А потом, когда он окажется среди них, он предложит свои знания, собранные в архивах, в обмен на посвящение в секреты их заклинаний.

Да, это был отчаянный план, и он держался на тонких, легко рвущихся предположениях. При всей своей великолепной памяти, Павек очень мало знал о механике друидства. Например он не знал, можно ли ступить на этот путь простым упорным ученичеством, или безымянные духи Атхаса имеют эзотерические критерии, которым ренегат-регулятор может и не соответствовать.

И он считал, что друиды заинтересуются его сведениями о нелегальном, запрещенным использовании порошка зарнеки, как и знаниями, записанными на свитках, которые он тщательно хранил в своей памяти.

Предположения казались чересчур смелыми, но необходимыми, и чем дольше он размышлял о друидах — особенно о той прекрасной девушке-друиде, которую он хорошо запомнил, хотя и не знал ее имя — тем более реальным казался его план.

Шестьдесят дней, сказала она Рокке на таможне только день назад. Шестьдесят дней, прежде чем мы сможем вернуться с новым, нетронутым товаром. Эта угроза заставила Рокку принять незапечатанные амфоры. Но, после того, как он сделал это, друиды, в свою очередь, вернутся раньше или позже?

Павек надеялся, что раньше. Монет Сасела не хватит на шестьдесят дней. Он поскреб в своей редкой и короткой черной бороде. Темплары низкого ранга должны ходить чисто выбритыми; высокопоставленные темплары могли делать со своими волосами то, что хотели. Ежедневный поединок с теркой и бритвой было ритуалом, который Павек никогда не пропускал. Через несколько дней даже темплары не узнают его, даже Рокка или Букке.

Если Павек будет умницей, сказал он сам себе, он сможет устроиться рабочим у западных ворот. Он знает всю работу у ворот так же хорошо, как любой темплар знает работу обыкновенного рабочего, он увидит друидов, когда они вернутся, его плата будет пять монет в день — три, после того как он уплатит регулятору и инспектору — и этого более, чем достаточно, чтобы человек не умер с голода.

А монеты Сасела послужат ему до тех пор, пока он не будет настолько здоров, что сможет работать. Его раны не так уж серьезны. Он согнул свою левую руку, чтобы доказать это самому себе, и тут же пожалел об этом. Страшная боль ударила из сустава локтя, а сам сустав стал ярко красным и горячим на ощупь. Он обругал себя за то, что так долго просидел на солнце.

* * *

Но несчастье Павека происходило не от солнца. В течении следующих двух недель, пока проходили его остальные раны, локорь распух и стал по меньшей мере вдвое больше своего нормального размера. Распухшая плоть оттенялась злыми красными и пурпурными полосами, из которых сочился желтый гной — и напоминала северное небо, когда по нему несется едкий пепел из вулкана Дымящаяся Корона. Иногда его рука ниже локтя немела, но в основном она горела так, как будто под кожей развели огонь.

А сам сустав стал очень мягким. Как то ночью Павек украл клочек полотна с рыночной площади. Он перевязал руку, сделав жесткий лубок, и надеялся на лучшее.

Выполнять за деньги любую работу он был не в состоянии, пока рана не излечится. От непрекращающегося жара Павек стал худым и слабым. А кошелек Сасела становился все тоньше и тоньше. Проверив свою отвратительную рану в холодном утреннем свете — после того, как всю ночь он не мог заснуть от мучительной, пульсирующей боли — он осознал, что пришло время для отчаянных мер. Если он не найдет дешевого целителя, он умрет от заражения крови намного раньше, чем от голода.

Он начал поиск со своих бывших коллег. Жизнь темплара полна предсказуемых опасностей. Каждое бюро содержит целый штат целителей, каждый из которых способен вылечить почти от любой напасти: от яда до ран типа его. Их работа хорошо оплачивалась, но никакой темплар никогда не отказывался от дополнительного заработка. Павек подобрался поближе к внутренним воротам админстративного квартала, где разные бюро темпларов имели свои желто-красные здания.

Прежде, чем решиться войти в ворота Павек взглянул внутрь и увидел темплара, носящего лакированную маску и черную одежду некроманта, широкими шагами пересекающего мощеный двор. С такого расстояния Павек не мог сказать, был ли это Экриссар или нет, но риск себя выдать заставил его отказаться от своей затеи, а боль становилась все сильнее и сильнее.

Павек направился на рынок и потратил целую серебряную монету на пакет порошка Дыхание Рала, который должен был стоить не больше двух керамических. Смешанный с водой он только заморозил его язык и и ничем не помог его локтю.

С мрачной иронией Павек вспомнил момент в оффисе Метисы, когда она удивлялась жалобам. Если бы он не был беглецом, он сам мог бы пожаловаться: на каждом пакете была печать города, удостоверяющая его чистоту: Урик выживал на протяжении тысяч лет только потому, что его печать значила ничуть не меньше, чем его армия или король.

Когда печать становится бессмысленной, кто-то где-то должен позаботиться об этом.

Курьер без рукавов толкнул Павека, пока тот брел по улице города. По старой привычке он начал было ругать юнца, но боль достигла новых высот, и он был вынужден прислониться к стене и переждать приступ. Мальчишка невольно присвиснул и перекосился в лице, увидев гниющую, плохо перевязанную рану. Нетвердо держась на ногах, Павек поднял кулаки и тут ему на ум пришла внезапная мысль, что он ведет себя как смертельно раненое животное на гладиаторской арене: движется через боль, возможно смертельную, но он заберет этого мальчишку с собой, даже если это последняя вещь, которую он сделает в своей жизни.

— Эту рану нужно лечить, если ты не собираешься умирать, — сказал парень почти дружеским тоном, констатируя факт. — Тебе придется выложить целое состояние, если ты захочешь, чтобы один из наших целителей занялся ею, но есть старая женщина-дварф в северо-западном углу эльфийского рынка. Она немного сумашедшая — призывает древние моря дать ей силу — но она дешевая и доступная. — Он порылся в своей одежде — она была новая, а складки еще не истрепаны — и выудил оттуда четыре керамических монеты, которые вложил в дрожащую руку Павека, прежде чем идти дальше.

Павек вдохнул, забыл выдохнуть от изумления и едва не уронил деньги. Что случилось с городом? Неужели он опустился так низко, что курьер предлагает ему совет и милостыню? А сам он, в бытность курьером, предложил бы четыре драгоценных монетки нищему? Он не мог ответить на свой первый вопрос и не хотел отвечать на второй, но ответ на последний вопрос был «нет», хотя Дованне он давал намного больше, на самом деле все, что у него было.

Мальчишка-курьер исчез во внутренностях военного бюро. Он должен ожесточиться и стать совершенно бесчуственным, если хочет носить эту желтую одежду и выжить, как ожесточились они с Дованной. Павек сунул монету в кошелек Сасела и направился на эльфийский рынок. Дешевая целительница, пусть даже сумашедшая женщина-дарф, звучит замечательно для человека в его положении.

* * *

Павек нашел целительницу именно там, где сказал ему курьер. Она была самой старой из всех дварфов, которых он видел в своей жизни, и сидела скрестив ноги на куске материи, который когда-то был зеленым. Ее чашка для сбора милостыни была напловину наполнена водой, а несколько жалких керамических монет с трудом удерживались на ее щиколотках, пока она с закрытыми глазами молилась исчезнувшикм океанам.

Она взглянула вверх, когда тень Павека закрыла от нее солнце. Один из ее глаз был покрыт катарактой, зато второй был сияюще синий, такой же ясный, как в тот день, когда она родилась. Она оценила его локоть с первого взгляда и назвала цену: одна серебряная монета.

Это было дешево; и это была последняя серебряная монета Сасела. Павек с некоторым трудом наклонился и положил монету в ее чашку для милостыни, ненароком дав ей возможность близко рассмотреть его лицо.

С шипением и разочарованием она положила свою руку на чашку прежде, чем он успел бросить туда монету, и вскочила на ноги весьма резво для такого почтенного возраста. Она скатала свою циновку и повела Павека за угол.

Ни одного слова не было сказано до тех пор, пока они не вошли в маленькую каморку, находившуюся за работающей кузницей. Воздух мерцал от жары. Павек был благодарен, когда она указала ему на табурет.

— Не ты ли тот, кого называют Павек Убийца? Тот, за которого предлагают десять золотых монет? — спросила она, внимательно глядя на него своим здоровым глазом.

Он мог себе представить, что такое десять золотых для обитателя этого ночного района Урика, но у него не было возможности лгать. — Я не убийца, — ответил он, не отказываясь от своего имени и страшно желая понять, как она узнала его.

— Твои могущественные враги, Павек, пометили тебя. Очень могущественные враги. Они побывали у каждого целителя в городе. Даже у меня. Даже у бедной Джозы, которая поклоняется тому, что давно исчезло. Они сказали Джозе внимательно глядеть ее единственным глазом на шрамы, которые должны быть на щеке у убийцы. Они пообещали, что Джоза разделит твою судьбу, если она вылечит тебя.

У Павека было инстинктивное понимание того, кто его враги, зачаточный псионический талант, и он решил, что может доверять этой старой и, безусловно, сумашедшей дварфской старухе. Иногда этот инстинкт подводил его, например в случае с Дованной, но сейчас он верил, что эта женщина ему не враг. — У меня действительно есть враги, но только потому, что я видел, как некоторые темплары делают такое, что наш великий и могучий король ни в коем случае не одобрит. Я видел Лаг-

Целительница прервала его взмахом руки. — Что бы ты не видел, что бы ты не думал — это не касается старой Джозы. Я не продам тебя твоим врагам. И ни один целитель не продаст. Думай об этом что хочешь, Павек Убийца: удивляйся и будь счастлив. Но я не осмелюсь сделать тебя целым.

— Но я не прошу тебя вылечить то, что Эла-

Целительница опять заставила его замолчать, на этот раз слабым заклинаним. — И это не касется меня. Это вообще не важно. Твои враги, которые пометили твое лицо, пометили его очень хорошо. Я не могу вылечить даже часть тебя. Он почувствует любое целебное заклинание, которое коснется тебя внутри городских стен. Он почувствует бедную старую Джозу.

Павек не знал ни одного заклинания, которое производило описанный Джозой эффект, но он не имел оснований не верить ей. Архивы существовали еще и потому, что магия была развивающимся искусством. Экриссар, Мастер Пути и некромант, мог придумать новое заклинание. Или этот эльфлинг-алхимик пропитать ногти своего хозяина какой-нибудь ужасной дрянью.

— А за городскими стенами? Я должен найти целителя. Ты имеешь ордер на практику за стенами города? Или есть кто-нибудь в деревне, кого ты можешь порекомендовать мне?

— Это Джоза и только Джоза. — Старуха схватила правую руку Павека и впилась взглядом в его ладонь. — Ты не можешь покинуть город, — сказала она пророческим тоном. — Ты отмечен, как и Джоза. Ты будешь бороться с твоими врагами один на один.

Она умело согнула его запястье, направив значительно большего, чем она сама, человека прямо к дыре в стене, которая служила дверью.

— Мне нужна помощь, — отчаянно и безнадежно запротестовал Павек.

— Купи Дыхание Рала, твои враги не стали заходить к аптекарям. Сделай из нее пасту и намажь на рану.

Этот совет просто вывел Павека из себя, он чуть не взорвался. — Дыхание Рала бесполезно, — проорал он, но заклинание еще висело в воздухе и хотя он и подумал о Лаге, но слово не смогло выйти из его губ.

— Принеси свою монету аптекарю Неккинроду. У него есть старые запасы; они сработают. Попроси кузнеца, он покажет тебе дорогу. Скажи ему, что старая Джоза умная и мудрая.

Она отпустила руку Павека и тот вывалился обратно на свет. Дварф-кузнец посмотрел на него волком, когда он спросил дорогу к Неккинроду, но все-таки объяснил путь, когда он упомянул имя Джозы. Павеку пришлось пробираться через сердце эльфийского рынка, по улицам, на которых, казалось, была грязь и пыль столетий, по которым темплары никогда не ходили одни, пока наконец он не оказался напротив лавки аптекаря. Неккинрод оказался по меньшей мере также стар, как и Джоза, и от него сильно пахло дешевым рисовым вином. Он взял серебряную монету Павека в обмен на пакет Дыхание Рала, покрытый толстым слоем пыли.

Вторая в день неожиданная благотворительность: Неккинрод предложил воду из своей собственной цистерны для приготовленоя мази, и, представив себе, что он в такой же безопасности в сердце эльфийского квартала, как в любом другом месте, Павек принял воду.

Он попробовал языком несколько крошек желтого порошка. Они были невобразимо горькие и немедленно заморозили его язык. Как и ожидалось, пока он мазал локоть порошком, боль чуть не свела его с ума, но зато сустав немедленно одеревянел и потерял чувствительность.

