– Странно, – пробормотал Самсонов, – очень странно.
– Конечно, количество выпитого я сейчас определить точно не могу, – продолжал врач, – это выяснится потом, при вскрытии. Но как бы то ни было, картина вырисовывается ясная… Выпил, погнал мотоцикл. Ведь на этой машине тихо не ездят! А тут еще – полная потеря видимости… Ну, он и врезался с разгона. Случай банальный.
– Та-ак… А характер травмы – каков?
– Разбит череп. Вся теменная область. При таких травмах обычно не выживают.
– И как ты думаешь, это возможно, чтобы он, сидя на мотоцикле, разбил себе именно темя? Скорее уж должно было бы пострадать лицо…
– Вот на мотоцикле-то как раз и возможно, – пояснил один из оперативников, старший лейтенант Кравцов. – Это в автомашине – другое дело. Там шофер сидит прямо. А у мотоциклистов посадка – как у всадников. Как на коне. Они почти всегда ездят, чуть пригнувшись…
– Н-да… Ну, ладно, – неопределенно проговорил капитан. – Будем считать осмотр места происшествия оконченным… Кравцов, составьте-ка протокол!
Затем он отдал еще несколько деловых распоряжений. После чего отвернулся от толпы и сунул руку в карман меховой тужурки. Там, как у старого курильщика, лежали у него трубка и табак. И он быстро, привычно, одним движением большого пальца, набил себе трубочку.
Зажал ее в зубах – прикурил неспешно. И, попыхивая сладким душистым дымом, пошагал, насупившись, к прииску.
Он шел в одиночестве – тяжело ступая по бревенчатому скользкому настилу.
И все, знавшие его, понимали: капитана сейчас нельзя отвлекать разговорами! Ему необходима тишина. Он крепко занят. Он думает.
И он думал. В первую очередь – об этом самом бревенчатом настиле… Думал о том, что данный настил представляет собою знаменитую «алмазную трассу», о которой постоянно заботился комендант. И поехал он ночью именно по ней!
Но в таком случае зачем же, за каким же чертом ему понадобилось вдруг сворачивать на другую, поперечную дорогу? Что его там – на твердой земле – могло заинтересовать?
Заинтересовать столь сильно, что он как бы забыл всю свою выучку, всю привычную свою осторожность?…
А комендант Керимов был достаточно хитер и осторожен – капитан давно в этом убедился! И был комендант первоклассным водителем. Ведь умение управлять любыми машинами входило в обязательную программу спецшколы, которую он, кстати, окончил с отличием. И конечно же, он никогда, собираясь в дорогу, не стал бы напиваться!
Тем более, что он и вообще был человеком не пьющим, как и большинство татар…
У капитана когда-то состоялся на эту тему любопытный диалог с Керимовым… «Ты не пьешь-то – почему? – допытывался Самсонов. – Может, потому, что этого не велит Коран? Так ведь ты же коммунист! И должен читать не священные книги, а Историю Партии…» – «А я ее, между прочим, и читаю! – отвечал, посмеиваясь, татарин. – И дело вообще не в Коране… Просто я всегда уважал обычаи своих предков. Татары ведь сроду водку не пили. И к вашему русскому свинству я как-то еще не привык». – «Ничего, – пообещал ему Самсонов, – привыкнешь. Север всему научит!»
Так они потолковали. Однако за истекшие полтора года, проведенные Керимовым на Севере, он все же не научился пьянствовать… И вот теперь – такой неожиданный, непонятный, странный поворот!
Капитан шагал, посасывая трубочку, по обледенелым бревнам трассы. И мысль его все время, невольно, возвращалась к проклятому валуну.
Как и каждый опытный таежник, Самсонов, разумеется, был знаком с различными языческими культами. Знал он также и о том, что сибирское шаманство – внешне якобы искорененное, – в действительности продолжает существовать. Причем, за истекшие годы оно как бы даже усилилось, возросло. И вся суть заключалась в современной антирелигиозной политике.
Когда в XVII веке началась колонизация Сибири, то вслед за казаками – полярными конквистадорами – двинулись на Восток представители православного духовенства. Церковь тогда повела активную борьбу с дикими туземными верованиями. И спустя столетие многие народности Севера были уже крещены. У азиатов отняли древних их идолов и дали им взамен – Единого Христианского Бога.
Но потом пришла пролетарская революция, наступила советская власть. И власть эта решительно отменила всех и всяческих богов.
А людей нельзя ни на миг оставлять без веры!
И жители тайги постепенно почувствовали себя как бы осиротевшими, незащищенными… С одной стороны их окружала беспощадная природа Севера, с другой – строгая местная администрация. И к кому же им было теперь обратиться с тайными молитвами, которые не выскажешь, не откроешь простому, обыкновенному человеку? Тут непременно нужен священник или шаман…
И вот так в северных стойбищах стали опять, как и встарь, появляться шаманы, начали твориться традиционные мистические действа.
Только теперь они творились в сугубой тайне…
И, конечно же, вновь возродился древний, полузабытый культ камней! А одним из известных объектов этого культа как раз и являлся здесь придорожный, похожий на спящую птицу, гранитный валун! Тот самый, возле которого разыгралась ночная трагедия.
– Так, может быть, внимание коменданта привлекли именно шаманские пляски? – напряженно размышлял капитан. – Может, он увидел у этого камня нечто необычное? И потому своротил туда с полпути?
Но если он сумел увидеть – значит, туман был не слишком уж густ! Значит, он ехал не вслепую! И обязательно должен был бы притормозить.
– Нет, тут что-то не так, – думал Самсонов. – Судя по всему, там, у валуна, не плясали, не священнодействовали.
И еще одно обстоятельство немало смущало Самсонова.
Он знал, что высшей ценностью для северян – якутов, эвенков и прочих, – всегда являлось оружие. Любое оружие: карабины, револьверы, ножи. Убив лейтенанта, туземцы непременно бы заинтересовались его новеньким кольтом.
А между тем, этот кольт остался нетронутым; он лежал в кобуре. И кобура была плотно закрыта. Ее никто даже и не пытался открыть – ни покойный ее хозяин, ни предполагаемые его убийцы.
В общем-то, в том, что Рашида Керимова убили, капитан теперь уже не сомневался. Чувство это было интуитивное, еще не вполне осознанное, но, тем не менее, отчетливое!
И совершили это преступление, вероятнее всего, не якуты, а русские. Но – почему, зачем? И, главное, кто они были? Свои, приисковые? Или же пришлые, какие-нибудь бродяги?…
К сожалению, ни на один из этих вопросов следы не давали точного ответа.
Посеревший, пропитанный влагой, снег уже не держал следа, – как раньше, зимой. Все отпечатки в нем мгновенно становились бесформенными, как бы оплывали… Весна неудержимо вступала в свои права!
9.
В глухом переулке, на окраине города Якутска, находился – ничем не выделяясь из общего ряда – бревенчатый, одноэтажный, старинной постройки дом.
Дом этот принадлежал известному в городе граверу Максиму Салову… Впрочем, немало людей называло его просто «Грачом». Он и впрямь соответствовал данной кличке: был приземист, черноволос, с крупной головой, с острым, длинным, хрящеватым носом.
Грач занимался вырезыванием всяческих печатей, штампов, факсимиле. На дверях у многих городских интеллигентов и чиновников висели желтые латунные таблички с указанием имен и должностей хозяев – все они были делом рук Максима Салова.
Популярность его, в данном смысле, была велика! Однако внешняя эта, официальная слава не шла ни в какое сравнение с другой – потаенной…
В подземном мире, в недрах черного рынка, имя Грача пользовалось огромным авторитетом – и не случайно! Он считался одним из крупнейших знатоков драгоценных камней. И едва ли не лучшим гранильщиком алмазов в северной Азии, – от Урала до Якутии.
Вырезыванием по металлу Салов занимался в граверной мастерской, а тайной обработкой алмазов – у себя на дому. И для такого двойного образа жизни условия у него сложились вполне подходящие…
Грач был вдовец, к тому же – бездетный, близких родственников не имел. И потому жил один, свободно и бесконтрольно. Был сам себе хозяин.
В доме его, в дальнем конце коридора, имелась особая, небольшая комната, – нечто вроде чулана. Там-то он и оборудовал себе гранильную мастерскую.
Мастерская эта была точно такая же, как и у знаменитых гранильщиков Урала, где Салов провел в молодости семь лет. Такая же, как и у всех ювелиров, в любых частях света!
Гранильное дело имеет давние традиции и глубокие корни… И несмотря на современный, поразительный, технический прогресс, общий вид и характер мелких ювелирных мастерских мало в чем изменился со времен средневековья.
В любой такой мастерской, как и пять столетий назад, прежде всего бросается в глаза рабочий стол с необычным, причудливым, волнообразным краем. Во впадине такой «волны» всегда стоит кресло мастера, а все ручные инструменты лежат справа, на самом, так сказать, «гребне».
И прочие непременные принадлежности профессии также унаследованы от прошлого! Тут и шлифовальные круги, и всякие миниатюрные станочки, и набор увеличительных стекол. И конечно же – источник света и энергии…
То обстоятельство, что современный электромотор заменил собой древний ручной привод, – лишь облегчило труд, но отнюдь не изменило ни общих условий, ни индивидуального характера ремесла.
Максим Салов в свое время сумел установить на заднем дворе, в старой баньке, небольшой электродвижок… Покойной жене своей, Марфе, он объяснил, что это нужно, мол, для граверных дел, для срочных домашних заказов.
И хотя Марфа тогда согласилась, поверила, – работать ему все же приходилось с опаской. Слишком уж была она бабой вздорной и въедливой: постоянно вмешивалась в дела Грача и частенько заглядывала к нему в мастерскую. Заглядывала неожиданно, без спросу… И когда она, наконец, отошла в лучший мир, старый Грач даже вздохнул с облегчением.
Теперь-то он мог творить свои дела, не опасаясь сторонних глаз и домашних сплетен! Да, в общем-то, он и не любил ее по-настоящему. Его связывала с Марфой давняя привычка и, кроме того, то, что дом, в котором он жил и коим теперь владел, являлся собственностью покойницы…
Мы сказали уже, что Максим Салов жил один… Эта фраза нуждается в уточнении.
Разумеется, в доме он, отныне, царил безраздельно. Ему никто уже больше не мешал! Но все же он занимался делом прибыльным и рискованным, входил в состав мощной подпольной организации. И организация эта не могла (да и не должна была) оставлять Грача без присмотра…
И потому на задах его дома, в той самой, старой баньке, где помещался движок, регулярно дежурили люди. В основном это были молодые, могучего сложения, угрюмые и неразговорчивые парни.
Никого из них, в общем-то, Салов близко не знал; они сменялись довольно часто и заглядывали к нему только затем, чтобы попросить горячего чайку или какой-нибудь закусочки… Но старый Грач сознавал, чувствовал, что они не только его охраняют – но еще и следят за ним. Следят крепко, бдительно.
Здесь прозвучали слова «Старый Грач». Их также следует уточнить…
Был наш герой, конечно, уже не молод. Но все же и не так уж стар. Ему недавно только стукнуло пятьдесят восемь, потребность в женщине еще не вовсе угасла в нем, и потому – для утехи и баловства – он держал постоянную любовницу Надю.
Тридцатишестилетняя, еще достаточно свежая, Надя была стройна, пышногруда, с могучими бедрами и толстой, шелковистой, пшеничного цвета косой, уложенной вокруг головы «короной». И помимо всех этих прелестей, она обладала еще одним качеством – весьма ценным для Салова… Дело в том, что была она на редкость проста, добродушна, покладиста. С ней было легко сговориться! В принципе, она принадлежала к категории любовниц, которых обычно называют «приходящие, на своих харчах»… И приходила она всегда по субботам. Причем – регулярно, честно, без обмана.
Иногда Старый Грач задавался вопросом: а что же, собственно, нашла в нем эта вкусная, белотелая бабенка? Особенной красотой он не блистал (и никогда не заблуждался на этот счет), да и сексуальной силою – тоже…
Может, она все же искала здесь какую-нибудь практическую выгоду? Что ж, в данном смысле, Грач был не плох. Постоянно подкидывал ей деньжонки, делал дорогие подарки. Но подарки эти Надя принимала без жадности, с равнодушной и ласковой ленцой.
И порою, лаская ее, заглядывая в чистые, светло-голубые ее глаза – такие же чистые, как ключевая вода, такие же голубые, как полуденное небо в ясную погоду – Салов думал: «А, может, и вправду любит? Почему бы и нет? Ведь можно же полюбить меня – такого! Ведь любят же иногда и таких»…
10.
Однажды вечером в субботу – это была последняя суббота апреля – Надя, как обычно, явилась в гости к Грачу.
Одета она была в беличью шубку, пушистый платок и короткие щегольские ботики, сплошь утопавшие в густой снежной слякоти.
И едва войдя в дом, раскрасневшаяся, пахнущая снежной свежестью, Надя сразу же сказала:
– Ноженьки у меня совсем промокли… зазябли… Такая слякоть, грязь кругом! Согрей-ка меня, папочка, поскорей!
– Идем в мастерскую, – сказал Грач. – Там тепло, я только что протопил…
Она торопливо прошла по коридору, на ходу разматывая платок, расстегивая шубку. В мастерской и впрямь, было тепло, даже жарко. И быстро раздевшись, она села в кресло. Сбросила ботики. Протянула ноги к печке…
Печка помещалась сбоку от стола. Надя уселась, стало быть, вполоборота к нему, положила локоть на изгиб «волны»… И вдруг – краем глаза – уловила какой-то зыбкий зеленоватый блеск, какую-то странную вспышку света.
Она медленно повернула голову, и тотчас же зрачки ее расширились – как от толчка. Она словно бы вся напряглась, разглядев лежащий на столе, возле шлифовального станка, прозрачный многогранный светло-зеленый кристалл.
Лицо Нади на мгновение изменилось, обрело новое – странное, хищное выражение. Но Старый Грач ничего не заметил. Он смотрел не в лицо этой женщины – а на ее ноги.
Ноги у Нади были хороши! Длинные, стройные, с круглыми коленями, облитые черными тугими чулками – они могли бы взволновать любого… И она сама прекрасно это сознавала!
Легонько вздохнув, она отвернулась от стола. Провела кончиками пальцев по своим ногам – от бедра к коленям – огладила их… И вдруг прошептала, округляя губы:
– Ой, чулки-то совсем сырые! Еще, не дай Бог, простужусь…
– Ну, так сними их, – сказал вздрагивающим голосом Салов.
– Верно, – согласилась она. – Так будет лучше… – и высоко, до самых бедер завернув юбку, принялась возиться с резинками, стала стягивать чулки.
Потом она спросила, приподняв в улыбочке уголки пухлых, пунцовых, крепко покрашенных губ:
– Ну? Где будем – прямо здесь? Или в спальне? Там-то, пожалуй, зябко, неуютно…
– Так ведь здесь как-то неудобно, – пробормотал в растерянности, Салов, – нет ни постели, ничего…
– А что нам надо-то? – весело отозвалась она. – Чем-нибудь подтереться, да что-нибудь под себя подстелить… Вот, хотя бы! – И указала на медвежью шкуру, лежащую в углу, на полу. – Чем тебе не постель? Больно уж ты, папочка, привередливый… Или это, может, – от старости?
– Брось болтать, – сказал, криво усмехаясь, Старый Грач. – Какой я старик? Я еще могу… И ты перестань называть меня папочкой. Не люблю этого. Ложись, дура, скидай с себя все!
Малое время спустя, оба они – разгоряченные, распаренные, – уселись рядышком на повлажневшей шкуре. Закурили. Помолчали, думая каждый о своем…
Надя покусала прилипший к губе кусочек папиросной бумаги. И затем – небрежным тоном:
– А что это у тебя за камушек на столе, а? – спросила она. – Я его только что заметила… Красивенький камушек, изящный. Это что же такое? Алмаз?
– Алмаз, – сказал, отдуваясь, Салов, – Король минералов!
Он еще не остыл, не успокоился. И дышал трудно, прерывисто, – словно только что взобрался на крутую гору.
– Ты точно подметила: камень удивительно красив и изящен… Причем, красота его – естественная, природная. Классический октаэдр! Тут ничего и делать-то не надо, – слегка только подправить кое-что, подшлифовать…
– Октаэдр? – протянула Надя.
Она поднялась – нагая, широкобедрая, – и низко склонилась над столом, разглядывая кристалл.
– Ну да. Это значит – кристалл с восьмью треугольными гранями, – наставительно сказал Салов. – Вообще-то в природе имеется только пять натуральных, так называемых «правильных» многогранников! Самый простой из них – это куб. То есть, шесть квадратов. А один из наиболее сложных – додекаэдр, состоящий из двенадцати пятиугольных плоскостей… Но у нас-то, в Якутии, самыми распространенными являются именно октаэдры! Ну и, конечно, встречаются еще примитивные плоские треугольники. Но те – не в счет…
– Вот как? – спросила задумчиво Надя, – почему же у нас – только такие?
Поделиться книгой: