Помоги проекту - поделись книгой:
О Викторе Петрове (1907-2000)
Необычна судьба автора приводимой здесь трилогии. Один журналист дал точную характеристику этому человеку: «Русский по рождению, иностранец по паспорту, "из духовных лиц" по происхождению, российский писатель по духу, американский ученый по профессии, бродяга по натуре{1}». К этому следует добавить, что В. П. Петров — иностранный член Центра по изучению Русской Америки и русско-американских отношений при Институте всеобщей истории Российской Академии наук (Москва, 1994), введен в Палату славы Конгресса русских американцев (Вашингтон, 1994), которая чествует самых выдающихся деятелей русской национальности; внесших большой вклад в литературу, искусство, науку и общественную жизнь США. До В. П. Петрова этой чести удостаивались: 3. К. Зворыкин — «отец телевидения» (1978); A. Л. Толстая — писатель и гуманист (1979); В. В. Леонтьев — экономист, лауреат Нобелевской премии (1980); С. А. Жаров — основатель и руководитель всемирно известного казачьего хора (1981); А. Д. Данилова — «прима балерина абсолюта» (1983); маэстро М. Ж. Ростропович (1985); М. А. Вербоз — художник (1988); Е. Т. Федукович — ученый, врач-офтальмолог (1992).
Виктор Порфирьевич Петров родился в 1907 году в семье священника в Харбине, где окончил реальное училище и юридический факультет русского университета. 1928—1929 годы он работал репортером в англоязычной газете «Харбин Дейли Ньюс». В 1930 году В. П. Петров переехал в Шанхай. Здесь с дипломом правоведа в поисках хлеба насущного он переменил ряд профессий: был музыкантом в китайском похоронном оркестре, телохранителем китайского генерала, потом устроился репортером в русской газете.
20—30-е годы — расцвет русской культурной жизни в Харбине и Шанхае. В. П. Петров живой свидетель того времени. Он хорошо знал С. Г. Петрова-Скитальца, который одно время жил в доме его отца в Харбине, встречался с С. И. Гусевым-Оренбургским.
В. П. Петров знал многих участников литературного объединения «Молодая Чураевка» в Харбине. Позже был одним из создателей литературного объединения «Шанхайская Чураевка», а в 1933 году русского содружества «ХЛАМ», объединявшим людей искусства: художников, литераторов, артистов, музыкантов. В Шанхае вышли первые книги В. П. Петрова: сборник рассказов «Под американским флагом» (1933); роман «Лола» (1934), повествующий о жизни молодых русских эмигрантов в Китае; а в 1937 году «В Маньчжурии. Рассказы».
В 1940 году В. П. Петров переезжает в Америку. Позже он вспоминал о забавном случае в консульстве США. «Чиновник в американском консульстве, — говорил писатель, — заполняя визу, спросил меня, где я родился. Я ответил, что в Китае. Он записал: "китаец". Потом посмотрел на меня внимательно и дописал сверху: "белый". Так что сейчас я единственный белый китаец в Америке{2}».
В Америке В. П. Петров не оставил литературный труд. Он писал рассказы, очерки. Сотрудничал с известным нью-йоркским журналом «Новоселье» и двумя русскими газетами. В США В. П. Петров продолжил и свое образование. В Американском университете в Вашингтоне он получил дипломы: бакалавра экономики, магистра истории и доктора географических наук. В. П. Петров — автор восьми научных книг на английском и одной книги на японском языках, а также около ста статей в научных журналах США, Англии, Германии, Греции и Японии.
Известен В. П. Петров и как писатель. Он автор двадцати шести книг на русском языке, более трехсот статей в периодической печати русского зарубежья: об истории Русской Америки, о Китае и о своих путешествиях по земному шару.
Судьбой русских за океаном В. П. Петров заинтересовался давно. Еще в 1945 году он опубликовал свою первую статью «О Русской Америке». В последующие годы появились его книги: «Сага Форта Росс», «Столетняя годовщина прихода русских эскадр в Америку» (соавтор), «Колумбы российские», «Камергер двора», «Завершение цикла», «Русская Америка», «Краткий очерк о пребывании русских в Калифорнии в начале прошлого столетия», «Форт Росс и его культурное значение», «Русские в истории Америки» (книга издана в США и в России), «Русские в Америке, XX век».
В своих книгах писатель рассказывает об участии русских в культурном развитии Америки. «С русскими именами, — говорит он, — связаны многие значительные страницы истории американского континента "…" Я верю, — продолжает он, — русская молодежь будет узнавать из моих книг много интересного о своих соотечественниках, прославивших имя России в веках»{3}.
В далекие 30-е годы В. П. Петров дружил с А. Н. Вертинским, который, по словам писателя, «заставил» его своими песнями поехать на Огненную Землю. «Прихожу как-то, — вспоминал В. П. Петров, — Вертинский сидит в минорном настроении и напевает:
Я-таки поехал на Огненную Землю через пятьдесят лет»{4}.
Результатом этой поездки явилась книга В. Петрова «От Восточной Африки до Огненной Земли» (Вашингтон, 1989). «На Огненной Земле все было именно так, как я представлял себе, не раз вспоминая слова песенки Вертинского», — говорил писатель.
КОЛУМБЫ РОССИЙСКИЕ
Посвящаю моей жене, чье терпение и помощь в неутомимых поисках исторических материалов были краеугольным камнем этого труда
ГЛАВА ПЕРВАЯ: НА ДАЛЬНЕМ СЕВЕРЕ
1
Еще одна весна осветила бледным светом угрюмый, почерневший, намокший остров Кадьяк. Приближалась Пасха 1802 года, и изголодавшиеся, измученные жители острова стали готовиться к тому, чтобы достойно и торжественно отпраздновать Святой праздник. Трудно им двигаться на ногах, мало осталось сил; одолела нужда и недостаток самых необходимых продуктов, но праздник должен быть отмечен как следует!..
По-прежнему яростно бросаются громадные волны на берега острова; гигантские валы пытаются смыть, снести с лица земли жалкое селение Святого Павла, носящее громкое название главной конторы компании Шелихова в Русской Америке. По-прежнему бурный океан бурлит пенистыми гребнями вечно движущихся, неумолчно рокочущих водных масс.
Русские работники — «промышленные» — и алеуты радостно подставляют свои усталые, изможденные тела с каждым днем все более теплеющему солнцу, точно пытаются как можно скорее запастись энергией, прогреться и возобновить потерянные силы, если не пищей, которой было мало, то по крайней мере теплом солнечных лучей.
Всю долгую, холодную, промозглую зиму океан злобно рокотал у берегов острова, озлобленно выплевывал на берег обломки деревянных мачт где-то погибших кораблей, гигантских деревьев, сваленных в море свирепыми штормами, или тяжелых массивных бревен, принесенных сюда неведомо откуда, может быть, даже с далеких сибирских берегов, или с вечнозеленых, теплых, тропических Сандвичевых островов, затерявшихся где-то на юге, в огромных, безграничных пространствах Тихого океана. Эти бревна и стволы деревьев русские поселенцы острова и алеуты удачно назвали «выкидничками», и с тех пор это название так за ними и закрепилось.
И в самом деле выкиднички, неведомо откуда принесенные на гребнях бурных вод океана и выкинутые здесь на берег!
Весна 1802 года.
Устал уже Александр Андреевич Баранов прищурившись смотреть на горизонт, ожидая, что вот-вот кто-то крикнет: «Корабль!..»
Устали прищуренные глаза, окруженные веером мелких морщин, резко выделявшихся на опаленном солнцем лице, годами подвергавшемся наскокам ураганных ветров и едкой соли морских брызг.
Прошло четыре года с тех пор, как на остров Кадьяк заходил корабль из Охотска. Четыре года без вестей из России! Трудно себе представить, что должен был перенести Баранов с горсткой «промышленных» и алеутов за это время, не зная, что происходит в России. Оставила ли администрация компании его на произвол судьбы, считая предприятие невыгодным, погибли ли корабли, посланные к нему с припасами, или что-либо другое — ответа на эти вопросы найти он не мог.
Если и в это лето корабль не придет, то Бог знает, что станет со всеми ними. Недостаток пищи, самые скудные запасы продуктов, никаких овощей, только рыба, рыба и рыба да кое-какие ракушки — вот и все. Хлеба давно уже нет. Даже запах его давно забыли.
Четыре года тому назад, весной 1798 года, ушел в обратный рейс в Охотск небольшой корабль «Феникс», обещая вернуться в следующем году с трюмами полными припасов и продовольствия. С тех самых пор о «Фениксе» ни слуху, ни духу. Ходили разговоры среди алеутов, что корабль погиб в море, поглощенный бурным океаном со всем экипажем и пассажирами. Шустрые алеуты смело переплывают с острова на остров на своих утлых «байдарках» и где-то, каким-то образом узнали о гибели тяжелогруженого «Феникса».
Более десяти лет провел Александр Андреевич на Алеутских островах, наблюдая за интересами большой сибирской компании Шелихова, расширяя владения теперь уже покойного энергичного основателя компании. И эти десять с лишним лет показали Баранову, что все, что ему говорил Шелихов о богатых возможностях и неисчерпаемых богатствах островов, а главное, то, что тот будет аккуратно снабжать его провизией, припасами и всем необходимым для добычи мехов, — все это оказалось плодом фантазии экзальтированно-настроенного Шелихова…
Каждый убитый тюлень, каждая добытая шкура доставались Баранову тяжелой ценой, ценой невероятных усилий и труда, в обстановке постоянного полуголодного существования и отсутствия самых жизненно необходимых средств.
Почти сразу же по прибытии на Кадьяк Баранов ясно увидел, что на обещания Шелихова надеяться было нельзя не потому, что Шелихов пытался обмануть его, а потому, что, несмотря на все свои усилия и искреннее желание, Шелихов просто физически помочь ему не мог. Трудно было достать судно в Охотском море, постройка новых судов шла медленно, а главное — невозможно было найти опытного штурмана для вождения корабля по все еще малоизвестным и малоисследованным водам океана. Те корабли, что компания строила или приобретала, регулярно гибли на прибрежных скалах Алеутских островов по неопытности их шкиперов.
Много воды утекло со времени приезда Баранова на Алеутские острова и со времени скоропостижной Смерти Шелихова, погребенного в Иркутске. Баранов разочаровался в возможностях расширения компании и, твердо решив вернуться в Сибирь, послал Вдове Шелихова Наталье Алексеевне письмо с просьбой об отставке и требованием немедленного назначения ему заместителя. Много горького написал Шелиховой Баранов, вылив все, что накопилось у него на душе за эти годы. Прочь, скорее прочь с этих гиблых островов, где он не получил ни морального удовлетворения, ни материальных выгод, а только расшатал здоровье — суставной ревматизм стал больше и больше мучить его в этом сыром климате.
Отправил письмо на «Фениксе», на котором отплыл в Охотск «начальник духовной миссии» на Кадьяке архимандрит Иоасаф, — тоже громкое название почти несуществующего духовного заведения Иоасаф должен был добраться до Иркутска, там быть хиротонизирован в епископа и вернуться на «Фениксе» же в порт Святого Павла на Кадьяке в следующем году.
2
Баранов вышел на скрипучее крылечко, прихрамывая на больную ногу. Последние дни особенно сильно мучился он от приступов ревматизма. Его сожительница, молодая индианка — теперь ее звали Анной Григорьевной — вышла за ним, набросила ему на плечи меховой тулуп и молча удалилась. Неразговорчива была Анна. Редко обменивалась словом с Барановым — помехой, может быть, был язык. Он все еще с трудом объяснялся на языке ее племени, а она так же с трудом могла произнести на ломаном русском несложную фразу.
Вышел Александр Андреевич на крылечко, прищурился, потянул носом: теплый пар идет от земли, нет никакого сомнения — весна в полном разгаре. Жадно втянул в свои легкие свежий, потеплевший воздух… аппетитно причмокнул…
— Благодать! — с чувством сказал он, не обращаясь собственно ни к кому. Потом оглянулся назад, на вышедшего вслед верного и способного помощника Ивана Кускова: — Что, Иван, весна-то пришла! Ишь, как теплом от земли тянет. Скоро и море уляжется, можно будет рискнуть и на Ситке побывать, посмотреть, что они там делают
— Это неплохо, Александр Андреевич, да вот что беспокоит меня, весточки все нет из России. Что там случилось?
Кусков медленно обежал глазами горизонт, точно все еще надеясь вдруг увидеть паруса приближающегося корабля. Но все было без перемен. Куда ни кинешь взгляд — повсюду ширь безграничного океана, по которому-то там, то здесь вздымаются белые гребни заваливающихся волн. Ни корабля, ни даже утлого суденышка…
Баранов задумчиво посмотрел на океан…
— Да, что-то там случилось. «Феникс», как видно, погиб. Сам помнишь, в прошлом году мы с тобой нашли обломки с корабля, ящик свечей, которые, надо полагать, наш новоявленный епископ Иоасаф вез сюда… Знаешь, Иван, я думаю, нужно нам с Ларионовым на Уналашке связаться… Может он что знает. Давай-ка, отбери кого покрепче, снабди две байдарки, да пусть попробуют, авось доберутся до Ларионова.
Кусков посмотрел на своего патрона с некоторым замешательством…
— Нелегкий это путь, Александр Андреевич, смотри, каков океан-то! Посылаешь их на верную погибель!
— Знаю, не слепой! — с раздражением бросил Баранов. — Выбора у нас нет: или рискнуть двумя или тремя людьми, или же всем сидеть здесь, сложа руки, и ждать голодной смерти. Смотри, как цинга уносит наших работников одного за другим. Ведь скоро некому будет и рыбу ловить Нет мочи ждать больше! Иди-ка, иди, оснасти пару байдарок. Путь трудный, сам знаю, но… мы сами-то его осилили, когда сюда ехали, сделали невозможное. Вот и сейчас нам нужно вделать такое же невозможное дело — надо думать о спасении всей нашей колонии здесь. Ну а если неудача, потонут, на то и Божья воля, помолимся за души усопших, монахи панихиды отслужат, — добавил он с кривой усмешкой.
Небольшого роста, широкоплечий, кряжистый, точно плотно вросший в землю дуб, Баранов обладал неимоверной силой воли, упрямством и настойчивостью, доходивших иногда до фанатизма. Почти с самого своего проезда в новые русские земли в Америке столкнулся он с таким же своевольным, упорным фанатизмом монахов духовной миссии, особенно с ее наставником — архимандритом Иоасафом. Нашла, что называется, коса на камень. Начались мелкие придирки друг к другу. Непонятны были монахам грандиозные планы Баранова, его мысли — развернуть, расширить русские владения. Все, что они видели на Кадьяке, это грязь, разврат, невежество и полное отсутствие самых элементарных удобств. Баранов все это видел сам, но ничего поделать не мог. Компания хронически не досылала ему ни припасов, ни материалов, ни провизии, ни обещанного имущества для широко планируемой духовной миссии. Монахи же во всем винили только Баранова. Это его озлобляло, и он время от времени отвечал им мелкими, ненужными придирками.
— Ну а как монахи-то, все бунтуют, пыжатся? — спросил он.
— Да, все по-прежнему, Александр Андреевич. Все чего-то требуют, жалуются. Вот, говорят, мы им вина церковного не даем для причастия, а где его взять, если мы четыре года корабля из Сибири не видели?..
— Да, тяжелые люди, трудно с ними ладить. Ну, хорошо, Иван, иди-ка, распорядись насчет байдарок, снаряди там. Пусть сегодня и выезжают. Может, в два-три месяца вернутся обратно, привезут новости…
Проводил глазами Кускова, который, лавируя между грязными весенними лужами и перепрыгивая с камня на камень, исчез среди алеутских жилищ.
3
Задумался Александр Андреевич, вытянул свою больную ногу, временами ее растирая. Ушел мыслями в прошлое. Вспомнил трудные, тяжелые годы в Сибири, вспомнил свои первые шаги на островах — как нелегко было бороться не только с суровой природой севера, но и с косностью, невежеством и враждебностью людей, окружающих его. Много трудов положено в это предприятие, а еще почти ничего не сделано. Хватит ли сил продолжать дело, которым он руководил с таким упорством и настойчивостью? Кляузы, жалобы на правителя со стороны монахов, со стороны моряков, посланных ему «в помощь» — все это мешало ему в работе, тормозило дело, которому он отдал лучшие годы своей жизни.
