Мотылёк

Глаза немой девочки загорелись ярче.

«Вам понравилось», снова быстро-быстро выводил её карандашик букву за буквой. «О, я так рада!.. Ужасно рада, вашей похвале. Не удивляйтесь этому. У вас такое славное лицо, что вам-то уж верить можно. А меня так замучили, признаюсь… И все так надоело, так надоело кругом!..»

Шура с удивлением взглянула на юную знаменитость. Она никак не могла понять того, что успех и всеобщее восхищение могут быть хоть сколько нибудь нежелательны и скучны.

А между тем, усталое скучающее личико Стеллы невольно подтверждало эти слова.

Через каких-нибудь полчаса девушки разговорились при помощи карандаша и настолько, что казалось, что они уже давно знакомы друг с другом. Шура Струкова узнала много интересного от своей новой приятельницы. Узнала о том, что спутница Стеллы Браковецкой, высокая черноволосая дама, была сама в свое время знаменитой певицей, потом, потеряв голос, сделалась танцовщицей. Когда же постарела на столько, что сама не могла уже выступать на подмостках в качестве босоножки-плясуньи, то обучила этому искусству Стеллу, бывшую наездницу цирка, работавшую там с восьмилетнего возраста под руководством отца-жокея. Стелла сообщила Шуре, что они только что совершили турне по России и едут теперь в Петроград, где дадут несколько вечеров, а оттуда снова в Италию, на родину Франчески Павловны, как звали бывшую певицу, в Неаполь. Долго беседовали девушки пока, наконец, сон не смежил веки Стеллы. Её золотистая головка бессильно опустилась на подушки, и немая забылась, едва успев улыбнуться на прощанье Шуре.

Теперь и Шура стала подумывать о сне. Она развернула свои вещи и разостлала их на верхней полке. На противоположной полке кому-то было приготовлено место. Франческа Павловна вышла совершать свой вечерний туалет, и Шура, не дожидаясь её возвращения, заснула, едва успев коснуться усталой головой подушки.

Шура проснулась от сильного удара в дверь и открыла глаза. В вагоне царила темнота, так как фонарик был задернут темным абажуром. В дверь стучали.

— Это ты, Мишель? — спросила Франческа Павловна сонным голосом.

— Я, собственной персоной, отвори, мама, — послышался звонкий юношеский голос из-за двери.

Задвижка щелкнула и Мишель стремительно вошел в темное купе.

— Ба, сонное царство! Они уж улеглись с петухами… Охота тоже! Ночь-то какая, взгляни, мама! Звезды, луна…

— Тише, Мишель, не разбуди девочек.

— Каких девочек? Пока мы заботились об одной Стефаании… Кто еще здесь?

— Мы без тебя нашли тут молодую попутчицу. Она спит наверху; пожалуйста, не разбуди ее, — шепотом пояснила мать.

— Ага, понимаю, — беззвучно рассмеялся Мишель, — моя дорогая мамочка очень предусмотрительна и не теряет времени даром. Стефания, действительно, судя но её болезненности, не долговечна, и нам нужно обзавестись новой «босоножкой».

— Т-с-с-с, Мишель, помолчи ты, Бога ради…

— Не бойся, мамуля; молоденькие девушки имеют способность спать, как сурки, и никто поэтому нас с тобой не услышит. Но ты скажи мне откровенно, мамулечка, ведь я угадал? Да? Стеллино здоровье внушает опасение, ей надо лечиться и отдыхать, а вместо неё ты создашь новую знаменитость? Не правда ли? Скажи!

— Послушай, Мишель, ты кажется вздумал осуждать меня за это? Разве ты не знаешь, для кого хлопочет твоя бедная мама? Ради кого она так старается? Твой папа был настоящий русский человек и славянин по натуре. Он давал за гроши уроки музыки и больше заботился о чужих бедняках, нежели о собственной семье. И когда он умер, а я потеряла голос — я с тобой, тогда еще малюткой, остались вовсе без гроша и…..

— Знаю, мамочка, все знаю, — перебил снова шепотом тот, кого звали Мишелем. — Знаю, что ты, чтобы прокормить себя с сиротой сыном, стала учиться танцевать и в конце концов сделалась большой артисткой. А теперь учишь своему искусству других… Потому что тебе надо поддерживать твоего неудачника, Мишеля, которого выгнали из гимназии в России и из коллегии в Риме и который на каждом шагу доставляет тебе столько хлопот.