— Это действует! Я уверен, все будет в порядке! — он вздохнул и позволил себе капельку надежды.

— Одного недостаточно. Совершенно недостаточно. Нужно еще четыре, — неожиданно уверенно сказал старый пьяный эльф, поднимая в верх четыре пальца.

Сердце Павека упало. На то, что осталось в кошельке Сасела, даже если добавить четыре монеты курьера, он не мог купить даже еще один пакет. — Как насчет кредита? Я заплачу, когда снова смогу работать.

Старый эльф только насмешливо улыбнулся, потом качаясь и пошатываясь направился к себе на склад. Навес лавки внезапно упал вниз, открыв грязно-красное небо. Павек внезапно осознал, что он провел на эльфийском рынке целый день, между Джозой и Неккинродом. Скоро зазвенит дворцовый колокол, сигнализируя, что пришло время закрывать ворота. А он еще не ел с утра, и весь Урик лежит между ним и кварталом трущоб, где его силуэт в лунном свете больше не пугает никого.

— Если я приду завтра с серебром, у тебя будут четыре пакета Дыхание Рала? Старые пакеты, такое как тот, который я только что купил.

Неккинрод громко закашлялся, держась руками за грудь. — Четыре раза по четыре, и все были уже стары, когда ты родился, — сказал он, прежде чем разразиться очередной порцией смеха.

Павек не стал ждать более точного ответа. Прежде чем уйти с эльфийского рынка, он купил ломоть хлеба. Это был хлеб рабов: больше песка, чем зерен, и песок хрустел у него на зубах, пока он жевал его. Ничего удивительного, что рабы остаются без зубов уже к тридцати годам — если, конечно, живут так долго.

Если он проживет так долго.

Его локоть кололи маленькие колючки, пока Дыхание Рала вытягивало яд из его крови. Это было только начало, не пока еще не полное исцеление, и припарки сделают только хуже, если он не достанет где-то четыре серебряных монеты. Достанет.

Павек печально потряс головой. Не было никакой возможности достать четыре серебряных монеты; он мог только украсть их, однорукий и охваченный лихорадкой. Его шансы были равны нулю, а то и меньше, но тем не менее он смешался с толпой, текущей к воротам города, надеясь наткнуться на беззаботного фермера, возвращающегося домой после удачного рыночного дня.

Но скорее мекилоты начнут летать, прежде чем беззаботные и преуспевающие люди появятся на улицах Урика. Он дошел до южных ворот таким же бедным, каким был на эльфийском рынке.

По меньшей мере инспекторы и регуляторы у ворот не узнали его.

На сторожке у ворот было объявление, написанное большими красными буквами. Там было написано его имя вместе с общим описанием его внешности, а также обещана награда в двадцать — а не десять — золотых монет тому темплару, который приведет его в Главное Бюро. Экриссар каким-то образом сумел узнать, что он жив, и очень хочет пообщаться с ним, и наверняка очень болезненным способом.

Глядя на то, как инспекторы проверяют каждого высокого, черноволосого мужчину, пытающегося уехать из города, он осознал, что старая Джоза права: он не в состоянии сбежать из Урика.

Впрочем, он был почти рад этому. Не считая нескольких мелких поручений в рыночные деревни в те времена, когда он был еще курьером, он никогда не был вне города и совершенно не умел путешествовать. Когда он думал о друидах, к которым он надеялся присоединиться, Павек представлял себе, что они живут в чем-то вроде таможни. Он просто не мог представить себе, как это можно жить в месте, где нет стен.

Но такой тщательный осмотр означает, что у ворот ему ждать нечего, кроме неприятностей. Он повернулся и отправился в артистический квартал.

* * *

Благоразумные граждане жили очень осмотрительно и осторожно над своими лавками, и никогда не оставляли ни маленьшей возможности для самого отчаянного вора, но далеко не все граждане были благоразумны.

Павек знал несколько низкопробных таверн, чьи клиенты, уходя домой, имели, как он надеялся, несколько монет в своих кошельках.

Но очень мало. Если и были мужчины и женщины, которые гуляли по улицам Урика после полуночи с четырьмя серебряными монетами в кошельке, то они жили в лучших кварталах города, которые были защищены стражниками и магией. А здесь, прикинул Павек, ему придется совершить не меньше дюжины преступлений до восхода солнца только для того, чтобы набрать деньги на одну дозу Дыхания Рала.

Сейчас он стоял, не зная на что решиться, между таможней и кварталом трущоб, недалеко от Берлоги Джоата. После захода солнца улицы были темны и пусты, так как большинство преступников не решалось заниматься своим ремеслом так близко к клиентам Джоата. Удобно устроившись в темном, узком переулке, Павек сидел и размышлял о голоде, боли и загадках судьбы. До восхода было еще уйма времени, и он представлял себе, что умрет еще до первых солнечных лучей, а может быть будет дожидаться смерти в тюрьме гражданского бюро или выживет и окажется утром на эльфийском рынке. Все три возможности казались одинаково вероятны, когда он усл ы шал какой-то шум в квартале трущоб.

Его обитатели были счастливы, если к восходу солнца в их кармане была даже одна единственная керамическая монета, поэтому когда он услышал, как кто-то проворчал: «Может быть ты и смог украсть это, но ты не сможешь его сохранить», его любопытство пробудилось и он невольно подумал, что может быть судьба посылает ему еще один шанс. Проверив свой локоть и убедившись, что может сгибать руку в суставе без невыносимой боли, он пошел на звук.

Поднимался Гутей, а у одного из бандитов был факел — у одного из шести-семи молодых негодяев, которые напали на еще более молодого пацана. Сцену легко было объяснить. У парнишки не было ни единого шанса; они скоро изобьют его до полусмерти и отнимут его сокровище, но бандиты оказались еще и дураками.

Может быть ты и смог украсть это, но ты не сможешь его сохранить, — эта фраза имеет разное значение для разных воров.

Бандиты дали возможность своей жертве забраться в угол, где они не могли воспользоваться своим преимуществом в росте и количестве. Они все делали слишком медленно, делали слишком много шума и привлекали к себе всеобщее внимание.

Он подобрал два валявшихся на мостовой булыжника, один для его здоровой правой руки, а второй он вложил в самодельную пращу. Банда даже не оставила ни одного человека, который прикрывал бы их сзади, еще один пример идиотизма. Они слишком шумели, чтобы услышать как он подошел поближе и как один из их людей, застонав, упал на землю, когда он ударил его в уязвимое место под ухом своим булыжником.

Но у второго из бандитов череп оказался покрепче. Он громко завыл и Павек обнаружил себя в центре внимания всей банды. Шестеро людей, четверо юнцов и две девицы, крепкие, хотя и худые — но не чета взрослому мужчине, который тренировался дважды в неделю со своими товарищами-темпларами и специально подобранными гладиаторами.

Не чета тому темплару, которым Павек когда-то был, но трудный бой для того раненого беглеца, которым он стал.

Они быстро заметили его слабое место. Павеку пришлось больше отбивать удары, направленные в его больной локоть, чем бить самому. Но когда ему удавалось как следует приложиться своим кулаком с булыжником или ногой, юный бандит падал и оставался лежать. Он постепенно выбил их всех из переулка, но не слишком быстро: проклятые идиоты все повернулись спинами к малышу-вору, который, будучи не таким тупым, как они, успел удрать.

Павек почти громко выругался, когда увидел убегающий силуэт мальчишки: малец уносил с собой его жизнь, но какое-то чувство честной игры, которое он даже не подозревал в себе, заморозило его язык. Тем временем одна из девиц вытащила очень плохо выглядящий нож-клык. Она достала им локоть Павека издали. Когда он не стал отбивать ее удар и даже не обратил на него внимания, она решила, что наверно лучше попробовать ударить его прямо в сердце. Павек отбил ее нож в сторону, потом ударил ее прямо в рот одним мягким, быстрым движением левой руки. Над его рукой брызнула кровь. Он надеялся, что это была ее кровь, потому что было такое ощущение, что его локоть обнажился, а крик боли, раздавшийся в ночи. был его криком.

Может быть бандиты решили, что он зовет на помощь, может быть они осознали, что малец сбежал, и они только напрасно тратят время в никому не нужной схватке. Как бы то ни было, они бросились из переулка, таша своих раненых за собой. Несколькими ударами сердца после этого раздались крики, потом громкие, тажелые шаги и у входа в переулок вспыхнули факелы, осветив серно-желтую одежду.

Милосердие Короля Хаману — его вой привлек внимание темпларов. Но, увидев его лоскутья и камень, они решили, что нет необходимости спасать жалкого нищего и повернули обратно. Наконец-то ему повезло — и именно тогда, когда боль стала настолько сильна, что он приветствовал бы даже смерть.

* * *

Павек не был приспособлен для жизни бандитом — по меньшей мере если есть другие возможности. Он больше не собирался ограбить двенадцать несчастных бедняков в эту ночь, и в никакую другую тоже. Он не собирался завтра возвращаться на эльфийский рынок, чтобы купить Дыхание Рала. Он не собирался больше договариваться с друидами о заклинаниях из архивов.

Он собирался умереть на грязных улицах Урика.

О Великий и Могучий Король Хаману — сделай это быстро.

Одна штука все еще оттягивала кошелек Сасела: его медальон темплара. Павек смог написать заклинание на глиняном черепке, сжал его в своей правой, хорошей рукой и теперь мог призвать магию короля-волшебника. Простое исцеляющее заклинание было гарантировано любому темплару, когда он впервые получал свою желтую одежду и медальон. Благодаря своим поискам в архивах Павек знал много неизвестных новичкам форм заклинания. Но король Хаману неохотно делился своей магией, как впрочем и всем, что принадлежало ему. А если он почувствует незнакомый, неразрешенный вызов, он пойдет по следу и не успокоится, пока не доберется до его неудачливого источника.

Но для Павека больше не было будущего. Павек развязал завязки кошелька и взял медальон в руку. Тот уже нагрелся и…

— Ты тот самый.

Он подумал, что это голос Короля Хаману и уронил медальон. Тот запрыгал по камням и оказался у ног маленького вора, который совершенно неожиданно вернулся к месту своей неудачи и последующей удачи.

Мальчик подобрал его и внимательно осмотрел в лунном свете.

— Ты тот самый, — сказал он более уверенно. — Ты вернулся. Это ты забрал ее тело.

— Тот самый? Какое тело? — Павек попутался вырвать медальон из рук мальчишки, но промахнулся.

— Ты тот самый, которого ищут. Они говорят, что ты стоишь двадцать золотых монет. Это из-за нее? Из-за моей мамы или из-за моего отца?

Мальчик показался Павеку знакомым. Сначал он попытался отождествить его с тем юным курьером, который дал ему милостыню у внутренних ворот, но потом он заглянул в память поглубже и нашел там этого мальчишку, из-за чьих несчастных родителей началось его стремительное падение вниз. Внезапно его колени ослабели и он чуть не упал.

— И из-за них и не из-за них, пацан, но это неважно. Отдай мой медальон обратно и проваливай. Как только я использую его, здесь будет не протолкнуться из-за людей в желтом.

Мальчик намотал шнур медальона себе на запястье. — Что ты сделал с ее телом?

Павек заметил остатки старого костяного стула, который однако выглядел так, как будто может выдержать его вес. Он дохромал до него и ухитрился усесться на него раньше, чем упал. — Я принес ее в бюро, мальчик. Я хотел узнать, почему она умерла.

— Лаг. — Парень последовал за ним к закопченому стулу, болтая медальоном на шнурке.

— Да, — кивнул Павек. — Лаг. Теперь я знаю. Хотел бы я не знать этого.

— Что случилось с ее телом, когда эти с мертвым сердцем закончили с ним?

— Я не знаю. — Павек потянулся было за медальоном, но потом его рука замерла на полдороге. Его умирающий, горящий в лихорадке ум играл с ним в странные игры. Перед его взглядом стоял не этот мальчишка, которого он видел несколько недель назад — он видел самого себя в тот момент, когда они сказали ему, что Сиан мертва. Сопровождать ее тело на кладбище было самой важной вещью в его жизни. Его рука упала. — Кладбище, я думаю. Они не хранят тела; это ложь, когда мы говорим, что храним тела простонародья. Мы лжем, чтобы они подчинялись. — Что касается Элабона Экриссара, Павек на самом деле не знал, говорить ли о нем, но потом решил, что нечего грузить парня еще и Элабоном Экриссаром. — Я слышал, как она говорила о тебе: Зерв, не так ли?

— Звайн, это южное имя. Он не был моим настоящим отцом.

— Ты поступил очень умно, когда убежал отсюда несколько минут назад. Теперь будь опять таким же умным. Отдай мне мой медальон и беги отсюда со всех ног. — Павек протянул свою руку.

Звайн посмотрел на руку и на медальон. — Как твое имя, великий?