Не стерпел раз Баранов, невыносимы ему стали условия работы, без помощников, без людей искренне желающих ему помочь, — написал письмо Шелихову с просьбой прислать на его место другого человека. Порядочность и честность не позволили ему бросить начатое и уехать, не передав бразды правления наскоро сколоченной администрации заместителю.
Результат оказался совершенно неожиданным. Вместо заместителя получил Баранов письмо от Шелиховой, где она писала, что муж ее умер, оставив дела в плачевном состоянии, что иркутские купцы объединились против Шелиховской компании, что вся их колониальная империя висит на волоске. Слезно просила его Наталья Алексеевна остаться на посту и своей суровой рукой, железной волей поддержать разваливавшийся остов организации. Остался Александр Андреевич, не дал пропасть делу, хотя только Бог да подневольные ему люди знали, каких невероятных трудов это ему стоило, сколько жизней было положено для упрочения дела Шелиховых.
Суров и властен Баранов, крутой рукой ломает спины непокорным, но дело делает. Видно такова была судьба русского народа в трудные моменты и в далеком прошлом. Сильной, жесткой рукой слепил, склеил из лоскутьев разнородное, разноцветное московское царство грозный царь Иван; вздыбил, батогами и бичами подстегнул хиреющее государство и создал молодую, смотрящую вперед империю Великий Петр; и такими же суровыми мерами, с неменьшим напряжением, а может быть, и большим, при скудости средств и людей, создавал Баранов новую русскую колониальную империю.
Стонут алеуты от тяжкого, непосильного труда, тянут непривычную, почти крепостную лямку, сотни их, по команде Баранова, выходят в море на утлых байдарках бить тюленя. Многие гибнут в бурных ледяных водах океана, но идут, не смея ослушаться грозного Баранова. Плачут и рвут волосы на берегу осиротевшие алеутки, оплакивая своих мужей, которые уже никогда не вернутся с охоты.
Потом и кровью достаются богатства для Шелиховской компании, трудно и русским «промышленным», в большинстве закабаленным неоплатимыми долгами, но, все же, страшась Баранова и сгибаясь под его властной рукой, они тем не менее испытывали к нему чувство уважения и даже более того — любви, как это не кажется странным.
Люди, не знающие страха, не колеблющиеся перед любой опасностью, прошедшие «огонь и воду», ежедневно смотрящие в глаза смерти или в грозных: водах океана, или от руки свирепых индейцев, испытывали горделивое чувство, что их начальником был прославленный Баранов.
Баранов, всегда первый в утлой байдарке, всегда, первый в опасности, первый в атаке на индейцев, импонировал своей смелостью и бесстрашием даже таким сорвиголовам. Им до сих пор памятен легендарный барановский переход из Уналашки на Кадьяк почти одиннадцать лет тому назад. Корабль «Три Святителя», который должен был доставить правителя Баранова на его новый пост на острове Кадьяк в 1790 году, разбился на камнях у Уналашки. 700 морских миль оставалось до Кадьяка. Просидев шесть месяцев на Уналашке, Баранов увидел, что помощи ему ждать неоткуда. Нужно действовать. И в мае следующего, 1791 года с помощью своих людей и алеутов он построил пять парусных лодок. На одном из этих суденышек Баранов смело ринулся в океан, решив, во что бы то ни стало добраться до Кадьяка
С 21 мая по 8 июля — более полутора месяцев — провел он в море, борясь с бурными водами. Недостаток питания, злая лихорадка, силы природы почти скосили его в пути, но тем не менее он преодолел все, а главное, — добрался!
Сметка, находчивость и бесстрашие не раз выручали Баранова и небольшие группы его сподвижников при встречах с враждебными племенами индейцев. Особенно вероломными и опасными были индейцы племени тлинкитов на острове Ситке. Русские называли их колошами, или колюжами. Это племя беспокоило Баранова больше всего.
Человек большого государственного ума, Баранов смотрел далеко вперед, опережая в этом своих современников. Он, конечно, понимал, что держаться за цепь Алеутских островов, сидеть, на Уналашке и Кадьяке — не было разрешением задачи, поставленной перед ним Шелиховым и его компанией. Думая о будущем, он видел далекий Американский материк. Как только освоение островов было закончено, он ринулся вперед. Остров Ситка, находившийся у самого материка, был логическим звеном в этом его продвижении.
Летом 1799 года Баранов с группой своих единомышленников и алеутов высадился на Ситке, решив построить там форт Михайловский — в честь архангела Михаила. Там ему пришлось встретиться с колошами, часто пытающимися или захватить отставшего промышленного и предать его мучительной смерти, или пустить стрелу, спалить постройки. Только присутствие Баранова, никогда никому не доверявшего, бывшего всегда начеку, и его способного помощника Ивана Кускова не давало возможности индейцам вырезать пришельцев.
К Пасхе 1800 года постройка форта, довольно солидного сооружения, с массивными бревенчатыми стенами и двухъярусными постройками, была закончена. Баранов теперь мог вздохнуть спокойно и уделить больше времени другим, не терпящим отлагательства делам.
Церемония открытия форта прошла с большой помпой. Подобные события Баранов всегда отмечал достойным образом. Перед воротами форта был воздвигнут громадный крест из тяжелых бревен. Кусков, единственный грамотный: человек из барановских сподвижников, прочел несколько молить, приличествующих случаю, небольшие пушки дали залп — на устрашение колошам, и с этого момента форт Михайловский стал формально узаконенным.
После церемонии Баранов с Кусковым отправились обратно на Кадьяк, оставив в Михайловском гарнизон из 30 русских и 450 алеутов с двадцатью алеутками. И хотя начальником форта был поставлен старший промышленный Медведников, Баранов более всего доверял Тараканову. Спокойный, степенный, медлительный в движениях, медлительный в речи Тараканов, несмотря на молодость, внушал доверие своей основательностью. Видно было, что на него можно было положиться, как на гранитную скалу! Даже товарищи Тараканова невольно признавали в нем превосходство, какую-то особую духовную силу, которой им самим недоставало, и часто обращались к нему, зная, что всегда смогут получить от него дельный совет.
Тимофей Петрович — именно так все звали Тараканова, и никто не посмел бы назвать его иначе, никто и никогда не называл его просто Тимофеем.
— Смотри, брат, Тимофей Петрович, — на прощанье приказал ему Баранов, — будь начеку, не верь этим краснокожим. Следи, чтобы часовые все время следили за лесом. Не дай Бог, не доглядите, и как саранча налетят на вас нечистые. Костей не соберем!
— Не извольте беспокоиться, Александр Андреевич. Не проштрафимся. А если уж кости положим, так не наша вина будет. На то будет воля Божья!
Так-то оно так, да у Бога других дел немало без вас. Вы уж лучше сами за собой присмотрите!
ГЛАВА ВТОРАЯ: ДОЧЬ ВОЖДЯ
1
В своих беспрерывных плаваниях по обширным владениям Шелиховской компании, в поездках на утлых байдарках по бурному океану с острова на остров Баранов несколько раз побывал на Американском материке. Еще до того как он построил Михайловский форт на Ситке, Баранов посетил большое индейское селение на Аляске и подружился с вождем племени особенно свирепых индейцев. Приглянулась ему молоденькая черноглазая дочь вождя. Прошло немного времени и дружба обоих «вождей» — индейца и русского — была скреплена тем, что индеец отдал свою дочь в дом Баранова.
Как-то в редкий солнечный день подошла к берегу на Кадьяке большая байдарка, с которой важно сошел большой индейский вождь. За ним степенно следовали несколько молодых индейцев-гребцов и между ними — красавица индианка, дочь вождя.
Никакой церемонии, никакого обряда — просто переселилась в избу Баранова «принцесса», как ее позже стали называть русские, потому что она была дочерью большого вождя с материка и стала подругой грозного Баранова. Не важно, что у Баранова где-то в России были жена и дети. Он не видел их уже более десяти лет и почти не надеялся увидеть их когда-нибудь. А кроме того — так уж завелось в американской колонии Шелиховской компании, — все русские промышленные завели себе сожительниц, молодых алеуток, с согласия родных или без оного. С приездом монахов Валаамского монастыря эти легкие отношения между промышленными и алеутками стали подвергаться жестокой критике со стороны иноков и, особенно, со стороны их главы, архимандрита Иоасафа. Некоторые почти не обращали внимания на увещевания служителей церкви, но тем не менее были и такие, на кого страстные, горячие проповеди архимандрита Иоасафа с суровыми обличениями здешних нравов подействовали. В большинстве же своем промышленные да и администрация компании во главе с Барановым смотрели на эти незаконные связи очень просто. Связь продолжалась до тех пор, пока промышленный не возвращался на Большую землю, в Сибирь. Он уезжал, а его сожительница собирала свои пожитки и перебиралась опять в свое селение к родным, в свое «жило». Если были дети, то положение несколько усложнялось, хотя, как правило, прижитые дети уходили вместе с матерью в селение родных. Нужно сказать, что отъезды промышленных обратно в Сибирь были довольно редки. Слишком уж связаны были они — или кабальными условиями своей работы, или привычкой к своей новой семейной жизни с сожительницами и детьми. Как правило, возвращавшимся на Большую землю русским не полагалось брать с собой своих незаконных жен и прижитых от них детей главным образом еще и потому, что у них дома, в Сибири или в России, оставались семьи.
