Стихотворения

Гулимджан[9]

Чхеидзе и Церетели обратились к Антанте с просьбой о помощи против большевиков.

Из газет

В Александровском садам

Музыкам игрался

И т. д.

Известная песенка

Национальный гимн социал-духанщиков

Ми садился на ишак И в Париж гулялся. Клеманса, такой чудак, Очень нам смеялся. Гулимджан! Гулимджан! Знаим свае дело: Весь Кавказ мы за ляржан[10] Продаем умело. «Тьфу! — смеялся Клеманса, — Не было печали!» Ми ему в два галаса Гулимджан кричали: Гулимджан! Гулимджан! Знаим свае дело: Честь и совесть за ляржан Продаем мы смело! Ллойд-Джорджданья дверь открыл В кабинет случайно, Ми с Чхеидзем гаварыл: «Рады чрезвычайно!» Гулимджан! Гулимджан! Знаим свае дело: Мы Баку вам за ляржан Уступаем смело! Закричали ми: «Ай-ай! — С невеселым физий. — Ради бога, присылай Поскорей дивизий!» Гулимджан! Гулимджан! Знаим свае дело: Продадим вам за ляржан Душу мы и тело! Ленин сжарит шашлыку С наших демократий, Он имеет на Баку Преболшой симпатий! Гулимджан! Гулимджан! Знаим свае дело: Наш Тифлис — один духан! Покупайте смело! Ллойд-Джорджданья атвечал: «Тронут вашим горем. Наш английский флот помчал Нашим Черным морем!» Гулимджан! Гулимджан! Нам какое дело? Нас коварство англичан Вовсе не задело. «Мени тенкс!» — «Мерси боку!» «Можем обещаться, Что английский наш Баку Будет защищаться!» Гулимджан! Гулимджан! Знаим свае дело: Мы Баку вам за ляржан Уступаем смело! Независимый Тифлис Тут нам объявлялся. Ми кричали: браво! бис! И назад гулялся! Гулимджан! Гулимджан! Знаим свае дело: Весь Кавказ мы за ляржан Продаем умело!

Исполнили: Церетели и Чхеидзе. Записал Демьян Бедный.

1920

Оценка

На предложение, сделанное русскими эмигрантами — дать швейцарским банкам в обеспечение свои имения и дома в России, представитель швейцарских интересов заявил: 1) что предложенный залог — миф, никаких гарантий не дающий, 2) что русские должны обеспечить заем реальными гарантиями, как-то: драгоценностями, имениями где-либо за границей или в Польше.

«Последние новости» Персоной будучи в кругах известных видной, Потомственный буржуй с осанкою солидной (При случае его я назову) Зашел в Париже в банк и сразу: «Вуле-ву? На редкость выгодная сделка. Мне банк даст золота, я банку — векселя Под обеспеченье!..» «Какое?» «Есть земля… Вполне исправное громадное именье, При нем завод — мое почтенье! Железный путь совсем вблизи, Большая пристань тут же рядом…» Какой же банк таким побрезгует закладом? В минуту дело на мази. Но… вмиг всю сделку погубило Словцо, всего одно словцо. Директор банковский, смеявшийся так мило. Вдруг скорчил кислое лицо: «А как — пардон, мусью! — как велика оценка Именья вашего?» «Мильон». «Мерси, мерси!.. А где ж, мусью, оно?» «Где? — побелев, как стенка. Забормотал буржуй. — В России!.. Ан Рюсси!..» «Ах, ан Рюсси!» — вздохнул в ответ директор банка И дал российскому мусью… на чай полфранка!

1920

Печаль

Дрожит вагон. Стучат колеса. Мелькают серые столбы. Вагон, сожженный у откоса, Один, другой… Следы борьбы. Остановились. Полустанок. Какой? Не все ли мне равно. На двух оборванных цыганок Гляжу сквозь мокрое окно. Одна — вот эта, что моложе, — Так хороша, в глазах — огонь. Красноармеец — рваный тоже — Пред нею вытянул ладонь. Гадалки речь вперед знакома: Письмо, известье, дальний путь… А парень грустен. Где-то дома Остался, верно, кто-нибудь. Колеса снова застучали. Куда-то дальше я качу. Моей несказанной печали Делить ни с кем я не хочу. К чему? Я сросся с бодрой маской. И прав, кто скажет мне в укор, Что я сплошною красной краской Пишу и небо и забор. Души неясная тревога И скорбных мыслей смутный рой… В окраске их моя дорога Мне жуткой кажется порой! О, если б я в такую пору, Отдавшись власти черных дум, В стихи оправил без разбору Все, что идет тогда на ум! Какой восторг, какие ласки Мне расточал бы вражий стан, Все, кто исполнен злой опаски, В чьем сердце — траурные краски, Кому все светлое — обман! Не избалован я судьбою. Жизнь жестоко меня трясла. Все ж не умножил я собою Печальных нытиков числа. Но — полустанок захолустный… Гадалки эти… ложь и тьма… Красноармеец этот грустный Все у меня нейдет с ума! Дождем осенним плачут окна. Дрожит расхлябанный вагон. Свинцово-серых туч волокна Застлали серый небосклон. Сквозь тучи солнце светит скудно. Уходит лес в глухую даль. И так на этот раз мне трудно Укрыть от всех мою печаль!

1920

Манифест барона фон Врангеля

Ихь фанге ан[11]. Я нашинаю.

Эс ист[12] для всех советских мест,

Для русский люд из краю в краю

Баронский унзер[13] манифест.

Вам мой фамилий всем известный:

Ихь бин[14] фон Врангель, repp барон.

Я самый лючший, самый шестный

Есть кандидат на царский трон.

Послюшай, красные зольдатен:[15]

Зашем ви бьетесь на меня?

Правительств мой — все демократен,

А не какой-нибудь звиня.

Часы с поломанной пружина —

Есть власть советский такова.

Какой рабочий от машина

Имеет умный голова?

Какой мужик, разлючный с полем,

Валяйт не будет дурака?

У них мозги с таким мозолем.

Как их мозолистый рука!

Мит клейнем[16], глюпеньким умишком

Всех зо генаннтен [17] простофиль

Иметь за власть?! Пфуй, это слишком!

Ихь шпрехе:[18] пфуй, дас ист цу филь![19]

Без благородного сословий

Историй русский — круглый нуль.

Шлехьт![20] Не карош порядки новий!

Вас Ленин ошень обмануль!

Ви должен верить мне, барону.

Мой слово — твердый есть скала.

Мейн копф [21] ждет царскую корону.

Двухглавый адлер[22] — мой орла.

Святая Русслянд…[23] гейлих эрде…[24]

Зи лигт им штербен[25], мой земля.

Я с белый конь… фом вейсен пферде… [26]

Сойду цум альтен[27] стен Кремля.

И я скажу всему канальству:

«Мейн фольк[28], не надо грабежи!

Слюжите старому начальству,

Вложите в ножницы ножи!»

Вам будут слезы ошень литься.

«Порядок старый караша!»

Ви в кирхен[29] будете молиться

За мейне руссише душа.

Ви будет жить благополучно

И целовать мне сапога.

Гут![30]

«Подписал собственноручно»

Вильгельма-кайзера слуга,

Барон фон Врангель, бестолковый

Антантой признанный на треть:

«Сдавайтесь мне на шестный слово.

А там… мы будет посмотреть!!»

Баронскую штучку списал и опубликовал Демьян Бедный.

1920

Честь красноармейцу!

Превознесу тебя, прославлю,

Тобой бессмертен буду сам.

Г. Р. Державин Красноармеец — Пров, Мефодий, Вавила, Клим, Иван, Софрон — Не ты ль, смахнув всех благородий, Дворян оставил без угодий, Князей, баронов — без корон? Вся биржа бешено играла «На адмирала Колчака». Где он теперь, палач Урала? Его жестоко покарала Твоя железная рука! Деникин? Нет о нем помина. Юденич? Вечный упокой. А Русь Советская — едина. Сибирь, Кавказ и Украина Защищены твоей рукой! Ты сбавил спеси польской своре, Сменив беду полубедой. Кто победит, решится вскоре, Пока ж — ты мудро доброй ссоре Мир предпочел полухудой. Ты жаждал подвига иного: Рабочей, творческой страды. Где места нет у нас больного? Пора, дав жить тому, что ново, Убрать гнилье с родной гряды. Но оставалася корона, Еще не сбитая тобой. И — всходов новых оборона — Ты на последнего барона Пошел в последний, страшный бой. Под наши радостные клики Хвалой венчанный боевой. Гроза всех шаек бело-диких, Ты — величайший из великих, Красноармеец рядовой! Герой, принесший гибель змею, Твоих имен не перечесть! Тебе — Вавиле, Фалалею, Кузьме, Семену, Еремею — Слагаю стих я, как умею, И отдаю по форме честь!

1920

Стрелка

В жаркой битве, в стычке мелкой. Средь строительных лесов, Жадно мы следим за стрелкой Исторических весов. Стрелки слабое движенье, Чуть приметная дуга, Отмечает напряженье Наших сил и сил врага. Крым — еще он полон дыма, Не улегся бранный шум, Глядь, а стрелка уж от Крыма Повернула на Батум. И в раздумье вновь твержу я Затверженные зады. Вновь придется про «буржуя» Мне писать на все лады. Вновь тончайшие эстеты Будут хныкать (как и встарь!). Что гражданские поэты Оскорбляют их алтарь. Вновь придется ждать мне часу, Чтоб пройтися (жребий злой!) По советскому «Парнасу» С сатирической метлой. Стрелка влево пишет дуги. «Сэр, с какой ступать ноги?» У Ллойд-Джорджа от натуги Раскорячились мозги. Лорда Керзона он молит Дать ему совет благой: «Сэр, нас Ленин приневолит Левой выступить ногой!» Сэр бормочет: «Левой! Правой! Вы — одной, а я другой!» — И с усмешкою лукавой Наблюдает за дугой.

1920

Последняя капля

Парадный ход с дощечкой медной: «Сергей Васильевич Бобров». С женой, беременной и бледной, Швейцар сметает пыль с ковров. Выходит барин, важный, тучный. Ждет уж давно его лихач. «Куда прикажете?» — «В Нескучный» Сергей Васильевич — богач. Он капиталов зря не тратит. А капиталы всё растут. На черный день, пожалуй, хватит, Ан черный день уж тут как тут. Пришли советские порядки. Сергей Васильичу — беда. Сюртук обвис, на брюхе складки, Засеребрилась борода. Нужда кругом одолевает, Но, чувство скорби поборов, Он бодр, он ждет, он уповает, Сергей Васильевич Бобров. Когда Колчак ушел со сцены, Махнули многие рукой, Но у Боброва перемены Никто не видел никакой. Юденич кончил полным крахом: У многих сердце в эти дни Каким, каким сжималось страхом, А у Боброва — ни-ни-ни. Деникин — словно не бывало, Барон — растаял, аки дым. Боброву, с виду, горя мало, — Привык уж он к вестям худым. И даже видя, что в газетах Исчез военный бюллетень, Он, утвердясь в своих приметах. Ждет, что наступит… белый день. И вдруг… Что жизнь и смерть? Загадка! Вчера ты весел был, здоров. Сегодня… свечи, гроб, лампадка… Не снес сердечного припадка Сергей Васильевич Бобров. Бубнит псалтырь наемный инок Под шепоток старушек двух: «Закрыли Сухарев-то рынок!» «Ох, мать, от этаких новинок И впрямь в секунт испустишь дух!»

1920

Воронье

При свете трепетном луны Средь спящей смутным сном столицы, Суровой важности полны, Стоят кремлевские бойницы, — Стоят, раздумье затая О прошлом — страшном и великом. Густые стаи воронья Тревожат ночь зловещим криком. Всю ночь горланит до утра Их чертый стан, объятый страхом: «Кра-кра! Кра-кра! Кра-кра! Кра-кра! — Пошло все прахом, прахом, прахом!» О, воплощенье мертвых душ Былых владык, в Кремле царивших, Душ, из боярских мертвых туш В объятья к черту воспаривших! Кричи, лихое воронье, Яви отцовскую кручину: Оплачь детей твоих житье И их бесславную кончину! Кричи, лихое воронье, Оплачь наследие твое С его жестоким крахом! Крахом! Оплачь минувшие года: Им не вернуться никогда. Пошло все прахом, прахом, прахом!

1920

Завязь

Святое царство правды строится В родимой стороне. Незримой много силы кроется В народной глубине! Вставайте ж, новые работники. Рожденные в борьбе! Поэты, пахари и плотники. Мы вас зовем к себе! Встань, рать подвижников суровая. Грядущего оплот! Расти и крепни, завязь новая, И дай нам зрелый плод!

1920

Новогоднее

Давая прошлому оценку. Века и миг сводя к нолю, Сегодня я, как все, на стенку Тож календарик наколю И, уходя от темы зыбкой, С благонамеренной улыбкой, Впадая ловко в общий тон, Дам новогодний фельетон. То, что прошло, то нереально, — Реален только опыт мой, И потому я, натурально, Решил оставить путь прямой. Играя реже рифмой звонкой, Теперь я шествую сторонкой И, озираяся назад, Пишу, хе-хе, на общий лад. Пишу ни весело, ни скучно — Так, чтоб довольны были все. На Шипке все благополучно. Мы — в новой, мирной полосе. Программы, тезисы, проекты, Сверхсветовые сверхэффекты, Электризованная Русь… Всё перечислить не берусь. И трудно сразу перечислить. Одно лишь ясно для меня: О чем не смели раньше мыслить, То вдруг вошло в программу дня. Приятно всем. И мне приятно. А потому весьма понятно, Что я, прочистив хриплый бас, Готовлюсь к выезду в Донбасс. Нам приходилось очень круто. Но труд — мы верим — нас спасет. Все это так. Но почему-то Меня под ложечкой сосет. Боюсь, не шлепнуть бы нам в лужу. Я вижу лезущих наружу — Не одного, а целый стан — Коммунистических мещан. Мещанство, — вот она, отрава! — Его опасность велика. С ним беспощадная расправа Не так-то будет нам легка. Оно сидит в глубоких норах. В мозгах, в сердцах, в телесных порах И даже — выскажусь вполне — В тебе, читатель, и во мне. Ты проявил в борьбе геройство. Я в переделках тоже был. Но не у всех такое свойство — Уметь хранить геройский пыл. Кой-где ребятки чешут пятки: «Вот Новый год, а там и святки…» Кой-где глаза, зевая, трут: «Ах-ха!.. Соснем… Потом… за труд…» Для вора надобны ль отмычки, Коль сторж спит и вход открыт? Где есть мещанские привычки, Там налицо — мещанский быт, Там (пусть советские) иконы, Там неизменные каноны, Жрецы верховные, алтарь… Там, словом, все, что было встарь. Там — общепризнанное мненье, Там — новый умственный Китай, На слово смелое гоненье. На мысль нескованную — лай; Там — тупоумие и чванство. Самовлюбленное мещанство, Вокруг него обведена Несокрушимая стена… Узрев подобную угрозу, Сказать по правде — я струхнул И перейти решил на прозу. В стихах — ведь вон куда махнул! Трусливо начал, а кончаю… Совсем беды себе не чаю… А долго ль этак до беды? Стоп. Заметать начну следы. Я вообще… Я не уверен… Я, так сказать… Согласен, да… Я препираться не намерен… И не осмелюсь никогда… Прошу простить, что я так резко… Твое, читатель, мненье веско… Спасибо. Я себе не враг: Впредь рассчитаю каждый шаг. Я тож, конечно, не из стали. Есть у меня свои грехи. Меня печатать реже стали — Вот за подобные стихи. Читатель милый, с Новым годом! Не оскорбись таким подходом И — по примеру прошлых лет — Прими сердечный мой привет!

1920

Стихотворения. 1921-1930

На перевале

Товарищи! Пускай, прельщая вас неисполнимым чудом, Враги туманят вам глаза словесным блудом. Я буду говорить для рыцарей труда. Перед своим, родным, перед рабочим людом Льстецом я не был никогда. Я знал: мне верит мой читатель. Как ни суров я был в моих стихах порой. Я честно говорил герою: ты — герой! И трусу говорил: ты — трус и ты — предатель! И если мне бросал упреки маловер, Я знал: то меньшевик лукавый, иль эсер, Иль ошалелый обыватель, Коль не прямой лакей баронов и князей. Сам черносотенный Гамзей. Куда девалися трактирщики былые, Охотнорядцы, мясники. Прохвосты важные, прохвосты рядовые, Урядники, городовые, Жандармы явные и тайные шпики? Многовековую народную проказу Не удалося выжечь сразу: Весь царский старый перегной, Всю грязь зловонную, то ту, то эту лужу Каким ни ограждай кордоном иль стеной, Она разыщет щель и выползет наружу, Распространяя смрадный дух И отравляя всех отравою тлетворной. Враги не спят: огонь их ненависти черной В сердцах их черных не потух. То, чем открытые враги еще недавно На боевых фронтах нам угрожали явно. То тайные враги, весь разномастный хлам, Ковали тайно здесь, шипя по всем углам. Потом, отчаявшись в успехе, Они ж, при нашем общем смехе, С бесстыдством подлецов лихую чушь несли, Что «гуси Рим спасли», Что именно они, меньшевики, эсеры, Весь перекрасившийся сброд, Всегда «стояли» за народ, «Болели» за него и «обсуждали» меры. Но только стоило, как в нынешние дни, Почувствовать нам боль хозяйственной заминки. Как с новой яростью они С «заздравья» перешли на злобные «поминки». И дива в этом нет, как нет большой беды. Когда осилим мы проклятую трясину. То кандидаты на осину — Все те, кому не скрыть теперь своей вражды, Все те, по чьей вине погибло столько жизней В огне войны, в когтях нужды, — Они начнут вилять и заметать следы. Что ни постигнет их, не жаль мне этих слизней! Но жаль мне подлинных страдальцев — бедняков, Жаль тех, кто, дрогнувши в тяжелые минуты, Сам на себя готов надеть былые путы, Сам просит для себя и тюрем и оков, Былым «хозяевам» сам подставляет плечи, — Жаль тех, кто, слушая предательские речи И душу отравив безудержной хулой Врагов, осипнувших от вою, Стоит с поникшей головою, Работу бросивши, раздумчивый и злой. И если, поутру склонившись над газетой, В рабочей хронике прочту я бюллетень, Что неурядица идет такой-то день На фабрике на той иль этой, — Мне, братья, скорбная слеза туманит взор, И слова гневного «позор!» Я не могу сказать, судя рабочих строго, Я говорю: «Друзья, не слушайте лжецов! Мы победим в конце концов! Я знаю: горько вам живется и убого. Но цель заветная близка, ее видать. Все силы напряжем — не будем голодать. Страдали много мы. Осталося немного Перетерпеть, перестрадать!»

1921

Братское дело

С весны все лето, ежедневно По знойным небесам он плыл, сверкая гневно, — Злой, огнедышащий дракон. Ничто не помогло: ни свечи у окон, Ни длиннорясые, колдующие маги, Ни ходы крестные, ни богомольный вой: Ожесточилася земля без доброй влаги. Перекаленные пески сползли в овраги, Поросшие сухой, колючею травой, И нивы, вспаханные дважды, Погибли жертвою неутоленной жажды. Пришла великая народная беда.

* * *

Есть, братья, где-то города: Раскинув щупальца, как спруты-исполины, Злом дышат Лондоны, Парижи и Берлины. Туда укрылися былые господа, Мечтающие вновь взобраться нам на спины И затаившие одно лишь чувство — месть. О, сколько радостных надежд несет им весть. Что солнцем выжжены приволжские равнины, Что обезумевший от голода народ, Избушки бросивши пустые и овины, Идет неведомо куда, бредет вразброд, Что голод, барский друг, «холопскому сословью» Впился когтями в грудь, срывая мясо с кровью, И что на этот раз придушит мужика Его жестокая костлявая рука. А там… ах, только бы скорее!.. Ах, скорее!.. И рад уже эсер заранее ливрее, В которой будет он, холуй своих господ, Стоять навытяжку, храня парадный ход: — Эй, осади, народ!.. Не то чичас по шее!.. Эй, осади, народ!..

* * *

Поволжье выжжено. Но есть места иные, Где не погиб крестьянский труд, Где, верю, для волжан собратья их родные Долг братский выполнят и хлеб им соберут. Пусть нелегко оно — налоговое бремя. Но пахарь пахарю откажет ли в нужде? Мужик ли £ мужиком убьют преступно время В братоубийственной, корыстной, злой вражде? Пусть скаредный кулак для хлеба яму роет, Тем яму роя для себя, — Тот, кто голодному в день черный дверь откроет. Об участи его, как о своей, скорбя. Кто, с целью побороть враждебную стихию, Даст жертвам голода подмогу в трудный год, Тот и себя спасет и весь родной народ. Спасет народ — спасет Россию!

1921