Гастроль в Вентспилсе

Рижское радио предсказывало теплый день без осадков, но не исключало грозу и, как следствие, лесные пожары.

— Обязательно надо прихватить зонтик, — твердо сказала тетушка Зандбург, будто прогноз погоды окончательно развеял ее сомнения.

Перспектива маршировать по вентспилсским улицам с тетушкой Зандбург под одним, и к тому же старомодным, зонтиком отнюдь не привлекала Яункална. Он считал, что такая прогулка может сильно подмочить его репутацию работника милиции.

— Я побежал, хозяйка! Да и ни к чему нам выходить вместе. Еще кто-нибудь скажет директору комиссионки, что мы знакомы.

...Известно, что наилучшее время для кражи со взломом — за два часа перед восходом солнца. В эту пору сон у людей самый крепкий, меньше всего прохожих, даже у ночных сторожей глаза вроде бы песком засыпаны, а уши от усталости будто ватой заткнуты. В милиции это самая тихая часть суток, потому что сведения о преступлениях обычно поступают значительно позже, когда потерпевшие просыпаются и обнаруживают, что они обворованы.

В это утро телефон «02» до восьми ноль-ноль был на редкость молчалив, и ночной дежурный мог чистой совестью разнести по кабинетам отделения сводки, составленные накануне вечером, о происшествиях в конце недели, не дописывая в них от руки никаких ЧП, случившихся в последнюю минуту.

Тедис Яункалн сидел, ожидая капитана Печака, в дежурной комнате и изучал сводку фактических событий.

Человеку несведущему могло бы показаться, что неприятностей в рапорте хоть отбавляй. Но Тедис Яункалн не до такой степени был новичком в делах милицейской службы, чтобы положение в этом портовом городе посчитать за неблагополучное, если пропал без вести отпущенный на берег матрос, произошли две аварии на транспорте, мелкая кража на пляже, угон учрежденческой «Волги» и частного мотоцикла «с намерением покататься», а также взлом чердака и похищение развешанного для просушки белья.

— Это все мои, а точнее — твои клиенты, — за спиной у Яункална заговорил Печак.

Он неслышно подошел и теперь пробегал глазами данные о месте и времени совершения некоторых проделок.

— Я даже могу сказать, кто замешан в этих делишках: кто подстрекал, кто действовал, а кто только на шухере стоял. Может, даже и признание удалось бы выжать, но что касается доказательств — это уже совсем другой вопрос... Пошли, покажу наши апартаменты.

Городская милиция находилась в старом особняке, который на своем веку не раз перестраивался. Даже великий Растрелли приложил к нему свою руку. Бальный зал был столь несообразно большим и роскошным, что казался пустым даже тогда, когда тут собирались на совещания работники милиции вместе с активистами. Былое великолепие уцелело только в двух кабинетах, очевидно, бывших спальнях первых владельцев особняка. Остальные помещения по нескольку раз переделывались, разделялись перегородками; по мере того, как здание обрастало пристройками, появились длинные коридоры, лабиринт причудливых переходов, стеклянные фонари в потолках.

Окна рабочей комнаты Тедиса упирались в неоштукатуренный брандмауэр, и солнце сюда не заглядывало. Сегодня электричество пришлось включить с самого утра, и тусклый свет запыленной лампочки придавал помещению особенно унылый вид. Стол с традиционным письменным прибором, которым давно никто не пользовался, старый шкаф, в котором под символическим висячим замком хранились списки несовершеннолетних правонарушителей, и папки с делами профилактического учета, три стула, полочка с графином воды и двумя стаканами.

Печак уселся за письменный стол и предложил Яункалну сесть напротив.

— Я обычно никогда за стол не сажусь, мы с вызванным, как старые приятели, садимся рядком, говорим ладком. Мне не по душе эти новомодные приемчики — осветить допрашиваемого ярким светом, а самому сидеть в тени, неожиданно включить магнитофон и заставить парня прослушать показания или признания других подельников, заваливать стол заключениями экспертизы, написанными так, что от одних технических терминов обалдеть можно, выволакивать из шкафа вещественные доказательства по штучке... На мой взгляд, все это чушь собачья. С подростками надо разговаривать как равный с равным, ведь оба знаем правду, какого же черта играть в кошки-мышки?

Печак перевел дух и, словно в ожидании возражений, посмотрел на Яункална. Тедис молчал. Он отнюдь не был убежден в правоте капитана, но через несколько дней их пути разойдутся, и надо будет самому выбирать наиболее подходящие методы работы, — отчего же не выслушать советы опытного предшественника? И они не замедлили посыпаться.

— На этой работе вовсе не обязательно быть выдающимся криминалистом с талантом к дедукции и особо развитым аналитическим мышлением. Тут я за три месяца позабыл все, что мне вдалбливали в голову в двухгодичной школе. Кроме приемов самбо, конечно. И, хочешь верь, хочешь не верь, этот диплом, — Печак показал на вывешенный на видном месте документ, свидетельствовавший, что Печак абсолютный чемпион города, — имеет большее значение, чем вся научно-техническая революция! Главное — хорошо знать свой контингент. И у нас круг подозреваемых не так уж широк — слава богу, несовершеннолетние покамест не гастролируют по городам республики. У нас есть все возможности профилактически ознакомиться с их домашними обстоятельствами, поговорить с родителями и с соседями, с учителями и мастерами. Именно от них можно ожидать больше всего помощи. Иногда они даже сами приходят: «Мальчишка уже третью ночь дома не ночует», «У Зигиса вдруг деньги завелись», «Айвар не является на баскетбольные тренировки», «Игорь опаздывает на работу и слоняется по территории порта». К таким сигналам надо прислушиваться! Постепенно ты начнешь понимать, кто на что способен, и тогда, считай, все козыри в твоих руках.

Капитан Печак встал из-за стола и открыл дверцу шкафа. Выкладывая на стол папки, он комментировал:

— Вот Алдис Красинский, малый горазд на технику. Одна беда — не может он равнодушно пройти мимо машины, оставленной у тротуара. В особенности, если с ним веселая компания или девчонка. Отмычкой действует, как завзятый медвежатник. Садится и раскатывает до последней капли бензина. А потом аккуратненько поставит, даже включит стояночные огни — все честь по чести. К моему мотоциклу он приладил такой «секрет», что потом пришлось снять — даже от случайного прикосновения начинал реветь, как раненый слон. И что ты думаешь? Алдис до того обиделся, что в отместку угнал мою служебную... А вот этот, — Печак раскрыл другую папку, — этот зашел подальше. Гунар Мелнацис не озорник, он автомобильный вор: обдерет машину, раскулачит, продаст колеса, аккумулятор, карбюратор, остальное же, чего в металлолом не сдать, изуродует, а то и сожжет. И все только от зависти. В конце года должен выйти из колонии, но не думаю, что он исправился... Малыш Карклинь с дружками шурует по чердакам и не брезгует даже подштанниками. У него есть дядя, который раз в неделю объезжает литовские барахолки и сбывает товар чохом... Ребята с улицы Селгас в трезвом виде не опасны, но после трех рюмок срываются с цепи и тогда во всей округе стоит звон стекла: детки колотят окна. Их уже судили за мелкое хулиганство, отсидели по пятнадцать суток, но не помогает. Тебе придется подумать, каким образом отучить их от выпивки...

Яункалн рассеянно перелистывал выложенные перед ним дела состоящих на учете. Да, надо познакомиться с ними основательно, изучить характеры правонарушителей. Но мысли упорно возвращались к старухе Зандбург, которая сейчас сидела в комиссионном магазине; к Кобре, Рудису и Янке, которым поручено следить за Мендерисом. Удастся ли им сесть в тот же автобус, войти в тот же вагон поезда? А если у приемщика собственная машина? Тетушка Зандбург, правда, утверждала, что Виктория никогда этого не допустила бы, но поди знай... Однако беспокоиться нечего, ребята не раз выкручивались из более трудных положений.

Яункалн вновь уставился на груду папок на столе. Отложив дела, «герои» которых еще отбывали срок, он перелистывал те, что были приостановлены за недостатком доказательств. И тотчас ему попалась на глаза кличка «Чип».

— Это было еще до моей эры, в конце пятидесятых годов, — начал Печак в приподнятом тоне, как бы из уважения к событиям, ставшим достоянием истории. — Хранятся, наверно, потому, что Чип этот по-прежнему балансирует на острие ножа и в любой день может влипнуть на куда более серьезных делах. Давай поглядим!

Фабула события была весьма проста и начиналась с заявления гражданина Яниса Вульфа о том, что у него были похищены права на управление мотоциклом. На другой день он получил написанное печатными буквами анонимное письмо с предложением вложить в тайник в условленном месте, среди прибрежных дюн, семьдесят рублей. Тогда права ему будут возвращены. Вульф подозревал своего племянника, недавно приехавшего на учебу в профтехучилище и не отличавшегося особым усердием. Да никто другой и не мог проникнуть в комод, где хранился портфель с документами. Однако эта гипотеза нуждались в проверке. Инспектор уговорил Вульфа сходить туда, куда было указано, и положить в тайник пустой конверт. До самого вечера двое милиционеров вели скрытое наблюдение за окрестностями. В конце концов они задержали горбатого старичка, который довольно долго расхаживал по пляжу, скрывая под пальто какой то предмет. Оказалось, это у него был гвоздодер, которым он вытаскивал гвозди из выброшенных на берег ящиков, прежде чем нести их домой на топливо. Выяснение всех этих обстоятельств с живейшим интересом слушал и неизвестно откуда появившийся племянник потерпевшего Дзинтар. И опять ничего нельзя было доказать... Правда, при последующем допросе мальчишка запутался в противоречивых показаниях, однако упрямо твердил, что ни в чем не виноват. Пришлось его отпустить... На последних страницах было несколько примечаний, прямого отношения к этому делу не имевших:

«Был замечен на рынке — продавал краску», «Скупает у моряков заграничные сигареты», «Вращается в обществе взрослых спекулянтов».

Но всякий раз недоставало фактов, отсутствовали свидетели. Потом Дзинтар Вульф отпраздновал свое совершеннолетие, и записи оборвались, точнее говоря, перекочевали в папку, заведенную уже в другом отделе милиции. Яункалн был в этом абсолютно уверен.

Стук в дверь вывел Тедиса из раздумий. В первый момент он подумал, что явилась девица из его будущего контингента — до того юный вид был у посетительницы, блондиночки в синей мини-юбке и белой кофточке.

— Больше не узнаешь? — тепло улыбаясь, спросила она у Яункална. — Ничего удивительного, на этой работе люди старятся быстро.

Ба! Да это же Лига, с которой они вместе учились на первых двух курсах университета. Потом девушка уехала из Риги и перешла на заочное отделение. И вот такая нежданная встреча!

— Мне остался только диплом, — продолжала Лига. — Зато я уже произведена в старшие лейтенанты. А тебе еще надо полгода ждать погоны. И я больше уже не Розите, а два года как Лига Печака.

— Моя свояченица, — поспешил рассеять недоумение капитан Печак. — Нас, братьев, в семье трое и, как водится, влип младший.

— Хорошо, что ты приехал! С родственниками — не работа, — тараторила Лига. — Этот, например, ведет себя так, точно после Макаренко земной шар перестал вращаться. А я утверждаю: преступник с каждым годом становится умней и образованней. Мальчишки, которые нашкодят и через несколько часов попадаются, — с точки зрения чистой криминалистики — не проблема. Я, например, глубоко убеждена, что они могут исправиться, потому что сами до смерти перепуганы тем, что натворили. Куда опаснее те, что все рассчитывают заранее, обеспечивают себе алиби, изучают повадки сторожей, образ жизни избранной жертвы, одним словом, действуют по рецептам, почерпнутым из книжек и кино. Это крик моды, которая пришла к нам с Запада — хоть и с большим опозданием, и масштабы поскромнее, однако не считаться с нею нельзя. Мы должны научиться действовать против несовершеннолетних преступников, устраивающих налеты на отделения Госбанка, нападающих на инкассаторов, грабящих кассиров в магазинах. И поскольку это явление у нас еще в зачатке, профилактическую работу надо проводить здесь, в этом отделе.

Яункалн чувствовал, что Лига права. Подобные мысли не раз высказывались на теоретических конференциях. К сожалению, Лига тоже только рассуждала, но не предлагала никаких практических мероприятий. Когда он войдет в курс дела, надо будет самому взяться за эти проблемы. Но в настоящий момент Тедиса заботили весьма конкретные дела.

— Никто из вас не знаком с директором комиссионного магазина Имантом Гринцитисом?

Печак поднялся со стула.

— Кто же не знает самого элегантного холостяка в городе! Пойдем к Селецкису, он тебе расскажет о нем все и даже больше.

Отдел охраны социалистической собственности занимал половину второго этажа, где комнаты были почти вдвое просторнее. И тем не менее кабинет старшего инспектора Яниса Селецкиса сегодня с трудом мог вместить всех жалобщиков.

Когда капитан Печак с Яункалном вошли, Селецкис попросил извинить его и выразительным жестом руки предложил полюбоваться трагикомическим зрелищем, участники которого в данный момент, перебивая друг друга, сиплыми с похмелья голосами выкладывали свое горе.

— Чай, из Тирасполя приехала, сами знаете — не ближний свет, — жаловалась дородная брюнетка, безбожно путая русские и украинские слова. — Последние гроши истратила на билеты себе и старику своему. А тут, почитай, половину всех вишен пришлось выбросить, такэ пекло було в дорози. А с помидорами и вовсе горе — аккурат вчера пришла партия болгарских, продают на всех углах. Едва наторговала денег на обратную дорогу и на кровельное железо для хаты, из-за которого и перлись в эту даль. В магазинах его нэмае. А тут якись черт надыслав на меня дядьку, который пообещав достать стильки, скильки нам трэба, и цена пидходяща. Договорились, повел он меня на товар подывиться. Таке доброе железо, як серебро! Он даже согласен был до утра подержать у себя в сарае, куда мне его диты у ночи? В гостинице пид кроватью не сховаешь. Я ему гроши, он мне — ключ от сарая, разошлись як люды. А сьогодни з ранку...

— Дайте же и другому сказать, — перебил ее рослый, деревенского вида, папаша. — Я хотя и не промышляю торговлей южными овощами, как кое-кто, однако крыша над головой каждому нужна. И не какая-нибудь из дранки, через которую небо видать. Цельный день рыскал по лавкам и складам — ни черта нету. Там было позавчера, там ожидают, может, послезавтра подвезут. А для меня время дороже денег. Вот я и договорился с одним молодым человеком насчет левого товара, который он хранит в сарайчике на окраине города. Вроде бы человек порядочный на вид, возьму, думаю, и для соседа Леопольда. Но не такой я дурень, чтобы сразу все деньги выкладывать. Заплатил половину и сказал, завтра с утра приеду, заберу...

— У меня тоже вроде этого получилось, — рассказывал третий охотник до кровельного железа, нервно мигая водянистыми глазами. — Я тоже радовался выгодной покупке, как и они, когда мы разговорились в гостиничном буфете. Разве я не предложил пропустить глоток на радостях? Последние денежки там оставили, разошлись друзьями до гроба. А сегодня утром опять все повстречались у этого окаянного сарая — кто с тачкой, кто с подводой, кто с грузовиком. Я сразу понял, сейчас наша дружба врозь пойдет, да только никак не думал, что трижды проданное железо принадлежит колхозу, привезено для ремонта крыши Дома культуры, а припрятано с преступными намерениями. Спасибо председателю, который обрадовался неожиданной находке и поверил, что мы не грабители.

— Ясно, — проговорил Янис Селецкис. — Теперь попрошу взять бумагу и по возможности подробнее все описать, в особенности приметы этого плута-продавца, что так ловко обвел вокруг пальца опытных коммерсантов. Вернусь через полчаса.

Он встал, проводил посетителей в комнату ожидания и лишь после этого позволил себе улыбнуться.

— Можете быть уверены, это работа не новичка, он с каждого получил деньги без свидетелей, расписок не писал. Если даже и поймаем, насчет денег — пиши пропало. Аминь... А чем я могу служить вам? Мне говорили, вы еще вчера меня искали.

Селецкис был Яункалну примерно до подбородка, однако тщедушным не был. По утрам он тренировался с гирями, в одиннадцать включал карманный однодиапазонный транзистор и выполнял все указания инструктора производственной гимнастики. Тем не менее к спортивным соревнованиям относился отрицательно, считая, что они разжигают нездоровые страсти, способствуют одностороннему развитию.

— Меня интересует комиссионный магазин. Что вы думаете о его директоре? — спросил Яункалн.

— Об Иманте Гринцитисе?.. Можно сказать, мой старый приятель. Правда, сам знаешь, как оно звучит, если говорит это работник милиции; вроде бы человек одной ногой уже в тюрьме, — усмехнулся старший инспектор. — Поэтому скажу по-другому: в городе его считают одним из лучших директоров магазинов. Отличный организатор, умеет внедрять новшества, работает ритмично, без лишней шумихи. Категорически запретил принимать неходовой товар, цены назначает не в зависимости от улыбки комитента и от какого-нибудь допотопного циркуляра, а от фактической конъюнктуры. Казалось бы, все предельно просто. Но чтобы это проводить в жизнь, требуется железный характер. До комиссионки Гринцитис работал директором радиомагазина. Это его заслуга, что там организовали мастерскую гарантийного ремонта. Аппаратуру проверяют, так сказать, не отходя от кассы, устраняют мелкие дефекты. Было очень нелегко пробить такое нововведение. В Вентспилс его прислали по окончании торгового техникума... Мне только непонятно, чего ради я так его рекламирую. Если у вас есть сестренка на выданье, то шансов тут, на мой взгляд, маловато, свое сердце он отшвартовал в Риге или еще в каком портовом городе. Местных красавиц он буквально не замечает, по выходным дням пропадает без вести.

Яункалн уже готов был мотивировать свое любопытство, но тут в конце длинного коридора показался милиционер и крикнул:

— Наконец-то я вас нашел! Из Риги пришел ответ. И дежурный капитан велел вам отдать вот эти заявления.

Он вручил Яункалну красную папку для документов, но уходить не собирался.

— Спасибо! — поблагодарил Яункалн, произнеся это слово с нажимом.

— Если позволите, товарищ капитан, я зарегистрирую бумаги на ваше имя. Инспектор Яункалн дела еще не принял.

В справке не было ничего нового. Рижское управление подтверждало, что назначенный на восьмое октября хоккейный матч действительно был перенесен на десятое. Но в папке было написанное нетвердой рукой заявление, в котором пенсионер Артур Румбиниек сообщал милиции города Вентспилса о том, что потерял свой паспорт в рижском Дворце спорта восьмого октября, когда смотрел хоккейный матч «Динамо» — юношеская сборная Союза. Быть может, он перепутал даты? Мало вероятно, поскольку на документе под его подписью стояла зафиксированная в старомодной манере дата подачи заявления:

Зато просьба Евы Микельсон срочно выдать ей новый паспорт не давала пищи для размышлений. Коротко сообщив, что потеряла или оставила сумочку с документами в поезде, она пространно обосновывала причину спешки предстоящей регистрацией брака.

Наконец Селецкису надоела роль бессловесного статиста.

— Поскольку я теперь причастен к вашим поискам, у меня есть право и поинтересоваться: что же там произошло? Что такое вы заметили в первый же день вашего пребывания в Вентспилсе? Такое, что мы, местные ротозеи, прохлопали?

Это был не лучший вариант начала товарищеского разговора, но винить в том можно было лишь самого себя. Ни в коем случае нельзя было упустить представившуюся возможность. И Яункалн принялся во всех подробностях излагать события последних дней.

* * *

В школе Рудису дважды приходилось писать сочинение на тему «Мой лучший друг». В третьем классе его задала учительница латышского языка, на седьмом году учения эта оригинальная идея осенила преподавательницу английского. И в обоих случаях он посвящал свое сочинение Янке, с которым жил в одном доме, в центре города, и сидел в школе за одной партой. И лишь совсем недавно в его душу закралось сомнение — а вообще есть ли у него друг? Близкий человек, которому можно поверить свои самые сокровенные мысли, мечты о будущем. С Янкой нельзя было серьезно поговорить даже о только что прочитанной книжке, не то что о странном смущении, которое на Рудиса в последнее время стало находить, когда поблизости бывали девочки. Сосед был свой парень, непременный компаньон во всех озорных проделках — и не более! Он умел молчать как могила, мог, когда надо, поддакнуть, но дельного совета от него не жди! Придумщиком всегда бывал Рудис. Так было и в тот раз, когда они решили не рассказывать родителям о том, что тренер в спортшколе, не усмотрев перспективы сделать из них чемпионов, исключил ребят из группы. Вот уже второй год, как три вечера в неделю они себя чувствовали вполне свободными людьми, почти как взрослые, которые никому не дают отчета о своих делах. Янка-то прекрасно мог и без этой хитрой уловки по вечерам уходить из дому: в его семье каждый жил своей жизнью, точки соприкосновения давно затерялись в круговерти будней, каждый думал лишь о себе, только на Янку еще возлагали заботу о младшей сестре, которую он отводил в детсад и приводил домой, а по выходным присматривал за нею и дома.

У Рудиса обстоятельства были совершенно иные. Родители, сравнительно молодые люди, друг друга обожали, каждую свободную минуту проводили вдвоем и появившегося в первый год супружества мальчика еще в младенчестве отдали на полное попечение бабушки. Теперь любое вмешательство в воспитание внука воспринималось ею как попытка свержения власти и обычно заканчивалось припадком истерии, а иногда и вызовом «скорой помощи». Ради поддержания призрачного мира родители были вынуждены пассивно взирать, как Рудис страдает из-за деспотической любви бабушки. Дома у него не было ни малейшей возможности побыть наедине, каждый шаг в сторону от проторенного пути приводил к шквалу нравоучений. Инстинкт самосохранения заставил его развить в себе неимоверную толстокожесть, поразительную способность пропускать мимо ушей все неприятное для слуха, а с этим вместе и кое-какие дельные советы. Рудис раскрывался и бывал разговорчив только вне дома — в обществе «бизнесменов», и чем больше риска было б их общих «мероприятиях», тем привлекательней они ему казались.

Сейчас он тоже в предвкушении близкого приключения. Проснувшись еще до трелей будильника, Рудис в который раз перечитывал оставленную Коброй записку:

«Зайду за тобой около шести. Дома скажи, что вернешься поздно, и разбуди Янку. Я его тоже не видала».

Бабушке Рудис уже наговорил, что поедет с одноклассниками на экскурсию по местам боев за освобождение Курземе, но сам был уверен, что придется участвовать в каком-то захватывающем приключении. Иначе разве стоило бы вскакивать в такую рань?..

Когда пришла Кобра, он тут же буквально вытолкал ее из двери на площадку и затащил в квартиру Янки.

— У нас зверски важное задание! — задыхаясь, сообщила Кобра. — Мы пойдем в разведку. Жандармама даже выдала деньги на дорогу и питание.

— А только, может, она сама выдумала всю эту чепуху, чтобы втянуть нас в военную игру, которая должна быть по школьной программе? — Янка, похоже, был далек от проявлений восторга. — Я, например, поломанного приемника не видал. Небось, все сама придумала, а теперь гоняет нас, покоя не дает.

— А Яункалн? Он же не какой-нибудь молокосос.

— Кончай трепаться! Мы должны выследить Эмиля Мендериса, ну, этого противного старикашку из комиссионки. И так, чтобы он ничего не заподозрил. Нельзя его ни на минуту упускать из виду. Я уже посмотрела, когда отходят первые автобусы и поезда. На старте надо быть ровно в шесть.

— Все равно как по грибы! — ехидно заметил Рудис. Ему вдруг очень захотелось изумить Кобру. — Да пускай его едет ко всем чертям! Хоть поездом, хоть автобусом — мне все равно. А деньжата Жандармами пригодятся нам для хорошего кайфа.

— Для чего? Что ты сказал? — не поняла девочка.

— Ладно, не притворяйся, будто никогда не причащалась, — зевая, протянул Янка.

— Но мы же дали клятву, никогда не связываться с наркотиками, — до Кобры, наконец, дошло, к чему они клонят. — И героин, и ЛСД продают только за валюту...

— Ничего, обойдемся домашними средствами. Плати сорок копеек и балдей на здоровье.

Глаза у Кобры вспыхнули, щеки покраснели. Но оказалось, что это было выражением протеста, а не вожделением.

— Ну, я уж эту отраву в рот не возьму! Все нутро можно сжечь.

— Пить вовсе не обязательно, — поучительно заметил Рудис. — Лучше нагреть и вдыхать пар. Через час тебе собственная бабушка покажется самой красивой девочкой на свете. Я один раз пробовал, помнишь, зимой, когда сыпанулся на истории, потом ляпнул, что закон Ома открыл Андрей Упит, и еще четыре дня ходил с аллергической сыпью.

— Спасибо тебе! — Кобра замотала головой, словно щенок, глотнувший табачного дыма. — Пошли, мальчики!

...Эмиль Мендерис привел их прямиком на вокзал. Он шагал медленно, словно портфель его был тяжело нагружен, в конце моста даже остановился для перекура.

— Чего он еле тащится, дохляк, — нервничала Кобра. — Еще опоздает на рижский поезд, что тогда делать?

— Беги вперед и купи билеты, если тебе так охота покататься. — В такую рань у Янки всегда бывало дурное расположение духа. — Наше задание — следить за Мендерисом неотступно как тень. По мне, так пусть он хоть целый день сидит в парке и ловит мух.

Паровозный гудок подтвердил опасения девочки. У нее даже начало подергиваться от волнения правое веко. Но Мендерис, похоже, ничуть не встревожился. Взглянув на свои часы, удовлетворенно кивнул и направился дальше неспешным прогулочным шагом. Однако сомнений больше не было — он шел к видневшемуся в конце улицы вокзалу, над кирпичным зданием которого прощально клубился пар ушедшего поезда.

Янке второй раз поручили наблюдать за приемщиком из комиссионки, и, наверно, опять придется возвращаться с пустыми руками. Ну, собрался человек в свой выходной съездить в деревню — за грибами сходить или с бреднем пошарить по речушке... Маловероятно, что в портфеле у него полдюжины поддельных «Сикур» для продажи колхозным свиноводам... Можно было спокойно поспать еще часок, потом отвести сестренку в садик, а самому завалиться на пляж, хотя пасмурное утро не очень-то располагало к подобному времяпрепровождению. Отплыви в такую погоду подальше в море — и берега больше не увидишь! Не раз приходилось поплутать в тумане и прозябнуть так, что зуб на зуб не попадал. Недаром в кинокартинах все несчастья происходят как раз в такие серые дни...

Янка резко остановился. Как это он раньше не додумался?! Кто сказал, что Мендерис собирается сбывать товар? Скорей всего большой портфель его пуст, и он отправился за ящиками от «Сикур». Расположится на пустынном берегу и будет поджидать, когда контрабандисты высадятся. Впрочем, возможно, ящики уже привезены и где-то ждут заказчика, например, в камере хранения на вокзале, — разве мало слышали о таких фокусах? Может быть, их привозят на поезде или на специальной дрезине?

Янка прибавил шагу, чтобы сообщить друзьям о своих соображениях, но они уже были в дверях кассового зала. Они тоже отстали от Мендериса — тот в данный момент брал у окошка билет.

— Точно! — воскликнула Кобра. — Ведь скоро отходит поезд на Лиепаю. Но как узнать, где он будет выходить?

— Возьмем билеты до конца. Растратим казну, — предложил Рудис.

— А потом пропьем старухину хибару! — лихо добавил Янка.

Ехать с Мендерисом в одном вагоне они не решились — к чему зря рисковать? Удобно расположиться в другом вагоне они тоже не могли: на остановке не успеешь оглянуться, как поезд почухает дальше. Лишь в Ме́стерах, где стоянка целых три минуты, они сообразили, что стоять и подпирать двери — полная бессмыслица: до Зуров еще девятнадцать минут езды, и можно преспокойно перекинуться в картишки.

Карт, к сожалению, никто не захватил, и они принялись, уже в который раз, обсуждать самые разнообразные варианты Янкиных версий. Быть может, следовало предупредить пограничников, а может, стоило разделиться и поручить Кобре дежурить на телефоне? В предположение тетушки Зандбург насчет того, что Мендерис едет проводить ревизию в каком-либо сельмаге, никому как-то не хотелось верить.

После Зуров в вагоне остались всего двое сонных рыбаков, которые дремали на коротковатых лавках, подложив под голову длинные резиновые сапоги; в Берзинях вошли новые пассажиры — участницы самодеятельности из Алсунги, выступавшие на свадьбе колхозного механизатора.

Первым человеком, которого тайные следопыты заметили на перроне станции Ужава, был Эмиль Мендерис. Соскочив с тормозившего поезда, он широким шагом направился к молодой рыжеволосой женщине; она была в ярко-желтом плаще, надетом поверх синего финского тренировочного костюма. В руке она держала складной японский зонтик. Каждое движение Мендериса подчеркивало, что он приехал отнюдь не на поезде, а, обгоняя его, бежал по шпалам, жаждая поскорее заключить в объятия эту импозантную особу.

Встречавшая сразу постаралась укротить бурное излияние чувств. Позволила себя поцеловать, затем ухватилась за галантно подставленный Мендерисом локоть и быстро повела его со станции. Покуда ребята обегали вокзальную площадь, элегантная пара уже шагала по единственной улочке поселка курсом на полосатый маяк, шпиль которого подпирал низкие тучи.

— А я что говорил! — торжествовал Янка.

— Эта бабенка, наверно, его здешний резидент.

— Слишком крикливый вид. Думаю, у нее совсем в другом сила притяжения. — Разумеется, девочка была более опытна, чем ее одноклассники. — Надо придумать, зачем мы сюда приехали, если вдруг кто спросит.

— За угрями — дело ясное. Говорят, тут их еще можно раздобыть, — сказал Рудис. — Если останется рублишко, я с удовольствием купил бы домой.

— К бабке подлизаться... — ухмыльнулся Янка. — Глядите-ка, они пошли в разные стороны!

В самом деле, Мендерис нырнул в продмаг, а его дама скрылась в аптеке, но вскоре вышла оттуда, зажав под мышкой завернутую в бумагу бутыль.

Мендерис тем временем успел купить хлеба, пачку масла, триста граммов голландского сыра и круг краковской колбасы. Все это отметил у себя в блокноте Янка. Воспользовавшись ситуацией, он как бы для маскировки купил себе и товарищам целый килограмм соевых конфет.

Дальше дорога повела к берегу моря, и преследователи были вынуждены увеличить дистанцию, поскольку поселок словно вымер. К счастью, Мендерис ни разу не оглянулся, иначе самодеятельные следопыты, кравшиеся вдоль дощатых заборчиков и плетней, определенно показались бы ему подозрительными. Но все внимание Мендериса было сосредоточено на ворковании рыжекудрой дамы, изливавшемся на него непрерывным водопадом и не дававшем даже толком перевести дух. Не привлекал его также и пейзаж. Складывалось впечатление, что дорога эта хожена им сотни раз...