создадут специальную тюрьму) и проституток.

Как бы ни шокировала эта жестокость, уместно вспомнить, что Данте, певец утонченной любви, с наслаждением придумывает казни более отвратительные, чем те, свидетелем которых ему довелось стать в родном городе. В неутолимом желании карать он расширяет перечень страданий. Приведем лишь один пример: похитителей священных предметов во Флоренции приговаривали к повешению. В «Божественной комедии» читаем:

Скрутив им руки за спиной, бока Хвостом и головой пронзали змеи, Чтоб спереди связать концы клубка.

(Ад, XXIV, 94 и след.)

Когда одна из змей жалила обреченного на муки, он вспыхивал и сгорал, обращаясь в пепел, чтобы тут же восстать из праха и снова подвергнуться нескончаемой казни.

Армия и полиция

Флорентийцы, как и жители других городов Италии того времени, полагали, словно бы предвосхищая знаменитый афоризм Клемансо, что война — слишком серьезное дело, чтобы доверять его военным. Именно поэтому армия во Флоренции формировалась как ополчение горожан. Так было еще в годы молодости Данте, но потом, с конца XIII века, все более важную роль в армии постепенно стали играть наемники, добившиеся в конце концов господствующего положения. Эти изменения произошли не только по причине ослабления, как можно было бы подумать, патриотических чувств и усиления эгоизма правящего класса, предпочитавшего блага торговли опасностям ведения войны. Сыграли роль и соображения стратегического и тактического порядка.