Его голос дрогнул при этих словах. Чутко насторожившейся Шуре показалось, что Мишель, сам назвавший себя неудачником, поцеловал мать. Что-то в роде всхлипыванья послышалось с нижнего дивана.

Плакала Франческа Павловна, как показалось Шуре. Как бы в подтверждение её догадки, Мишель заговорил тем же горячим, прерывистым шепотом:

— Милая ты моя мама, не смей плакать. Ты ничего не делаешь дурного, напротив того, благодетельствуешь этим ничтожным девчонкам. Разве ты не осчастливила Стеллу? Что она представляла собою прежде? А теперь! Чего только у неё нет! Птичьего молока не хватает разве: какие костюмы, бриллианты, драгоценные вещи! Но ведь ты же не теряешь времени и сама говоришь, что сегодня уже встретила молодую особу, которая может быть окажется нам полезной, когда Стелла не будет в состоянии работать, как сейчас.

При последних словах Мишеля Шура, жадно вбиравшая в себя каждую его фразу, вся насторожилась в своем углу. К немалому смущению её, Франческа Павловна стала горячо расхваливать Шуру, её внешность, грацию, образованность.

— Ученая девица, что и говорить! — усмехнулся на это Мишель. — Ну да, уж знаем мы эту ученость: гимназию кончила, а корову через три «а» напишет. Все они таковы. Э, да не всели равно, впрочем: нам не образованность её нужна, а трудоспособность и талант, если бы он оказался. Ну, да об этом завтра. Утро вечера мудренее. Погляжу я на твою хваленую умницу-разумницу, мамуля, а пока спокойной ночи! Лезу в свое поднебесье, спать до смерти хочу…

И, схватившись руками за край дивана, юноша прыгнул на верх.

Шура не переставала волноваться за все время беседы матери с сыном. Злобное раздражение на этих людей, осмелившихся мечтать заманить ее, Шуру Струкову, в невыгодную для неё сделку, лишало ее последней способности соображать что либо. Ей нестерпимо хотелось и затопать ногами и закричать сейчас во всеуслышание:

— Что вы выдумали, что я соглашусь когда нибудь работать на вас незнакомых и чужих мне людей. И не подумаю даже!.. Не воображайте! И никакие бриллианты и наряды, никакие подарки публики, успех и слова не соблазнят меня, потому что я выбрала себе совсем другое будущее, о котором давно мечтаю. И оставьте меня с вашими глупостями в покое — я не для вас и не дли той карьеры, на которую польстилась Стелла Браковецкая.

И Шура демонстративно закашляла в доказательство того, что она не спала и все слышала, от слова до слова, к немалому испугу Франчески Павловны, которая зашевелилась самым беспокойным образом на своем месте.

Только под утро заснула Шура тяжелым сном.

ГЛАВА IV

Мишель. — Конец дороги. — Петроград

Голос кондуктора, известившего по обыкновению о подходе поезда к столице, сразу разбудил Шуру. Она быстро поднялась и присела, свесив с дивана ноги.

— Что вы, что вы! Этак и свалиться не долго, — послышался снизу уже знакомый Шуре звонкий и насмешливый голос. Она действительно, не рассчитала своего движения и едва не скатилась с верхнего дивана.

Шура невольно сконфузилась и смущенно взглянула вниз, откуда в ответ ей дружески улыбнулись Франческа Павловна и немая красавица Стелла.

Рядом с ними стоял некрасивый, со вздёрнутым носом и широко открытыми черными южными глазами, юноша лет семнадцати, очень франтовато одетый. Густые темно-рыжеватые волосы были разбросаны в живописном беспорядке, обрамляя неправильное, грубоватое, но интересное лицо.

— Долгонько почивать изволили, — неожиданно заговорил юноша, обращаясь к Шуре. — Впрочем, позвольте представиться — Михаил Алексеевич Семенов, полу русский, полу итальянец. Профессия еще точно не выяснена, пока являюсь исключенным за тихое учение и громкое поведение гимназистом. Одначе, не унываю и всячески прошу делать то же дорогую мою мамушечку, то есть не печалиться на этот счет. Ведь бывают же случаи, что и изгнанные гимназисты становятся не только большими артистами, но и великими людьми… А теперь протяните мне вашу благородную руку, чтобы я помог вам снизойти с ваших высот.