Баранов вначале легко смотрел на свою связь с благородной индианкой, которая так сильно отличалась от некрасивых алеуток. Он со дня на день ожидал от правления компании разрешения выехать на родину и считал вполне нормальным оставить свою индианку, названную им Аннушкой. Русские промышленные и алеуты почтительно называли ее Анной Григорьевной. Положение усложнилось пять лет тому назад, когда у Аннушки родился сын, красавец Антипатр. С каждым днем Баранов все больше и больше привязывался к своему сыну и даже стал страшиться получения новых вестей из России. Вдруг именно теперь Шелихова исполнит его давнишнюю просьбу об отставке и пришлет ему замену! Что он будет делать тогда с Антипатром? Не отправлять же мальчишку в индейское племя его матери. Отказаться от своей плоти и крови он теперь не мог. Пятилетний Антипатр был его гордостью и предметом все более усиливающейся любви. А тут еще новая проблема — Аннушка опять в положении и вот-вот должна разрешиться…
Странные отношения сложились у Баранова с Аннушкой. Он как-то по-своему, примитивно, даже полюбил ее, особенно после рождения Антипатра. Она же относилась к Баранову почтительно, как подобает жене вождя относиться к своему мужу, но к сыну испытывала полнейшее равнодушие. Как-то, года два тому назад, приезжали индейцы ее племени с подарками для нее и Антипатра, и она вдруг, ни слова не сказав Баранову, собралась, переоделась в свою индейскую одежду, села в байдарку с индейцами и уехала. Баранов остался один с трехлетним сыном. Он даже не знал, уехала ли она совсем, или только на время. Что заставило ее покинуть своего покровителя и бросить сына, осталось тайной для Баранова.
2
Через три месяца Аннушка неожиданно вернулась. Так же внезапно, как и ушла от него. Тихо, незаметно прошла в комнату, сняла свою индейскую одежду, оделась в русское платье и, как будто ничего не случилось, будто три месяца пролетели как миг, деловито зашуршала на кухне, только тихо спросила его:
— Где Антипатр?
Вышла во двор поздороваться с сыном. Потом вернулась и принялась возиться по дому, чистить, прибирать, стирать.
Баранов посмотрел на нее и опять уткнулся в свои бумаги. Спрашивать Анну и допытываться чего бы то ни было от нее не было смысла. Сильная индейская кровь, кровь вождей ее племени, дала ей необычайную силу воли и упорство. Если она противилась чему-либо, то никакая сила на свете не могла сдвинуть ее с места и заставить переменить решение.
Так же тихо, не говоря Баранову ни слова, Анна выгнала молодую алеутку, нанятую им во время ее отсутствия присматривать за Антипатром и вести хозяйство.
Быстро растет сын Антипатр. Ему уже пять лет, и нет ни одного мальчика его возраста в селении, кто мог бы соревноваться с ним в скорости бега на крепких молодых ногах, в плавании в студеной воде или в управлении байдаркой. Ему только пять, но он уже бойко скользит вдоль берега на байдарке, звонко смеется над неумелыми и неуклюжими барахтаньями с веслами сверстников.
Героем и кумиром для него стал отец. Разве не был он самым большим человеком, самым почитаемым лицом на всех островах, разве не относились к нему с уважением и страхом и алеуты, и индейцы, и русские. Эта сильная привязанность к отцу может быть еще объяснялась каким-то непонятным безразличием к Антипатру со стороны матери. Даже не равнодушием, а просто отсутствием материнской теплоты. Александр Андреевич заметив это, еще сильнее привязался к сыну, стал оказывать ему больше внимания и заботы, стараясь возместить недостаток материнской любви. Он понимал причины подобного отношения Анны к сыну, но ничего поделать не мог.
Гордая индейская принцесса, дочь одного из вождей племени кенайцев, Анна первое время, появившись в доме Баранова, с презрением смотрела на усилия монахов привести ее в лоно христианской православной веры. Один из монахов, «неистовый» Нектарий, как его называли промышленные, с особенным усердием старался вырвать ее из «сетей темноты» — поклонения варварским идолам. Анна высокомерно выслушивала горячие, пламенные убеждения Нектария, смотрела на него прямо в упор своими прекрасными черными, как уголья, глазами, и затем, усмехнувшись, уходила прочь под крики и угрозы фанатичного, несдержанного монаха.
Чудно красива Анна, красива гордым спокойствием своих черных глаз, тонким орлиным носом, жемчугом белоснежных зубов и тяжелыми черными косами. Даже грубое, неуклюжее русское платье и платок на голове — это по настоянию Баранова, не могли скрыть ее дикой красоты.
В те же дни, когда она надевала свое красочное индейское платье с неописуемыми красками изумительных рисунков, не было равной ей красавицы ни на острове Кадьяке, ни на Кенайском полуострове.
Что-то дикое, необузданное виделось в ее взоре, какая-то исключительная красота, и даже грозный Баранов, одно имя которого заставляло трепетать туземцев, сам не знающий границ своему необузданному характеру и ломающий самых диких и неисправимых людей, даже он должен был признаться, что и ему не под силу подмять ее, и оставил в покое.
Прошли годы и, как ни странно, но иеродиакон Нектарий каким-то образом сумел все же заронить в душу Анны религиозное семя. Анна с той же необузданной страстностью, с которой она отрекалась от восприятия христианства, перейдя в православие, со всей горячностью неофита и неукротимостью своего нрава стала горячей истинно верующей христианкой, верной дочерью православной церкви. И этот стремительный переход из одной крайности в другую заставлял первое время Александра Андреевича только разводить руками. Он сам не особенно придерживался исполнения христианских обрядов, хотя все церковные службы посещал по большим двунадесятым праздникам и царским дням.
Позже он заметил горячую приверженность Анны к церкви и ее постепенное отчуждение от него и от Антипатра. То, что она как будто отошла дальше от него — его мало беспокоило, но безразличие матери к сыну его сильно волновало. Он не понимал, как могла мать лишить сына материнской ласки, в которой ребенок так нуждался и к которой он тянулся, как только что распустившийся цветок к солнцу.
И вдруг что-то осенило Баранова, и ему стало все ясно. Став христианкой, Анна Григорьевна под влиянием монахов пришла к убеждению, что ее сожительство с Барановым неправильно и грешно, и что ее ребенок родился «во грехе».
Занят был Баранов страшно, и поэтому не мог уделять много внимания ни Аннушке, ни Антипатру. Только изредка мог он улучить минутку, чтобы приласкать сына. Шелиховские владения в Америке переживали тяжелые, критические времена — судьба всего дела, созданного Шелиховым, висела на волоске, и только от одного человека, от Баранова, зависело — «быть Русской Америке или не быть».
Часто советовался Баранов со своим верным помощником Иваном Кусковым. У Кускова была незыблемая вера в способности Баранова, вера, которой он не терял ни в хорошие, ни в плохие времена. Последние четыре года, без вестей и помощи из Охотска, могли бы поколебать такую веру у каждого человека, но только не у Кускова. И если Баранова вдруг начинали охватывать сомнения в возможности продолжать начатое дело, то в такие моменты он знал — стоит поговорить с Кусковым, и все его сомнения станут мелкими и незначительными.
— Ну что, Иван, — как-то заметил он Кускову, возвращаясь из деревушки алеутов после инспекции вернувшейся из очередного похода в море группы охотников, — а ведь скоро и наши байдары, поди, вернутся с Уналашки, узнаем, что там творится, может, Ларионов больше знает, чем мы тут на отлете.
Поделиться книгой: