Во время недавних массовых обысков в Токио полицией были изъяты из рабочих библиотек произведения Мольера, как заключающие в себе «опасные для государства мысли».
Из газет Вот мы чего в стране микадо дождались: Как накалилась атмосфера! На книгах Ленина там власти так ожглись. Что в страхе дуют… на Мольера! 1928
У нас не то, у нас иначе
В центре Нью-Йорка сносятся два театра и будет построен небоскреб в 65 этажей, под конторы.
Пример, как деньги сушат чувства. «Театры? Сцена? Что за вздор!» И отступает храм искусства Пред мощным натиском контор. У нас не то. У нас иначе. Разорены мы и бедны. Но сколь духовно мы богаче Долларизованной страны! 1929
Басову-верхоянцеву
Да, добрый, старший друг мой, Басов, Вот мы уже и старики. Не знали мы с тобой Парнасов, А нас везли — взамен Пегасов — Коньки, простые скакунки. Но эти добрые лошадки Нас довезли до Октября, Врезаяся в какие схватки! Какие пропасти беря! Вот мы теперь и прискакали. И пусть нас судят за дела: Работа наша — велика ли Была она или мала? Пусть тонкоплюйные эстеты О нас брезгливо говорят: Мы, дескать, вовсе не поэты, А так, писаки-зауряд. Но мы-то делу знаем цену! Что нам лавровые венки! Не к лаврам тянутся, а к сену Лихие наши скакунки. Сегодня мы на сеновале В беседе вспомним старину. Лошадки наши — не в опале. Но все ж нестися вихрем дале Иному впору скакуну. Бензин ему милее сена, Огонь в ноздрях его, не пена. Друг, побеседуем о днях, Когда — широкая арена! — Весь мир обскачет наша смена На электрических конях! 1929
Нас побить, побить хотели!
Нас побить, побить хотели, Нас побить пыталися, А мы тоже не сидели, Того дожидалися! У китайцев генералы Всё вояки смелые: На рабочие кварталы Прут, как очумелые. Под конец они, пройдохи, Так распетушилися: На советские «подвохи» Дать отпор решилися: «Большевистскую заразу Уничтожить начисто!» Но их дело стало сразу Очень раскорячисто. Нас побить, побить хотели, Нас побить пыталися. Но мы тоже не сидели, Того дожидалися! Так махнули, Так тряхнули, Крепко так ответили. Что все Чжаны Сюэ-ляны Живо дело сметили. Застрочили быстро ноты Мирные и точные. Мастера своей работы Мы. дальневосточные! Наш ответ Чжан Сюэ-лянам — Схватка молодецкая, А рабочим и крестьянам — Дружба всесоветская! Нас побить, побить хотели. Нас побить пыталися, Но мы даром не сидели, Того дожидалися! 1929
Грехи простимые и непростимые
В американском консульстве в Иерусалиме из 14 чиновников 13 уволено за взяточничество.
В любом поповском вертограде На складе Ворох чепухи: «Кто побывал в Христовом граде, Тому простятся все грехи!» Кто не поверит этой чуши, Тот есть безбожный маловер. Американские чинуши — Греха простимого пример. Бунты рабочих, забастовки — Вот непростимый грех! А тут… Намылят жуликам головки За то, что были так неловки… И повышение дадут! 1930
Старые куклы
К игрушкам дооктябрьским, детки. Тянулись долго ваши предки, Чтоб их схватить, потеребить, Все изломать и истребить И с кучей старенького хламу Забросить в мусорную яму. Был для рабочих и крестьян От них один сплошной изъян: Все эти страшные игрушки В руках имели войско, пушки, Кнуты — у каждой по кнуту — На трудовую бедноту, И беднотою, как хотели, Они играли и вертели. Конец всей этой злой игре Был в большевистском Октябре: Народ встряхнулся, встрепенулся, К игрушкам подлым дотянулся И так тряхнул их — пыль столбом! Теперь посмотримте в альбом. Вот это — царь. Глава всей банды. Он только знал Слова команды: «Рас-се-я, Смир-р-р-но!.. Стой!., назад!»… Большой дурак, Хоть и усат. Игрушка важная — сановник. Народных бед и слез виновник. Бездушный злобный бюрократ Держал в руках весь аппарат. Митрополит. Служитель божий, Колдун брюхатый, толсторожий, Дурил народ, морил постом, Глушил кадилом и крестом. Помещик. Вид высокородий. Владелец множества угодий. Считая мужика скотом, Всегда стоял над ним с кнутом. Капиталист. Заводчик. Туша. На все способный ради куша. Рабочих гнул в бараний рог. Под ним — завод, не то — острог. Купец. Был твердым старовером. Жирел обвесом и обмером. Над бедняком чиня разбой. Рычал: «Терпи, Христос с тобой!» Судья. Безжалостный. Бесчестный. Был приговор его известный: «Кто против барской кабалы. Того навеки в кандалы!» Жандарм. Тюремщик и убийца. Шпион, свирепый кровопийца. Пес, охранявший царский строй Своею подлою игрой. Городовой. Такой-то части. Фундамент главный царской власти. Везде — торчал, рычал, стращал. Держал, тащил и не пущал. 1930
Стихотворения. 1931-1940
Бойцам за красную жизнь
Деревенским активистам
Октябрьский праздник… Речи… Флаги… Нет смятых дракою боков. Не воют пьяные ватаги У деревенских кабаков. Сосредоточенно и строго Колхозник складывает речь. Работы срочной, новой много, И время надобно беречь. Чересполосица и давка Кому, отсталому, мила? Сохе-кормилице — отставка: Плохой кормилицей была. Доселе дикой целиною Идут ряды стальных коней. Кулак лишь бредит стариною,— Не беднякам рыдать по ней. Как жили? Полосы делили. Земля была худа, тесна. И сельский «мир» за то хвалили, Что «на миру и смерть красна!». Октябрь был битвой не напрасной, Иным крестьянский стал уряд: В собраньях не о «смерти красной», О красной жизни говорят. Вперед от старого бурьяна! Бойцы за Ленинский завет, Вам всем от Бедного Демьяна Октябрьский пламенный привет! 1931
«Задули»
Телеграмма-молния
МОСКВА. Д. БЕДНОМУ.
Задули первую домну. К дню выдачи чугуна ждем твоей ответной продукции.
Кузнецкстрой «Задули домну, голова!» Что это? «Мудрое» какое изреченье? А мудрость в нем меж тем, а радость какова! Обыкновенные — по внешности — слова Приобрели у нас особое значенье. «Задули»! Грубое словцо? Смотря для чьих ушей. Для нас в нем налицо Такая гордости оправданной безбрежность, Такая творческая нежность! Ведь домна каждая для нас — защитный форт, И мы о том всему Союзу рапортуем, Скосившись на врагов: пусть знают, чтоб их черт, Что мы, коль тронут нас, не так еще «задуем»! 1932
еж
Где объявился еж, змее уж там не место. «Вот черт щетинистый! Вот проклятущий бес-то! Ну, погоди ужо: долг красен платежом!» Змея задумала расправиться с ежом. Но, силы собственной на это не имея, Она пустилася вправлять мозги зверьку, Хорьку: «Приятель, погляди, что припасла к зиме я: Какого крупного ежа! Вот закусить кем можно плотно! Одначе, дружбою с тобой дорожа, Я это лакомство дарю тебе охотно. Попробуешь, хорек, ежиного мясца, Ввек не захочешь есть иного!» Хорьку заманчиво и ново Ежа испробовать. Бьет у хорька слюнца: «С какого взять его конца?» «Бери с любого! Бери с любого! — Советует змея. — С любого, голубок! Зубами можешь ты ему вцепиться в бок Иль распороть ему брюшину, Лишь не зевай!» Но еж свернулся уж в клубок. Хорь, изогнувши нервно спину, От хищной радости дрожа, Прыжком метнулся на ежа И напоролся… на щетину. Змея шипит: «Дави! Дави его! Дави!.. Да что ты пятишься? Ополоумел, что ли?!» А у хорька темно в глазах от боли И морда вся в крови. «Дави сама его! — сказал змее он злобно. — И ешь сама… без дележа. Что до меня, то блюдо из ежа. Мне кажется, не так-то уж съедобно!» Мораль: враги б давно вонзили в нас клыки. Когда б от хищников, грозящих нам войною, Не ограждали нас щетиною стальною Красноармейские штыки. 1933
Пчела
В саду зеленом и густом Пчела над розовым кустом Заботливо и радостно жужжала. А под кустом змея лежала. «Ах, пчелка, почему, скажи, судьба твоя Счастливее гораздо, чем моя?» — Сказала так пчеле змея: «В одной чести с тобой мне быть бы надлежало. Людей мое пугает жало, Но почему ж тогда тебе такая честь И ты среди людей летаешь так привольно? И у тебя ведь жало есть. Которым жалишь ты, и жалишь очень больно!» «Скажу. Ты главного, я вижу, не учла, — Змее ответила пчела, — Что мы по-разному с тобою знамениты, Что разное с тобой у нас житье-бытье, Что ты пускаешь в ход оружие свое Для нападения, я ж — только для защиты». 1933
Лодырский паек
Вешний ласкою Алешку Воздух утренний свежит. Растянулся лодырь в лежку И — лежит, лежит, лежит. Пашут пусть, кому охота, Кто колхозом дорожит, Для кого мила работа. Он, Алешка, полежит. Встала рожь густой стеною, Спелым колосом дрожит. Книзу брюхом, вверх спиною Лодырь рядышком лежит. Весь колхоз воспрянул духом: «Урожай нам ворожит!» Вверх спиною, книзу брюхом Лодырь знай свое лежит. Вот и осень. После лежки Лодырь мчит с мешком в колхоз. «Ты чего?» — «Насчет дележки!» «Шутишь, парень, аль всерьез?!» Все смеются: «Ну, и штуки ж!» У Алешки сердце — ек! Обернулся в голый кукиш Полный лодырский паек! 1933
Неизлечимый
Какой-то тип страдал запоем. В запое был он зверски лют, Бросаясь с руганью, с разбоем На неповинный встречный люд. Казалось, за его разбойные замашки Ему недолго ждать смирительной рубашки. Но пьяницу друзья решили излечить, Зло пьянства перед ним насквозь разоблачить И водку поднести ему с такой приправой, Чтоб он с минуты самой той. Как выпьет мерзостный настой, Пред водкой морщился б, как перед злой отравой, Чтоб водочный ему был неприятен дух, — Друзья преподнесли ему настой… из мух: «Пей, милый! Снадобье особой изготовки!» Что ж пьяница? Без остановки Он стопку вылакал, икнул, взглянул на дно И, там увидя мух — брюшко и две головки, — Глотнул их тоже заодно, Причмокнувши: «Ух ты! Уж не пивал давно Такой чудеснейшей… муховки!» В Берлине так один фашистский коновод, Смеясь, хватался за живот, Когда, фашистскую пред ним пороча шпанку, Его стыдили: дескать, вот Фашистских подвигов вскрываем мы изнанку. Ответ далеким был от всякого стыда: «Что?.. Молодцы мои — погромщики?.. О да! Не понимаю, господа. За что ж на них вы так сердиты? Великолепные, ей-богу же, бандиты!» 1933
Наша Родина
Дворяне, банкиры, попы и купечество, В поход обряжая Тимох и Ерем, Вопили: «За веру, царя и отечество Умрем!» «Умрем!» «Умрем!» И умерли гады нежданно-негаданно. Став жертвой прозревших Ерем и Тимох. Их трупы, отпетые нами безладанно, Покрыли могильная плесень и мох. «За веру!» — Мы свергли дурман человечества. «Царя!» — И с царем мы расчеты свели. «Отечество!» — Вместо былого отечества Дворян и банкиров, попов и купечества — Рабоче-крестьянское мы обрели. Бетоном и сталью сменивши колодины, Мы строим великое царство Труда. И этой — родной нам по-новому — родины У нас не отбить никому никогда! 1934
Кого мы били
Корнилов Вот Корнилов, гнус отборный, Был Советам враг упорный. Поднял бунт пред Октябрем: «Все Советы уберем! Все Советы уберем, Заживем опять с царем!» Ждал погодки, встретил вьюгу. В Октябре подался к югу. Объявившись на Дону, Против нас повел войну. Получил за это плату: В лоб советскую гранату. Краснов Как громили мы Краснова! Разгромив, громили снова И добили б до конца, — Не догнали подлеца. Убежав в чужие страны, Нынче он строчит романы, Как жилось ему в былом «Под двуглавым…» Под Орлом. Настрочив кусок романа. Плачет он у чемодана: «Съела моль му-у-ундир… шта-ны-ы-ы-ы, Потускнели галуны-ы-ы-ы». Деникин Вот Деникин — тоже номер! Он, слыхать, еще не помер, Но, слыхать, у старика И досель трещат бока. То-то был ретив не в меру. «За отечество, за веру И за батюшку царя» До Орла кричал: «Ур-р-ря!» Докричался до отказу. За Орлом охрип он сразу И вовсю назад подул. Захрипевши: «Кар-ра-ул!» Дорвался почти до Тулы. Получив, однако, в скулы, После многих жарких бань Откатился на Кубань, Где, хвативши также горя, Без оглядки мчал до моря. На кораблике — удал! — За границу тягу дал. Шкуро Слыл Шкуро — по зверству — волком, Но, удрав от нас пешком, Торговал с немалым толком Где-то выкраденным шелком И солдатским табаком. Нынче ездит «по Европам» С небольшим казацким скопом Ради скачки верховой На арене… цирковой. Мамонтов Это Мамонтов-вояка, Слава чья была двояка, Такова и до сих пор: — Генерал и вместе — вор! «Ой да, ой да… Ой да, эй да!» — Пел он весело до «рейда». После рейда ж только «ой» — Кое-как ушел живой; Вдруг скапутился он сразу, Получивши то ль заразу, То ль в стакане тайный яд. По Деникина приказу Был отравлен, говорят, Из-за зависти ль, дележки Протянул внезапно ножки. Колчак Адмирал Колчак, гляди-ко, Как он выпятился дико. Было радостью врагу Видеть трупы на снегу Средь сибирского пространства: Трупы бедного крестьянства И рабочих сверхбойцов. Но за этих мертвецов Получил Колчак награду: Мы ему, лихому гаду, В снежный сбив его сугроб, Тож вогнали пулю в лоб. Анненков Сел восставших усмиритель, Душегуб и разоритель, Искривившись, псом глядит Борька Анненков, бандит. Звал себя он атаманом, Разговаривал наганом; Офицерской злобой пьян, Не щадя, губил крестьян, Убивал их и тиранил, Их невест и жен поганил. Много сделано вреда, Где прошла его орда. Из Сибири дал он тягу. Все ж накрыли мы беднягу, Дали суд по всей вине И — поставили к стене. Семенов Вот Семенов, атаман, Тоже помнил свой карман. Крепко грабил Забайкалье. Удалось бежать каналье. Утвердился он в правах На японских островах. Став отпетым самураем, Заменил «ура» «банзаем» И, как истый самурай, Глаз косит на русский край. Ход сыскал к японцам в штабы: «Эх, война бы! Ух, война бы! Ай, ура! Ур… зай! Банзай! Поскорее налезай!» Заявленья. Письма. Встречи. Соблазнительные речи! «Ай, хорош советский мед!» Видит око — зуб неймет! Хорват Хорват — страшный, длинный, старый, Был палач в Сибири ярый И в Приморье лютый зверь. Получивши по кубышке, Эта заваль — понаслышке — «Объяпонилась» теперь. Юденич Генерал Юденич бравый, Тоже был палач кровавый, Прорывался в Ленинград, Чтоб устроить там парад: Не скупился на эффекты, Разукрасить все проспекты. На оплечья фонарей Понавесить бунтарей. Получил под поясницу. И Юденич за границу Без оглядки тож подрал, Где тринадцать лет хворал И намедни помер в Ницце — В венерической больнице Под военно-белый плач: «Помер истинный палач!» Миллер Злой в Архангельске палач, Миллер ждал в борьбе удач. Шел с «антантовской» подмогой На Москву прямой дорогой: «Раз! Два! Раз! Два! Вир марширен нах Москва!» Сколько было шмерцу герцу, Иль, по-русски, — боли сердцу: Не попал в Москву милок! Получил от нас он перцу, Еле ноги уволок! Махно Был Махно — бандит такой. Со святыми упокой! В нашей стройке грандиозной Был он выброшенным пнем. Так чудно в стране колхозной Вспоминать теперь о нем! Врангель Герр барон фон Врангель. Тоже Видно аспида по роже — Был, хоть «русская душа», Человек не караша! Говорил по-русски скверно И свирепствовал безмерно, Мы, зажав его в Крыму, Крепко всыпали ему. Бросив фронт под Перекопом, Он подрал от нас галопом. Убежал баронский гнус. За советским за кордоном Это б нынешним баронам Намотать себе на ус! * * * Мы с улыбкою презренья Вспоминаем ряд имен, Чьих поверженных знамен После жаркой санами схватки Перетлевшие остатки Уж ничто не обновит: Жалок их позорный вид, Как жалка, гнусна порода Догнивающего сброда, Что гниет от нас вдали, Точно рыба на мели. Вид полезный в высшей мере Тем, кто — с тягой к злой афере, Злобно выпялив белки, Против нас острит клыки! Первое слово
(Пленуму Союза советских писателей, назначенному в г. Минске и посвященному советской поэзии)
Через Минск шли части фронтовые, На панов шли красные бойцы. Я тогда увидел вас впервые, Белорусские певцы. Не забыть мне кипы книжных связок Белорусского письма. От легенд от ваших и от сказок Я тогда сходил с ума. Нынче жизнь все сказки перекрыла. Бодрый гул идет со всех концов. И летит — звонка и быстрокрыла — В красный Минск семья родных певцов Из Москвы, из Киева, Казани, Из Тбилиси, из Баку, Сходных столь по духу их писаний, Разных столь по языку. Речь пойдет о мастерстве о новом, О певцах о всех и о себе. Но средь слов пусть будет первым словом Ваше слово о борьбе, О борьбе, которой нету краше, О борьбе, которой нет грозней, О борьбе, в которой знамя наше Возвестит конец фашистских дней; О борьбе великой, неизбежной, Мировой, решающей борьбе, В коей мы призыв к семье мятежной, Боевой, рабоче-зарубежной, Позабыв на срок о флейте нежной, Протрубим на боевой трубе! 1936
Художник, боец, друг
Художник удивительной судьбы, Боец несокрушимейшей удачи. Друг класса, сбившего дворянские гербы, И буревестник классовой борьбы… Дать верный лик его — труднее нет задачи. Отдавший жизнь свою великой цели, он, Чей путь был боевым и мудро-человечным, Войдет в советский пантеон Художником, бойцом и нашим другом вечным! 1936
Рабочий отдых в старину и теперь
Всем миром правил — царь небесный,
Россией правил — царь земной.
Рабочий «отдых» в день воскресный,
Недуг душевный и телесный
Лечил сивухою двойной.
Молчал тяжелый грохот будня,
И лязг железа, и гудки.
Гудели церкви до полудня,
С полудня выли кабаки.
Воскресный «отдых» в оны годы,
Его припомнить — жуть берет.
«Тряхнем-ка, что ль, на все „доходы“!»
«Эх, что заглядывать вперед!»
«Судьба — злодейка, жизнь — копейка!»
«Пойдем, утопим грусть-тоску!»
«Где наше счастье?.. Друг, налей-ка…