Шура совсем иначе представляла себе ночью невидимого Мишеля — гораздо менее симпатичным, чем он казался ей сейчас. Юноша, со вздернутым носом и кудластой рыжей шевелюрой, положительно внушал ей доверие и ей показалась как-то странным, что это именно он, а никто другой, высказывал вслух далеко несимпатичные мысли прошлой ночью. Правда, и самой Шуре так хотелось нынче верить в людей!

Уже одно это светлое осеннее утро располагало к доверию и искренности… За окном быстро мчавшегося поезда радостно мелькали прелести первых дней бабьего лета. Пестрая листва осенних деревьев говорила о каком-то нарядном красивом празднике. Сентябрьское солнце, собравшись с последними силами, особенно ярко и энергично дарило свои ласки природе, прощаясь с нею перед предстоящими скучными месяцами дождей и слякоти, снега и метелей.

Не мудрено поэтому, что впечатлительная Шура почувствовала в себе бодрящую радость в связи с чудной погодой. К тому же нынешнее утро было первым утром её самостоятельной жизни. А она так долго мечтала о ней и так много ждала от неё.

Девушка очень охотно приняла помощь Мишеля и спрыгнула, опираясь на его руки, вниз.

Немая Стелла радостно приняла ее в свои объятия и тотчас же всецело завладела ею. Снова появилась записная книжка, и маленькая красавица начала писать в ней с лихорадочной поспешностью.

«Как вы спали сегодня? Конечно, отлично, потому что вы свежи нынче, как весенняя роза. А я так рада видеть вас! Надеюсь, мы не потеряем друг друга? Вы обязательно должны записать мне ваш адрес и, конечно, придти на мой первый вечер гастролей. О, непременно! Я вам пришлю билет. Ведь вы приедете, да?»

Шура не могла обещать, не зная, как сложатся обстоятельства, и в нерешительности молчала. Стелла страшно заволновалась, и её худенькая ручка нервно застучала карандашом по тетрадке, а красивое личико исказилось в недовольную, капризную, нетерпеливую гримасу.

— М-м-ы-м-м-ы-м-м-ы! — неприятно замычала немая красавица, явно выказывая признаки раздражения…

— Пожалуйста, обещайте ей исполнить её просьбу, — с заискивающею улыбкой обратилась Франческа Павловна шепотом к Шуре. — Стелла упряма. И раз она вберет что либо в голову, то… вы понимаете — ее не следует раздражать…

— Что и говорить — ослиный характерец, — вставил свое слово Мишель, насмешливо взглянув на юную знаменитость.

— Я не думаю отказываться, я приду непременно, — сконфуженно пролепетала растерянная Шура и тут же усиленно закивала по адресу Стеллы головой.

«Ну, да, я буду, я приду, конечно же, конечно!» писала она через минуту в записной книжке немой.

Лицо Стеллы Браковецкой стало опять спокойно-прелестным.

«О, вы — гений великодушия, вы — добрая фея, и я уже успела полюбить вас, как родную сестру», писала она в то время, как Шура, не отрывая глаз, следила за её рукою и боясь снова вызвать в ней припадок раздражения.

Несомненно, эта девочка была больна неизлечимо. Теперь, при свете утреннего солнца, особенно резко бросилась худоба и воздушность её изящной фигурки и прозрачная перламутровая бледность худенького лица, на котором то и дело вспыхивали багровые пятна нервного румянца.

А васильковые глаза видели так глубоко, что взгляд их казался взглядом откуда-то, из далекого, совсем иного мира.

«Да неужели же эта несчастная больная Стелла гибнет из-за того только, что должна своей непосильной работой содержать господ Семеновых, — эти отставную итальянскую диву и её беспутного сынка?» — вихрем пронеслась в голове Шуры, которой было до слез жаль её случайную молодую приятельницу.

Поезд замедлил ход, подходя к дебаркадеру Петроградского вокзала, и тотчас же поднялась обычная сутолока. Пассажиры высыпали в коридор вагона, протискиваясь к выходу, клича носильщиков, разыскивая свои вещи. Наконец, отделение, в котором ехала Шура, окунулась в полутьме вокзального навеса, и поезд остановился совсем.

Теперь Франческа Павловна и Мишель совсем уже не обращали внимания на их случайную попутчицу. Они минут за десять до приезда простились с Шурой, предварительно спросив и записав её адрес, вернее адрес её дяди-сенатора. Зато Стелла по-видимому, вся, находилась под впечатлением прощания с нею. Она стояла перед Шурой нарядная, эффектная и то же время забавная, с ее огромной, очень старившей ее шляпой и крупными серьгами в детских ушах и крепко пожимала ей руку. А васильковые глаза девочки горели, как две яркие звездочки, прося о чем-то.

«Ты видишь, — без слов, казалось, говорили они, — я одиночка и несчастна в своем одиночестве. И моя слава юной, знаменитой босоножки мне равно ничего не дает. Оттого я зла, капризна и несносна. Не осуждай же меня и полюби меня, если сможешь. А полюбив, не оставляй меня». Этот немой голос, эта призывная мольба дошла до сердца Шуры и нашла в нем отклик. Повинуясь какому-то непреодолимому порыву, девушка неожиданно обняла немую и поцеловала несколько раз в бледную прозрачную щеку. Потом она схватила свой дорожный чемодан и, не обращая внимания на кричавшего ей вслед Мишеля о том, что он донесет ее вещи до извозчика, стремительно выскочила из вагона.

ГЛАВА V

Неожиданная благодетельница. — Дядино семейство

Шура не оповестила Мальковских о дне своего приезда в Петроград, поэтому она и не была встречена никем на вокзале. И в первую минуту ей пришлось сильно раскаяться в том. Она совсем растерялась в непривычной обстановке. Кругом шумела, гудела и суетилась незнакомая, чужая ей толпа. Шуру толкали, оттирали назад, раз даже кто-то больно отдавил ей ногу. А довольно-таки тяжелый чемодан сильно оттягивал руки и замедлял ее движение. Звать носильщика Шура считала лишним. Из денег, данных отцом на дорогу, большую часть поглотил проездной билет. Осталось, правда, около двух десятков рублей, но предстояло купить необходимые книги и тетради для занятий на курсах.

И Шура, мысленно подсчитав в уме всю имевшуюся у неё наличную сумму, решила ни в коем случае не увеличивать расходов новыми тратами.

К довершению несчастья извозчик запросил до Сергиевской неслыханную плату. Настолько дорогую, что проходившая мимо со скромным узелком молодая девушка, одетая более чем просто, даже пристыдила его:

— Полно тебе дорожиться, старина! Креста у тебя на шее нет, что ли!? Обрадовался, что над барышней провинциалочкой покуражиться можешь. Эх, ты… А вы не сдавайтесь, барышня… Лучше в трамвай сядете… Хотите, я проведу вас до трамвая. Мне туда же, в ту же сторону ехать, только еще дальше вашего, на Выборгскую сторону. Вот и поедем вместе, ладно?

— Спасибо, — ответила обрадованная Шура, окинув благодарным взглядом свою благодетельницу.

Видя, что Щура совсем выбивается из сил, таща тяжелый чемодан, её случайная спутница энергичнейшим образом выхватила его из рук Струковой:

— Давайте, понесу. Ишь вы какая маленькая! А я, глядите, крепышка. Бог чем другим, а силой не обидел.

Действительно не обидел Господь силою эту некрасивою, коренастую, плечистую и грубоватую на вид девушку, но с добрыми глазами, добрыми и вдумчиво-внимательными.

— Ну, тогда хоть ваш-то узелок дайте мне, — взмолилась Шура, не смея слишком настойчиво протестовать в ответ своей энергичной спутнице.

— Ладно. Сделайте ваше одолжение, если есть охота. Мы в этом не препятствуем, — весело рассмеялась та, блеснув своими удивительно белыми и крупными зубами. — Только узелок больно неказистый. Ну, да чем богата — не взыщите. Не барышня я, даром что — курсистка завтрашняя. Батя то мой простой крестьянин, землепашец, только и всего.

— Курсистка? Вы тоже курсистка? — обрадовалась Шура, — а с каких курсов?

— Да, вот принята на педагогические, на самые разлюбимые мои, — снова широко улыбнулась девушка. — Ребяток впоследствии учить стану.

— Господи, вот неожиданность-то! Да ведь мы с вами коллеги, выходит, ведь и я тоже педагогичка, — совсем уже обрадовалась Шура.

— Расчудесное дело, если так. А только, думается мне, здесь не одни курсы педагогические. Ваши-то на какой улице?

Шура назвала улицу, где находились курсы.

— Вот то славно! — засмеялась собеседница. — Ведь и я туда же как раз принята. Ну, вот и ладно, будем коллегами, значит. Позвольте теперь отрекомендоваться: дочь орловского крестьянина Маша Весеньева, получила среднее образование по милости нашей доброй школьной учительницы, которой по гроб жизни за это благодарна буду. Вы подумайте, голубушка, как мне ее не благодарить-то: меня, дочку бедного крестьянина отличила, благодаря тому только, что училась лучше других в сельской школе; уговорила отца в Орел меня отправить, в гимназию; у своей родной тетки в доме поселила, в гимназию за меня платила, пока не освободили от оплаты вашу покорную слугу. А теперь вот до чего меня возвысила; на курсы педагогические, благодаря ее милости, зачислена.

И голос Маши Весеньевой дрогнул при этих словах, а ее энергичное лицо озарилось мягкой улыбкой.

«Какая славная девушка, — подумала Шура, — и как хорошо, что она будет со мной на одном курсе. На нее можно положиться, это сразу видно, — честный, порядочный человек».

С этими мыслями она, в сопровождении Маши Весеньевой дошла до трамвая. Незаметно среди болтовни пролетело время, и не успела вдоволь наговориться со своей спутницей Шура, как ей надо уже было выходить из вагона.

Девушки обменялись дружеским рукопожатием на прощание, уговорившись встретиться в первый же день на курсах.

Семейство Мальковских занимало бельэтаж роскошного дома на Сергиевской улице. Старик-швейцар с целыми рядами медалей и орденов на груди, очевидно бывший солдат, с удивлением покосился на Шуру, когда девушка заметно робко осведомилась, тут ли живет сенатор Мальковский.

Таких скромных посетительниц старому Сидору не приходилось еще пускать по своей блестящей парадной лестнице.

Он еще раз оглядел стоявшую перед ним молодую девушку, одетую в порыжевшее от времени старенькое осеннее пальто и такую же шляпу и со стареньким, весьма непрезентабельного вида, чемоданом в руках.

— Вы, что же, в услужение к господам Мальковским? — спросил Шуру швейцар.

— Нет, я жить буду здесь, в дядиной квартире, — отчетливо, несколько обиженным тоном, ответила девушка.

Тут уже настала очёредь смутиться старому Сидору. С далеко несвойственной его почтенному возрасту юркостью, он стремительно вскочил со своего места, (старик сидел до этой минуты на высоком табурете у дверей), рванулся к Шуре и стал в буквальном смысле слова вырывать у неё из рук чемодан.

— Уж, извините, ради Бога, барышня, сразу-то не признал в вас баринову сродственницу… Стар я стал больно, глаза, известное дело, плохо работают: уж вы не взыщите. Позвольте вам чемоданчик донести до дверей, а там Дашу ихнюю вызову, либо лакея, пущай возьмут вещи. Пожалуйте, вперед, барышня.

И он, суетясь и волнуясь, проводил Шуру по роскошной, устланной ковром, лестнице во второй этаж, где у раскрытой настежь двери их уже ждал высокий, представительного вида, лакей.

— Вот, Артемий, к их превосходительству барышня — племянница пожаловали, — сообщил последнему швейцар и передал лакею Шурины вещи.

— Как же-с, мы барышню Александру Ивановну давно дожидаем, — с приветливой улыбкой поклонился Шуре Артемий. — Господа в столовой, пожалуйте…

Уже за несколько комнат, Шура услышала веселые молодые голоса, доносившиеся из столовой. Еще несколько секунд и она, предшествуемая лакеем, очутилась на пороге большой несколько темноватой под дуб комнаты, посреди которой стоял накрытый стол. Мальковские сидели за завтраком. Их было здесь шесть человек, вся семья в сборе. Прежде всего, Шуре бросилось в глаза представительная сухощавая фигура главы семейства и её троюродного дяди Сергея Васильевича Мальковского, господина лет пятидесяти с небольшим. У него было совершенно гладко выбритое лицо и только маленькие седоватые баки обрамляли щеки. Большие серые глаза навыкате смотрели внимательно и серьезно, а полные губы улыбались добродушно. Его густые, совершенно почти седые, волосы были тщательно причесаны. Пенсне болталось на груди на тоненькой золотой цепочке.

— Совсем англичанин, — определила про себя дядю Шура и перевела взгляд на сидевшую против него женщину.

Она уже слышала, что дядя Сергей женился несколько лет тому назад вторым браком на еще молодой чрезвычайно симпатичной женщине и теперь с живейшем интересом уставилась на молодую особу, сидевшую на месте хозяйки дома.

Нина Александровна Мальковская принадлежала к тому типу людей, которых нельзя не заметить сразу, а, заметив, невозможно уже забыть. Стройная, черноглазая, черноволосая, причесанная строго-гладко на пробор, с красивыми чертами тонкого благородного лица, с грустно-задумчивым взглядом и рассеянной улыбкой, она была удивительно привлекательна и мила. Строго выдержанный костюм из гладкого темного сукна делал ее похожей на молодую девушку, и она казалась старшей сестрой сидевших здесь же трех своих падчериц, несмотря на то, что могла бы быть матерью двум младшим из них.

Эти две младшие — Кара (Конкордия) и Женя, пятнадцати и шестнадцати лет, так и впились любопытным взглядом в Шуру, едва она появилась на пороге. Это были некрасивые живые девочки. Тут же за столом, визави их, сидела, старшая сестра, о которой Шура знала из писем дяди к отцу, как о будущей знаменитости, так как у Лиды Мальковской был хороший голос, и она усиленно занималась пением. Эго был вылитый портрет старика Мальковского: то же длинное, английского типа лицо, те же серые холодные выпуклые глаза и даже те же губы, с немного иронической улыбкой. Прелесть женственности и мягкости совершенно отсутствовала в этом юном лице. За то что-то безвольное и бесхарактерное читалось в лице сидевшего подле сестры семнадцатилетнего лицеиста, избалованного, изнеженного юноши, розового и упитанного, как племенной теленок.

«Это Мамочка — баловень семьи», промелькнуло в голове Шуры при взгляде на двоюродного брата, о котором она уже не мало слышала от своих родителей.

Мамочка или Матвей Сергеевич Мальковский очень походил лицом и манерами на свою покойную мать, первую жену дяди Сергея, и не мудрено поэтому, что сестры Мамочки, хорошо помнившие покойницу и горячо любившие ее, перенесли теперь эту любовь на брата, отразившего черты покойной.

Мамочке все спускалось, прощалось, благодаря этой любви. То был маленький божок семьи, избалованный всеми её остальными членами.

И единственный, кто еще не совсем превозносил Мамочку и этим не портил его в конец, это был сам Мальковский, старавшийся, так или иначе, действовать на юношу.

Присутствовал здесь за столом и шестой человек — молодая, бесцветная на первый взгляд и молчаливая, особа, разливавшая после завтрака кофе из серебряного кофейника.

Шуре Струковой эта молодая особа была совсем незнакома. Впрочем ей и некогда было делать догадки на этот счет.

При появлении вновь прибывшей на пороге столовой, дядя Сергей отложил в сторону газету, которую читал до той минуты, и с протянутой рукой пошел Шуре на встречу.

— Здравствуй, Сашенька, — произнес он членораздельно, ясно и громко, тем голосом, каким обыкновенно лекторы читают свои лекции и ораторы говорят на собраниях. — Добро пожаловать! Мы давно поджидаем тебя. Вчера твои родители прислали нам письмо на счет дня твоего приезда, но, к сожалению, мы его получили только сейчас, так что не было никакой возможности встретить тебя на вокзале. Ну, да, раз добралась до нас без посторонней помощи — очень рад. Доказывает только твою находчивость… Познакомься же со всеми моими, девочка, позавтракай и затем кузины отведут тебя в свою комнату. Ты будешь жить с Катей и Женей.