Песок

Гамид весело рассмеялся:

— Я почту это за честь. Я тронут вашей снисходительностью, вашей добротой ко мне.

Наступили короткие южные сумерки.

Гамид продолжал говорить, расспрашивая о Сариа и Гассане, вспоминал Париж и Каир. Становилось темнее. Гамид задумался. Горящий конец его папиросы вспыхивал в темноте, освещая его лицо и линию шеи.

— О чем вы думаете, Каро? — прервал он молчание.

Первый раз за все время он назвал ее по имени.

Каро ответила с легким, нервным смехом:

— О вас.

Она остановилась, а затем продолжала другим тоном:

— Я думала о том, как живописен ваш костюм.

Появившийся бесшумно Гассан объявил, что обед подан. Он низко поклонился Гамиду, приложив руку ко лбу.

Каро казалось странным обедать наедине с Гамидом. К своему удивлению, она заметила, что он употреблял духи, сладкое благоухание которых доносилось до нее.

— Какие духи вы употребляете? — спросила она. — Мне очень нравится их запах.

— Это арабские духи со странным названием «Дивный час», — ответил Гамид.

В его голосе дрогнуло теплое чувство. Легкая краска залила лицо Каро.

— Красивое название, — сказала она рассеянно.

— Как хорошо прожить дивный час, воспоминание о котором навсегда останется в памяти, — тихо произнес Гамид.

— Где находится ваш лагерь? — спросила Каро.

— Вот там, вблизи гор, — указал он на восток.

— Но вы должны переплыть Нил! — воскликнула Каро удивленно.

— Что же вас удивляет? У меня есть фелука.

— О, я понимаю, — ответила Каро и заговорила о своей жизни на вилле, о золотых песках пустыни, о глубоком покое и одиночестве, которое подчас тяготило ее. — Я думаю, что женщине, принадлежащей к обществу и привыкшей к шумной жизни больших городов, не так легко отречься от своих обычных интересов, друзей и развлечений, — закончила она.

— Вы думаете, что для такой женщины было бы жертвой провести всю жизнь в пустыне? Вы считаете, что все эти обычные интересы, друзья и развлечения имели бы для нее такое значение, если бы она полюбила человека, с которым должна была бы остаться в пустыне?

Каро медлила ответом.

При новых чувствах, проснувшихся в ней, она не знала, что сказать.

— Так трудно ответить на такой вопрос, — произнесла она, наконец.

— Неужели? Мне это было бы нетрудно. Я пожертвовал бы всем, собственной жизнью, жизнью других, всеми моими интересами, всем, что заполняет мое существование, ради любимой женщины, ради ее любви ко мне.

Он говорил медленно, тихо и мягко, но в его словах, его голосе трепетала затаенная страсть, лишавшая Каро спокойной уверенности. Скрытая напряженность чувствовалась между ними, как бывает всегда, когда мужчина и женщина заговорят о любви.

Запах цветущих апельсиновых деревьев и роз вливался в комнату. Каро в первый раз поняла, какая сила страсти таится в Гамиде. Он был очень живописен в белом широком бурнусе, стройный, высокий и красивый. Они вышли в сад, и он остановился около апельсинового дерева, сорвав благоухающий листок.

Странным, задыхающимся голосом он спросил ее:

— Вы ждали, что я приеду?

К глубокому огорчению, Каро почувствовала снова, что невольно краснеет.

— Конечно, я думала, что вы приедете. Я очень рада видеть вас, — сказала она холодно, почти безразлично.

Гамид рассмеялся:

— Ваш тон противоречит вашим словам.

— Нет, нет, — пробормотала Каро с легким смущением. — Я действительно обрадовалась вам. Несмотря на очарование окружающего, я все же чувствовала себя одинокой, — оправилась от смущения Каро.

Гамид ничего не ответил.

Каро стояла около него так близко, что он слышал ее ровное дыхание. Ему стоило только протянуть руки, чтобы схватить ее в свои объятия. Она была здесь в его власти. Страсть туманила его мозг, опьяняла его, но он сдержался, принудив себя к спокойствию. Он знал, что еще не настало время, и со спокойствием и терпением истого фаталиста решил ждать.

Они медленно шли между кустами роз, из-за которых доносился плеск волн широкого Нила. Гамид заговорил о прогулках, которые они должны были предпринять вместе.

— Вы приедете осмотреть мой лагерь, не правда ли?

— Я бы очень хотела. Расскажите мне о нем.

— Я расскажу вам. У меня очень большая палатка с тремя входами. Она украшена коврами (подобных им вы не достанете ни за какую цену в Париже) и очень просто обставлена мягкими диванами с широкими подушками, с простотой, свойственной всем восточным жилищам в отличие от европейских домов.

— Я люблю Восток с его странным очарованием, таким непонятным для европейцев, но я мало знаю о его искусстве, чудесах, тайнах, скрытых в нем, — произнесла Каро задумчиво.

— Я люблю слушать ваш голос. Ваши слова — словно чистый ручеек, успокаивающий мои усталые мысли, — произнес Гамид внезапно. — Вы помните тот день, когда я сказал вам, что очарован вашим голосом, тот день в роще?..

— Помню, — нервно прервала его Каро и добавила: — Уже поздно. Мне пора вернуться домой.

Гамид ничего не сказал.

Он проводил ее до дверей, поцеловал ее руку и отправился разыскивать свою лошадь. Немного позже из своей комнаты Каро услыхала быстрый топот конских копыт. Она выглянула из окна и увидела удаляющегося всадника, прислушиваясь, пока топот копыт не замер в отдалении.

Теперь ее одиночество было прервано неожиданным образом.

Была ли она рада или недовольна? Она не знала сама. Гамид был очень привлекателен в одеянии шейха, но его присутствие странно действовало на Каро. В эту ночь первый раз за время их знакомства в ней проснулось критическое отношение к нему. Ей казалось, что он чем-то вызвал в ней раздражение, и она не могла определить, что именно в нем ей не нравилось, почти отталкивало.

На следующее утро явился Гамид в белом верховом костюме, ничем не напоминающем одеяния шейха.

— Поедем верхом, — весело предложил он Каро.

— Хорошо, — ответила она и начала торопить Сариа.

Каро выглядела очень юной в костюме для верховой езды. Она быстро подбежала к Гамиду и прыгнула в седло.

— Я очень люблю кататься верхом по пустыне, — сказала она, радостно вздохнув.

Они погнали лошадей. Гамид обогнал ее. У него была великолепная лошадь, чистейшей арабской крови. Гамид рассказал Каро, что она отличалась необыкновенной выносливостью и происходила из конюшен его отца, у которого были самые лучшие чистокровные лошади.

Воздух был такой прозрачный, что далекие стройные пальмы ясно выделялись на голубой лазури неба, сливавшегося с живописной далью пустыни. Враждебное чувство к Гамиду, испытанное Каро накануне, исчезло. Она наслаждалась прелестью утра, очарованием ранней прогулки. Гамид был очень весел.

— Ваш лагерь, вероятно, находится недалеко, если вы смогли приехать так рано сегодня утром? — неожиданно спросила Каро.

— Он находится недалеко, — ответил Гамид. — Но в пустыне расстояния кажутся такими обманчивыми.

Он не счел нужным объяснить ей, что провел ночь в деревне, у танцовщиц, что было известно лишь одному Гассану.

У развалин храма они позавтракали сушеными финиками и сандвичами и, выпив холодного черного кофе, закурили папиросы.

Гамид говорил о храме и объяснял ей иероглифы на плитах.

— Храм был посвящен богине света, — произнес он медленно.

Он подошел к Каро и опустился около нее на землю, опершись на локоть и глядя ей в лицо.

— А теперь он разрушается, превращаясь в развалины, — задумчиво сказала Каро.

Она смотрела на колонны, залитые ярким солнечным светом. Взгляд Гамида был устремлен на нее. Он любовался ее длинными ресницами, нежным ртом, мягкой линией лица и шеи.

Каро почувствовала его взор на себе, и ей казалось, что он ее гипнотизировал. Не поворачивая головы, она знала, что Гамид улыбается.

— О чем вы думаете? — произнес он совсем спокойно.

Она повернулась к нему, ничего не ответив.

Когда они поднялись и подошли к лошадям, он легко, без малейшего усилия, поднял ее и посадил на лошадь. Каро заметила, что его дыхание даже не участилось при этом.

Она рассмеялась и сказала:

— Вы очень сильны, ваша светлость.

Он тоже рассмеялся, и они отправились в обратный путь.

На следующий день он не явился, и Каро тщетно прождала его. Вечером она почувствовала себя одинокой, еще более одинокой, чем всегда, разочарованная тщетным ожиданием.

Гамид устроил праздник в своем лагере. Он привез танцовщиц, и они танцевали перед ним в багровом свете горящих костров, зажженных его слугами. Глядя на них, он думал о Каро, представляя ее себе в своей большой белой палатке, окруженной многочисленными темнолицыми, преданными ему арабами. Он радовался тому, что вернулся к дикой, вольной жизни, когда он мог поступать по своему желанию, освободившись от предрассудков и требований цивилизованного общества.

Под звуки барабанов и флейт, раскачиваясь в быстром ритме танца, плясали арабы, и высокие языки пламени подымались к звездному небу, рассыпаясь сверкающими искрами в черном мраке ночи.

ГЛАВА XXI

«Я должен уехать домой. Лучше уехать», — говорил себе Сфорцо и все-таки не уезжал из Каира, будучи уверен, что дома он будет так же одинок, как и здесь, в Каире, или где бы то ни было.

Единственным приятным сюрпризом за долгое время был для него приезд Барри Тэмпеста, Риты и Тима. Он увидел их с террасы отеля, когда подъехал автомобиль. Рита заметила его и помахала ему рукой.

Когда он сбежал с лестницы террасы им навстречу, Рита сразу заметила, что его тонкое лицо похудело еще больше и глаза, с темными тенями вокруг, казались печальными.

Она почти тотчас же спросила его:

— Где Каро Клэвленд? В своей комнате?

Все ее опасения и догадки сразу подтвердились, когда она услышала ответ и тон его голоса:

— Миссис Клэвленд уехала в пустыню две недели тому назад.

У Риты сорвалось легкое восклицание:

— Она уехала ненадолго? Я надеюсь, она скоро приедет? С кем она отправилась в путешествие? Очень жаль, что ее нет, тем более что мы привезли ей печальное известие.

Барри, отдав все нужные распоряжения в отеле, подошел к ним с Тимом. Он поздоровался с Сфорцо весело и радостно, словно расстался с ним недавно, хотя не виделся с ним более десяти лет.

— Очень рад видеть вас! Где Эссекс? Уехал в лагерь? Рита говорит, что миссис Клэвленд уехала в пустыню? Куда? Далеко?

— Я не знаю ничего определенного, — ответил Сфорцо. — Управляющий гостиницей, наверное, знает что-нибудь о ее местопребывании.

— С кем она уехала?

— Кажется, миссис Клэвленд уехала со своей горничной.

Барри свистнул:

— Вы хотите сказать, что она уехала одна?

Сфорцо ответил сухо:

— Кажется, да.

— Черт возьми! — воскликнул Барри удивленно.

Вскоре на террасе снова появились Рита, которая успела переодеться, и Тим в белом фланелевом костюме.

Сфорцо невольно подумал: «Я скоро узнаю».

Вместо этого он услышал, как Барри спрашивал Риту, заказать ли ей кофе или чай, а Тима — хочет ли он пива.

Рита, заметив тревожное выражение его глаз, сказала серьезно: