Незамеченное поколение

Когда вторая мировая война началась, солидаристы заявили о своем полном нейтралитете:

«В европейской военной схватке ни одна из воюющих сторон не показала себя еще искренним другом и деятельным союзником русского народа и подлинных национальных российских интересов.

Мы, зарубежники, честно и лойяльно выполним свой долг перед странами нас приютившими. Но душой и всеми помыслами своими мы пока будем придерживаться строгого и бескомпромиссного нейтралитета, ибо борьба идет еще не за Россию».[9]

Фашистский характер довоенного солидаризма ни у кого в эмиграции не вызывал сомнений.

Когда в январе 1939 г. в Харбине состоялся 4-й съезд Всероссийской фашистской партии, имя проф. Байдалакова стояло в списке членов «почетного президиума» рядом с именами Мицуру Тоиями, капитана Онозаки, Юлиуса Штрейхера, маркиза Паулучи, Рафаэля Дуйоса, Карлоса Риберы, атамана Семенова, ген. В. Кислицына, ген. Туркула и др.

Генеральный представитель НТСНП в «Маньчжурской империи» К. Алексеев выступил на открытии съезда с приветствием от имени своей организации.

Со своей стороны председатель съезда К. Б. Родзаевский обратился к Байдалакову со следующим письмом:

«Глубокоуважаемый Виктор Михайлович, 4-й съезд Российских фашистов имеет честь приветствовать в Вашем лице Российский Национал-Трудовой союз нового поколения, как молодую русскую силу национальной революции и грядущего национального созидания. Съезд отметил единство мировоззрения НТСНП и РФС, единообразную формулировку нашей идеологии (Бог, Нация, Труд у РФС и идеализм, национализм и солидаризм — у НТСНП), сходство наших программ (Единая Трудовая организация нации, называемая нами Российским корпоративным строем) и поручил избранному им центральному руководству продолжать работу по сближению на путях Национальной Революции в будущей России.

Не откажите передать Российский фашистский привет всем новопоколенцам. Да воскреснет Россия, да погибнут наши имена — так говорили на фашистском съезде, повторяя один из прекрасных лозунгов НТСНП. Слава России».

Солидаризм есть фашизм. Так думали до войны и сами солидаристы, их друзья и их противники. И все-таки это утверждение, несомненно правильное, не дает верного представления о солидаризме, так как, подобно младороссам, солидаристы связывали с идеалом фашистского тоталитарного государства совсем другие понятия, чем люди демократических взглядов, привыкшие считать черный или коричневый тоталитаризм разновидностью того же зла, что и тоталитаризм красный. Солидаристы же каким-то образом, таинственным для человека демократического лагеря, видели в тоталитаризме не более, не менее как применение к социальной жизни начал абсолютной евангельской морали. Множество текстов убеждает, что именно в этом состояла одна из главных идей, вдохновлявших НТС.

М. Георгиевский говорит в одной из своих статей:[10]

«Борьба за существование есть принцип животного мира. Человеческое общество есть проявление начала, тому противоборствующего — солидарности. Им вызваны к жизни поселения и государства. Национальное единство — результат его действия. Ненависть — не закон человеческой жизни и истории. За это говорит прогресс человеческого общежития, морали и культуры.

Долгий путь от варвара, с его «око за око» до закона евангельской любви — тому подтверждение».

Б. Ч. говорит еще определеннее:[11])

«…философская подкладка солидаризма, как такового, во многом является общечеловеческой, оформленной, правильным пониманием христианства».

Убежден в этом и Н. Цицерошин:[12])

«Что же в самом деле мы обещаем и понесем России? Политическое освобождение, свободу совести, социальную справедливость, хозяйственную свободу, уважение к человеку и подлинную, а не «сталинскую» об этом человеке заботу — (см. Программные положения Союза) — что же это такое, как не все великие, вековые идеи европейского гуманизма, плод христианского сознания. Вместо классовой борьбы и ненависти — классовое примирение на почве солидарности, вместо диамата — главенство духовного начала, и вместо бюрократии Госплана — широкое поле для личной инициативы в рамках общенациональных интересов. И при этом поступательном движении к высотам духа есть ли место другой морали кроме христианской».

Если не считать беглых упоминаний имен Достоевского и Леонтьева, солидаристы вели свою родословную не от какого-либо определенного течения русской мысли 19-го века, а от всего русского прошлого, выросшего «из религиозных корней Православия, с его жизнью сердца, чувством совести, милосердия, братства, жертвенности, служения, терпения, верности»[13]).

«Найти нашу российскую правду, — писал Байдалаков[14]), — мы можем только в глубине нашего национального самосознания. Найдя же, — отделить ее от временных отживших форм и перелить в формы сегодняшнего дня. Для нас она — в извечном устремлении нашего народа к Божией и социальной правде на земле. Нынешнее и грядущее оформление национальной идеи — Национально-Трудовая Россия».

Такой же верой в связанность солидаризма с заветами «Русской правды» проникнута и статья В. Песец «К новой России»[15]), продолжающая славянофильскую идеализацию Древней Руси, как прообраза христианского социально-нравственного строя жизни.

«Мы не выдумали этого учения. Мы взяли его из быта русской страны… первые заветы солидаризма и жизнь по ним создались сами собой еще в Киевской Руси. И первое их оформление имело место в «Русской правде» Ярослава Мудрого. Этими заветами создался и на них жил весь быт, строй и уклад России до послепетровских времен».

Переходя к советской действительности, В. Песец говорит:

«Ставшая за 19 век казенной, вера православная обрела Апостольскую чистоту и силу. В катакомбах, овинах, с дорожным посохом в руках и антиминсом за плечами, в концлагерях и священномученической кончине ушла в толщу народную, как некий новый Китеж, Святая Церковь Российская.

Возродился в толще, у лучших, исторический дух национализма, — повинность служения земле Русской.

Этому народу и с этим народом хотим мы создать Новый Русский строй. Он будет выстроен на заветах «Русской правды» — Правды Божией».

В связи с этим пониманием солидаризма, как «социального раскрытия христианства», доктринеры НТС учат, что солидаризм не может осуществляться насильственно:

«…великим синтезом современного кризиса будет построение общества на началах социальной морали.

…Он свяжет человека с человеком не силою внешнего принуждения, а сознанием солидарности».[16]

О том же говорит Байдалаков:.[17]

«…человеку никогда нельзя приказать или самыми страшными пытками заставить его быть послушным автоматом и праведником по предписанному рецепту. Но он сам может стать героическим борцом и самоотверженным подвижником высшей правды, если будут пробуждены в нем светлые порывы, если будет возбуждена в нем потребность служения и высшего творчества, когда будет оказана ему помощь в его борьбе со зверем в себе, когда будет дана поддержка Человеку в человеке».

Та же мысль об укреплении доброго начала в человеке у Георгиевского[18]).

«Наш Новый Завет, наш путь — освободить в мир дорогу лучшим стихиям человеческого сердца — любви и неискоренимому чувству общей солидарности. Освободить их и укрепить. Воспитать их и сделать основой социальной жизни. Наш боевой клич — солидаризм».

Некоторые высказывания солидаристов создают даже смущающее впечатление, что им солидаризм представлялся чуть ли не дальнейшим по сравнению с христианством этапом морального прогресса человечества.

«Как когда-то, 1900 лет тому назад, найдены были истинные основания человеческой морали, так в наше время ищет человечество новых форм общежития. Их можно установить лишь раскрытием социальных свойств человеческой души, «существа общественного»[19]).

Б. Ч. развивает эту мысль более подробно в статье «К национально-трудовому солидаризму»[20]).

«Наша точка зрения вытекает из утверждения, что первопричиной к зарождению общества явилось чувство солидаризма, которое является природным инстинктом — идеей, вложенной Богом в сознание человека. Солидаризм это основа стремления человека к человеку для момента взаимного творчества.

Первый этап солидаризма создал общество и наметил пути для его развития. Оформились семья, род, племя. Были для дальнейшего развития заложены скрепляющие основы: язык, духовные и экономические интересы, право, обычаи и т. п.

Античный мир можно считать вторым этапом солидаризма. Он окончательно оформил понятие о государстве, оформляет право, дает пути для философии и этики, дает новое слагаемое в виде понятия национализма.

Третий этап — это приход христианства. Оно коренным образом меняет народный быт. Уничтожает рабство, дает солидаризму духовное освещение в виде окончательного оформления слагаемых: идеализма, морали, национализма и социальной справедливости.

…Наше поколение стоит перед четвертым этапом — этапом проведения в жизнь, как мировоззрения и системы, национально-трудового солидаризма. Эта задача является нашей обязанностью в отношении к России и нашей исторической миссией».

Понимание чувства солидарности как природного заложенного в человеке инстинкта занимает важное место и в построениях Георгиевского:

«Как законом мировых космических явлений является закон всемирного тяготения, как вся система мироздания держится законом взаимного притяжения, так законом явлений человеческого мира является влечение и тяготение людей друг к другу, так вся система общественной и социальной жизни объясняется законом социального притяжения, инстинктом солидарности.

…Можно, унижая человека, ставить его в общий ряд развития всего животного мира. Но высоко развитый инстинкт солидарности кладет резкую грань между ним и всеми остальными животными.

Даже у последних, как только показываются первые слабые проблески этого инстинкта, мы присутствуем при необычайных проявлениях его последствий. Таково строительство и общественная жизнь пчел, муравьев, бобров.

…Новая социально-образующая идея должна еще быть найдена и высказана, но не выдумана.

Она должна организовать потребности живого человека и отвечать современным вопросам и поискам социальной правды, примирения интересов общества и личности, настоящего и будущего.

Этим потребностям отвечает, эти конфликты разрешает только один лозунг: «солидарность».

Вот слово, которое сейчас носится в воздухе и просится само на язык. Ему предстоит еще вылиться в учение, теорию. Ибо — запомним — в основе каждого социального строя лежит своя теория и своя философия.

Эти элементы нового учения солидаризма могут сейчас уже быть намечены:

1) В основу социальной перестройки будущего должно быть положено органическое начало.

2) Счастье и мир человечества могут быть достигнуты лишь правильным распределением культурно-национальных миров, его составляющих — органических государств».[21]

Органический, органическое государство, органические формы, нация, национализм — излюбленные термины теоретиков НТС. Без оглядки поверив во благо всего органического, они не замечали, что какого бы совершенства ни достигали семейные и социальные добродетели в органически функционирующих государствах, эти государства всегда будут ближе к расизму, чем к христианскому братству, объединяющему всех людей в мистической надмирной республике. Тут крылась главная опасность, подстерегавшая солидаризм, как, впрочем, и все другие идеологии, связанные со славянофильством. Это была опасность такого же превращения, какое случилось с самим немецким романтизмом, у которого славянофилы научились русскому мессианизму. Поэтизация прошлого привела романтиков к органическому идеалу, постепенно заслонившему первоначальное пылкое утверждение индивидуализма. Так же как солидаристам, органическое общество представилось романтикам символом гармонического сочетания жизни целого и личности. Так было в теории, в действительности же органические учения оказались чрезвычайно благоприятной почвой для реакции и равновесие было нарушено в пользу коллективного полюса. Началось с фольклора, кончилось нацизмом. «Что листья без дерева? — поучал Геббельс. — Ничто. В органической жизни значение имеет только дерево».

Проф. H. Н. Алексеев в своей книге «Теория государства», соглашаясь, что человеческие общества произошли в результате действия тех же биологических сил, которые создали и общества муравьев, пчел и термитов, указывал на невозможность точно определить различие между обществом и организмом. И, в самом деле, хотя стремление к индивидуализации проникает весь органический мир, оно не осуществляется полностью даже в человеке, и никто не может с уверенностью сказать един или множествен живой организм и где начинается и где кончается индивидуальность. В этом смысле человека можно рассматривать одновременно и как «общество» клеток, составляющих его тело, и как «клеточку» более высокого организма — общества.

При такой неопределенности, опасности ложных выводов можно избегнуть только признав, что человеческое общество является чем-то большим, чем органический процесс. «Сверхорганическая струя общественной жизни — утверждал проф. Алексеев — обуславливается тем, что человек есть не только биологический организм, но и личность».

Неясность высказываний солидаристов оставляет смущающее впечатление, что именно абсолютность личности они недостаточно чувствовали. Приведу несколько образцов: «неразрывность личности и государства», люди в нации составляют «один высший организм», «живой человек — атом социальной ткани» и т. д. Правда, в других статьях допускалось, что «каждый человек есть автономная частица мироздания» и личность имеет все-таки «самодовлеющую» ценность, но в этих вялых оговорках не найти и следа энтузиазма, с каким солидаристы утверждали, что «человеческое общество живет и развивается лишь в органических формах нации» или, как А. Зекрач писал в № 94 «За Родину»: «нация есть единственное выявление жизни живого человека и человечества в пространстве и во времени».

Любовь к родине, уже в древнем мире получившая возвышенный характер, под влиянием христианства вырастает в избранных душах в чувство близкое к мистической любви. Но это чувство имеет мало общего с национализмом, порождаемым необходимостью для клана или нации бороться не только с природой, но и с другими кланами и нациями. Допуская ненависть к иноплеменникам, ненависть к врагам и соединенная с волей к борьбе, самозащите, завоеванию, убийству и господству, естественная солидарность сородичей является, конечно, чем-то совсем иным, чем христианское чувство родства со всеми душами, чувство, зовущее человека выйти за пределы природной групповой сплоченности и открыться в любви ко всему человечеству, ко всему живому, ко всему миру.

Поэтому, не совсем понятным представляется, откуда бралась у солидаристов несомненная уверенность, что социальное давление, заставляющее людей служить обществу (проявление той же, в сущности силы, которая прикрепляет муравья к муравейнику и скрепляет клеточки организма) — и есть христианская любовь. Неустранимой противоположности христианства социологическому натурализму они не видели или не хотели видеть, так же как они не видели, что, когда исторические и социальные ценности ставятся выше человека, патриотизм неизбежно вырождается в национализм, вдохновляемый не столько любовью к своему народу, сколь духом шовинизма и человеконенавистничества. Из русских религиозных мыслителей с наибольшей силой говорил об этом Бердяев. «Национализм, — утверждал он, — есть измена и предательство в отношении к глубине человека, есть страшный грех в отношении к образу Божию в человеке. Тот, кто не видит брата в человеке другой национальности, кто, например, отказывается видеть брата в еврее, тот не только не христианин, но и теряет свою собственную человечность, свою человеческую глубину».

Подобные мысли вряд ли приходили в голову идеологам НТС. Уже одно допускаемое ими предположение, что личность может быть частью какого-то высшего органического целого, показывает, что они в действительности не знали ни евангельского утверждения абсолютной, несоизмеримой ни с чем ценности человеческой личности, ни выросшего из этого утверждения демократического идеала равенства и неотъемлемости прав, человеческого достоинства, свободы и братства. Этим незнанием и объясняется, я думаю, почему «нацмальчики» так долго могли верить оптическому обману, что в фашистском тоталитарном государстве осуществляется солидаризм, который ведь был для них выражением христианской морали.

В основных линиях доктрина солидаризма развивалась параллельно доктрине младороссов. Тот же идеал корпоративного тоталитарного государства, понимаемого как государство христианское, воплощающее заветы «Русской правды». Такое же утверждение первенства духа над материей, такое же отталкивание от «демолиберализма» и одинаковая опасная неясность в определении личности и общества («С точки зрения солидаризма личность свободна и самостоятельна в своем творчестве, при признании блага личности функциональным к благу общества».[22] И по духу и по тону многие высказывания солидаристов и младороссов чрезвычайно похожи друг на друга и выражены при помощи совершенно одинаковой терминологии. Тем не менее, несмотря на несомненную идейную близость, солидаристы относились к младороссам чрезвычайно враждебно. Дело здесь было не в разном подходе к вопросу о форме правления. (В то время, как младороссы считали, что «нельзя, нелепо и бесполезно строить национальную идею вне монархии и вне династии», солидаристы были сторонниками диктатуры).

По-настоящему Два родственных по духу и по идеям движения были разделены не этим, а ненавистным солидаристам национал-большевизмом младороссов и, при одинаковой ставке на Национальную революцию, разным представлением о путях борьбы за эту революцию.

На вопрос, каков основный принцип младоросской тактики, «Бодрость» отвечала: «Цель не оправдывает средств».

На собрании 1-го района Младоросской партии во Франции, в марте 1938 г., были оглашены следующие тезисы:

«Основным оружием своей революционной борьбы младороссы всегда почитали пропаганду, ибо борьба в плоскости идей, по их убеждению, всегда должна предшествовать конечной физической борьбе и физическая победа немыслима там, где идейная победа не обеспечена. Эти точки зрения были непонятны эмигрантским группам, проповедовавшим революционную борьбу романтического типа, — борьбу конспиративную и террористическую, свойственную некоторым революционным организациям старого мира и всегда представлявшуюся младороссам наивной, нецелесообразной и аморальной».

Младоросская печать подчеркивала так же, что «младоросская партия всегда категорически протестовала против всякой интервенции или вмешательства иностранных сил во внутренние дела России».

Солидаристы тоже главное значение придавали идейной борьбе.

«Против идеи можно бороться только более сильной идеей»[23]).

«Недостаточно ненавидеть и отрицать большевиков. Надо противопоставить им нечто, столь же определенное. Доктрине — доктрину, идее — идею, организации — организацию»[24]).

«Борьба за Россию выливается в наше время, по существу, — в борьбу за душу русского народа. Главным и основным оружием является в ней — новая, зажигающая идея справедливого и праведного устроения жизни на нашей земле. Бороться за душу народа — это своими делами, подвигами и всей своей жизнью представить, утвердить, дать почувствовать эту идею и увлечь ею души подсоветских людей»[25]).

Но ставя так же, как младороссы, на первое место пропаганду идей, солидаристы, в отличие от младороссов, верили в необходимость и возможность конспиративной и террористической борьбы, и свой союз рассматривали как организацию не общественную, а боевую.

«Каждый должен помнить, что мы не общественники, а революционеры… Серьезному общественнику мы противопоставляем дерзкого революционера-боевика»[26]).

В 1933 г. № 14-й «За Россию» вышел с аншлагом: «В борьбе с большевиками цель оправдывает средства».

Именно этим разным выбором в вопросе о средствах и путях борьбы объяснялась вражда солидаристов ко «второй советской партии», обвиняемой ими в большевизанстве и «приятии Октября».

В № 40-м «За новую Россию» помещен любопытный отчет о докладе, прочитанном Р. Петровичем на открытом собрании Парижского отделения НСНП в июне 1935 г.

«Р. Петрович остановился подробно на последнем, четвертом периоде большевистской работы. Комсомольцы от эмиграции. Внешные атрибуты захватили их внимание: синие рубашки, стяги, присяга, а внутри, с неизбежной последовательностью был проведен отказ от методов борьбы с большевизмом революционным путем, самым верным и страшным большевикам.

Это осуществлено в Союзе младороссов. Действий тельно, если внимательно рассмотреть всю их короткую историю, то невольно бросается в глаза вся порочность и вздорность выбранного ими пути. Все факты, все зигзаги младоросской генеральной линии свидетельствуют о проведении в жизнь определенного плана.

1. Проводится мысль, что красная армия есть национальная Русская армия…

2. Заказ социалистического строительства преподносится так, как некое народное строительство, пробуждение масс русского народа, работающего на себя.

3. Утверждается постепенная национализация советской власти… и т. д.».

В большевизанстве и провокации солидаристы обвиняли не только младороссов, но и все пореволюционные течения, жалуясь на слишком добродушное отношение эмиграции к этим течениям:

«Давно это было… в дни тяжелых разочарований… Развлекались всякого рода евразийцами, младороссами и прочими строителями «новых градов» на фундаменте большевистской провокации, чванства и халтуры»[27]).

Особенно почему-то не взлюбили солидаристы «Новый град» и его главных участников — И. Бунакова-Фондаминского, Ф. Степуна и Г. Федотова, «бывшего социал-демократа, а ныне профессора учения об отцах церкви».

«Новоградцы пытаются строить свой, по их утверждениям, христианский «Новый град», предварительно признавая врагов Христа… И евразийцы, и утвержденцы, и новоградцы и национал-большевики всех направлений, до монархического включительно, признав в коммунистической власти для себя хоть одно какое-либо положительное начало, роковым образом уже не могли удержаться и пошли по тому же пути дальше — до потери собственного лица и превращения в зарубежный подголосок сталинской деспотии»[28]).

Позднее, в 1938 г., Вергун с удовлетворением отмечает: «каждое поползновение большевиков, какой бы овечьей шкурой оно ни прикрывалось, всегда вызывало в общей массе эмиграции единодушную моральную реакцию. Эмиграция изжила не только явное капитулянтство, но не поддалась и на половинчатые ереси и уклоны, густо рассыпанные в евразийстве, «бердяевщине», «Новом граде» и т. п. бесхребетных «искательских» идеологиях»[29]).

Обвинения друг друга в большевизме были в то время очень в ходу в эмиграции. Не избежал их и сам Национально-Трудовой Союз нового поколения.

В прокламации «Российского имперского союза» от марта 1938 г. говорилось:

«20 лет вас обманывали. От вашего имени выступают профессиональные обманщики, променявшие свет православия на око Иеговы, Соломонов храм и шестиконечную звезду, служащие не России и не вам, а только — царству Астреи, идеалу международного масонства, Евразийцы, непредрешенцы, рдовцы, второсоветчики, новопоколенцы, оборонцы, возвращенцы, имковцы и прочая, и прочая — руководимы невидимой для них силой масонских лож, вдохновляемых скрытым в тени иудейством.

В России за 20 лет, под покровительством «Последних новостей», «Возрождения», московской «Правды» и «Известий», евреи колонизировали лучшие земли Юга России, Крыма, Биробиджана и Белоруссии, отобрав эти земли у Русских и сослав их в Сибирь, на Беломорстрой, БАМ и Соловки».

В свою очередь постановлением четвертого съезда Всероссийской фашистской партии в Харбине, в январе 1939 года, Имперский союз был объявлен «органом НКВД».

Младороссы и солидаристы, считая все прежние политические схемы устарелыми, искали для выражения своего понимания происходящей в мире революции соответствующую новую схему и еще не имели для своей «идеи» окончательного догматического описания.

В 1940 году, через десять лет после возникновения «Союза нового поколения» М. Георгиевский писал:

«Марксистскому социализму мы противопоставляем наш солидаризм. Он еще не учение, не теория. Мы еще не даем его социально-политических формулировок. Он — принцип жизни, личной и общественной. Мы не столько его обосновываем, сколько ощущаем его действие в себе и вокруг себя».[30]

У младороссов также еще не было установленного канона. К. Елита-Вильчковский свою чрезвычайно интересную работу «Время революционеров» заканчивает словами:

«Тут опять мы подходим к старому младоросскому тезису: оружие революционера — идея. Мир преображается революционной идеей, потому что она преображает людей и тем самым предрешает изменение жизненных форм и человеческих взаимоотношений.

Революционная идея не программа и не лозунг… Революционные лозунги могут быть хлесткими, революционная программа соблазнительной, революционная доктрина премудрой и сложной, революционная философия — тончайше разработанной. Но революционной идее все эти свойства не нужны. Революционная идея живет в другой плоскости. Она не обращается ни к интересам, ни к страстям, она не утилитарна и не рационалистична. Она всегда проста. По существу этического или: религиозного порядка, она не нуждается в доказательствах и воспринимается не столько разумом, сколько сердцем. Ее легко понять и не легко формулировать. Всякая формулировка оказывается неполной и приблизительной. Сведенная к нескольким тезисам, она тускнеет на бумаге, и идеи, динамическая сила которых была когда-то огромна, кажутся часто бедными, если, пренебрегая их выражением в жизни, мы стремимся понять их на основе кратких формул.

Революционная идея есть выражение правды, по-новому воспринятой. Она касается всегда не второстепенного, а основного. Следствие переоценки ценностей, она несет новый подход к миру, новое толкование жизни и человеческого назначения…».[31]

Это определение, данное Елита-Вильчковским, внимательно продуманное и очень верное, представляется мне одним из лучших в русской публицистике. Настоящая, искренне принятая идея всегда таинственно проста. Тем не менее, вследствие ее трансцендентности интеллектуальному плану, ее трудно высказать.

Эта несоизмеримость между сущностью идеи и понятиями, при помощи которых ее пытаются определить, часто ведет к трагической путанице. Особенно молодежь в том возрасте, когда душа человека наиболее раскрыта призыву героизма, легко принимает за выражение вдохновляющей ее идеи правды и добра учения, подчас несовместимые с этой идеей. Нет такой, даже самой чудовищной и человеконенавистнической доктрины, которая не могла бы увлечь самых чистых и лучших молодых людей, из породы героев Достоевского, «требующих скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью».

Но и в тех случаях, когда между идеей и учением нет прямого противоречия, почти всегда остается качественное несоответствие. Так, при чтении «Исторических писем» Лаврова трудно понять, каким образом эта скудная публицистика расцветала в сердцах русской студенческой молодежи вдохновением жертвенного героизма, сравнимого только с подвижничеством христианских святых.

Еще разительнее диспропорция между идеей и ее выражением у младороссов и солидаристов. Просматривая теперь их старые программы, мы только смутно можем почувствовать, чем было их «учение» для тех, кто в него верил и им жил. Сторонний наблюдатель, особенно если это человек из левого лагеря, незнакомый с чувствами, из которых выросли идеологии младороссов и солидаристов, прежде всего увидит в них элементы, заимствованные в готовом виде у фашизма, и скажет, что это были два разных варианта русского тоталитаризма. Формально он будет прав. Об одном он только забывает: для него фашизм — это уничтожение всех свобод, концлагеря, ничем неограниченная власть администрации; младороссу же или солидаристу представлялось, что трудовое тоталитарное государство принесет освобождение от коммунистического рабства и более справедливый, свободный и человечный социальный строй, основанный на христианстве и «Русской правде». Эта вера, соединенная с чувством почти мистической любви к России, — «без России нельзя», — и составляла «идею» младороссов и солидаристов, расходившихся только в вопросе о том, как бороться за эту идею, но одинаково готовых в борьбе за нее отдать свою жизнь.

Я уже говорил, что если бы «неисправимый социалист» Коля Красоткин жил во время гражданской войны, он обязательно пошел бы в Добровольческую армию. В эмиграции же он стал бы национал-максималистом, младороссом или солидаристом и верил бы теперь в добро всего национального, как прежде верил в добро социализма. Это не значит, конечно, что все младороссы и все солидаристы были из рода Красоткиных. Фашистский аспект их идеологий привлекал в их ряды и людей совсем другого склада, выдвигаемых всеми новейшими революциями: антиинтеллектуальных, с волей и вкусом к власти, легко соблазняющихся уроками Макиавелли и Игнатия Лойолы. Для исследователя, старающегося проследить преемство русской идеи, этот тип не представляет интереса; по верному замечанию Г. П. Федотова, в нем нет ничего национального, ничего русского, немецкого или итальянского. Настоящими героями повести эмигрантских сыновей являются не эти «активисты», а те безвестные юноши, которых посылала в Россию боевая организация солидаристов, и те младороссы и «беспартийные» молодые эмигранты, которые шли в «резистанс» и в войска Свободной Франции. Их подвиг и смерть свидетельствуют, что глубинные источники русской духовной жизни не заглохли в эмиграции.

В первых замечательных главах своей превосходной «Истории русской философии» прот. В. В. Зеньковский говорит, что уже в древние века русские люди верили, что жизнь должна быть устроена по евангельской правде. Уже тогда установился примат морального и социального начала, позднее получивший бессмертное утверждение в великой русской литературе 19-го века.

«Христос всех братией называет, а у нас кабалы». В этих приводимых Зеньковским словах «вольнодумца» 16-го века Матвея Башкина заключена уже вся русская идея.

В 15–17 веках, когда мировоззрение русских людей было еще всецело церковным, мечта о Святой Руси, вечном, основанном на Божией правде царстве, приняла форму утопии Москва-Третий Рим.

«Царство Божие, — говорит Зеньковский — по теургической установке, строится при живом участии людей, — и отсюда вся «бескрайность» русского благочестия и упование на его преображающие силы. С упадком церковного сознания и с торжеством процессов секуляризации, как внутри церковного общества, так и за пределами его, эта духовная установка не исчезла, но стала проявляться в новых формах. Русский гуманизм 18-го и 19-го веков (в его моральной или эстетизирующей форме) рос именно из теургического корня, из религиозной потребности «послужить идеалу правды».

Приводя слова Сперанского из письма к Цейеру

— «Ошибаются люди, утверждая, будто дух Царства Божия несовместим с началами политических обществ», — Зеньковский замечает, что, защищая идею социальной реформы в духе Царства Божия, Сперанский по существу вернул русскую светскую мысль к утопии священного и праведного царства Москвы-Третьего Рима. Этой утопией преображения общества на началах абсолютной справедливости вдохновлялось и все последующее общественное движение русского 19-го века.

Вера в эту утопию дошла и до младших эмигрантских поколений. В глубине сознания эмигрантского молодого человека, будь он национал-максималист, младоросс или «нацмальчик», под поверхностным слоем наносных фашистских идей жило убеждение, выраженное еще Чаадаевым: «Все должно способствовать установлению совершенного строя на земле — Царства Божия».

Только к несчастью, словно околдованные какими-то злыми чарами, эмигрантские сыновья долго не видели, что тоталитаризм не только не ведет к осуществлению их мечты о христианском государстве, но по самой своей природе строится на основаниях, несовместимых с христианством и с той человеческой и русской правдой, за которую они были готовы идти на смерть.

Именно эта готовность, это воодушевление героической моралью делали младороссов и солидаристов наследниками двух, казалось бы, исключающих друг друга преемств: Белого движения и ордена русской интеллигенции.

О сохранении в эмиграции духа «Ордена» всегда мечтал И. И. Бунаков-Фондаминский. В первом номере «Нового града», в 1931-м году, он говорил:

«Надо восстановить Орден — Орден воинов-монахов, пламенно верующих в правду Учения и готовых на жертвы и подвиг для освобождения России. И надо, чтобы новые рыцари, как их отцы и деды, шли в народ — жить его жизнью, страдать его страданиями и, освящая души людей светом Истины, уводить их за собой от власти.