— Ты не беспокоишься за свой дом, отправляясь в город? — спросил я Бака, когда он собрался уходить.

Он оглядел меня с головы до ног, а затем оскалил зубы. Наверное, он так улыбался, хотя у меня нет полной уверенности. Затем он сказал как-то уж слишком ласково:

— Думаю, что опасности нет. Дома Сара и мои невестки. Чего же бояться?

Они вышли из гостиницы и снова застучали каблуками по середине улицы — колонной по одному. Миленькая семейка, никаких сомнений.

Итак, Клан оказался вовсе не такой тайной, как я думал вначале. После ухода Бака Джебина Джимми буквально засыпал меня информацией. Иногда члены Клана даже устраивают парад на главной улице города; порою они прихватывают кого-нибудь из местных жителей, предварительно вымазав его дегтем и вываляв в перьях. Под конец парада его бросают в фонтан, расположенный в центре города — забывая, конечно, вернуть одежду. Ребятам явно не хватало скромности.

Когда в штате находили труп после ночных забав Клана, его руководство выступало с публичным опровержением, заявляя, что он исключит из своих рядов каждого, причастного к убийству. Великодушные люди, что и говорить, к тому же откровенные и справедливые.

В заключение Джимми выдал действительно важную новость: очередная встреча Клана должна была состояться этой ночью. Не было тайной, что они будут принимать новых членов. Я понял, что организация не распадалась, а наоборот, росла. Надо было действовать быстро.

Мне было ясно, что за гостиницей круглые сутки ведётся наблюдение. Я приметил трёх типов напротив парадного входа и одного, наблюдавшего за чёрным. Все, кто появлялся в гостинице, обходили меня, как чумного — знали, что я взят на мушку. Что же, возможно, Клан меня достанет; но в этом случае у местного похоронного бюро будет работы больше, чем за пару последних лет.

У Джимми были задатки бой-скаута; после работы он ухитрялся незаметно пробираться в мой номер, чтобы поболтать. Я ввёл его в курс дела, кое о чём умолчав. Джимми был неженат и не имел детей, так что он ничем особенно не рисковал, связавшись со мной.

От него я узнал, где происходят встречи Клана — жители не любят появляться там после темноты. Я уговорил Джимми спрятать свой велосипед в сарае недалеко от гостиницы:

Весь вечер я был начеку, но заметил лишь одного типа, наблюдавшего за чёрным ходом. В девять часов я был готов проделать трюк, необходимый, чтобы попасть на представление, устраиваемое Кланом.

В заднем помещении гостиницы была кладовая, и Джимми устроил так, что я смог туда незаметно проскочить. Из крохотного окошка я различил в темноте одинокую фигуру примерно в десяти ярдах. Она прогуливалась по аллее, ведущей от чёрного хода. Я начал действовать. Напялив на голову наволочку, прихваченную из номера, я зажёг свечу и подошёл вплотную к окошку. Затем я отдал салют, принятый среди членов Клана, и жестом подозвал того типа к себе.

Как я уже отмечал, в Клане обожают детские игры, и он бросился ко мне со всех ног. Вероятно, парень решил, что его приглашают помочь вымазать меня дегтем и обвалять в перьях. Мне оставалось только огреть его рукояткой пистолета, — после чего он послушно улегся на траву под окошком.

Подождав пять минут и убедившись, что всё спокойно, я вылез из окошка и припустил по аллее. Ещё через несколько минут я уже сидел на велосипеде и мчался за город в направлении того места, которое на жаргоне Клана называлось «клаверной», или местом встречи.

Сейчас мне был нужен настоящий балахон, и у меня созрел план, как его достать. Джимми знал поворот дороги, где члены Клана останавливаются по пути к «клаверне», чтобы напялить свою униформу. Больше того, он сообщил мне, что один из парней, входящих в Клан, задержится в городе и будет добираться на своём «форде» позже других. Вот этого-то цыпленка я поджидал.

Вероятно, я немного поторопился. Лужайка, где происходило переодевание, была прямо за поворотом; поблизости не было никаких строений. Я оттащил велосипед в густой кустарник и стал ждать. Совсем стемнело, но кое-что мне удалось разглядеть. В течение двадцати минут за поворотом остановилось три машины; из них вылезали мужчины, торопливо облачались в белые саваны и, не мешкая, ехали дальше.

Почти час машин не было, но наконец появился мой «форд». Водитель явно спешил и попытался переодеться, не выходя из своей колымаги.

Это только облегчило мою задачу. Когда я его накрыл, одна рука ещё торчала у него из ворота рубахи. Вид у парня был нелепый: он только раскрывал и закрывал рот, как рыба. Полудохлая рыба.

— Ну, ну, потише, без оскорблений, — сказал я, когда он начал перечислять все пытки, которым я буду подвергнут. — Ты меня знаешь, малыш.

Я пощекотал ему шею дулом пистолета.

— Я управился с тремя из вашей своры прошлой ночью. Вылезай! Живо снимай балахон, или тебя в нём похоронят.

Я не шутил — взявшись за пистолет, я становлюсь настоящим зверем, хуже не бывает.

Сказанного было достаточно. У него хватило здравого смысла передать мне всё обмундирование. За пару минут я связал его верёвкой, прихваченной из гостиницы; потом привязал его к дереву, не видному с дороги, и прыгнув в машину, уехал.

Проехав несколько сотен ярдов, я нашёл нужный мне поворот, а ещё дальше — подъездную дорожку, обсаженную деревьями.

Всё шло как надо. Сначала фигура в белом балахоне знаком руки остановила мою машину. На жаргоне Клана этот тип назывался «клестером», членом «внешней охраны». Он принял меня за своего — благодаря моему балахону, конечно.

— Власть белых, — прозвучал из моих уст нужный пароль.

Дальше — больше. Мне пришлось пустить в ход все фокусы, которым научил меня Немой Роджер. После обмена салютом охранник пропустил меня к площадке, где припарковалось около пятидесяти машин. Здесь мне снова пришлось обменяться приветствиями, теперь уже с «кларого», внутренней охраной. Всё обошлось, и я оказался на узкой прогалине, ведущей прямо к «клаверне». Это было довольно большое открытое пространство, окружённое густой порослью молодого леса — подходящее место, чтобы разбежаться при появлении полиции. На поляне собралось около ста человек; когда я там появился, представление уже началось.

— Повелитель! Люди, жаждущие вступить в наши ряды, готовы! — прогремел чей-то голос, и фигуры в белых балахонах образовали круг. Из темноты выпорхнул паренек с горящим крестом, а следом восемь человек — кандидатов, — жаждущих острых ощущений за свои десять долларов. Их ожидания оправдались, по крайней мере, по части звуковых эффектов. За всю свою жизнь я не слышал, чтобы так сотрясали воздух. Сначала Главный Гоблин — птаха, обряженная в пурпурно-белый халат — выпустил пар, обещая отправить в ад всех, кто мешает Клану поддерживать закон и порядок. На мой взгляд, он молол чушь, и на месте кандидатов я потребовал бы свои денежки назад.

Оказалось, что члены Клана называют себя не «братьями» или чем-то в этом роде, а — гражданами. Посвящение называется «натурализацией». При этом произносится клятва, способная любому сдвинуть мозги набекрень своей длиной, скверным английским и прогнилостью идей. Затем новый «гражданин» клянётся никогда не давать показаний против члена Клана, если тот не совершил изнасилования, умышленного убийства или предательства. Ничего себе! Значит, добро пожаловать взломщики, фальшивомонетчики и прочие мошенники; требуются также поджигатели и не знаю, кто ещё. Теперь мне стало ясно, почему был так обижен Немой Роджер и почему все жулики рвутся стать членами Клана.

Вслед за клятвой раздали пуговицы — без доплаты, но с новой порцией говорильни. Стоили они по центу за десяток, — в детстве мне часто попадались похожие...

Но пока я не услышал ничего по-настоящему интересного: никто не вспоминал ни о мальчике, ни даже обо мне, Рейсе Вильямсе. Это задевало моё самолюбие. Правда, до меня долетело, что они собираются провернуть какое-то новое дельце — и так, что никто не сможет их уличить. Был создан комитет, но о самом дельце не сказано ни слова. Было только ясно, что кому-то не поздоровится.

Те, кто вступает в Клан потому, что относится к типу людей, которым обязательно надо куда-то вступить, обычно понятия не имеют, за что надо избивать беспомощных стариков или слабых женщин. Они просто исполняют поручение. Зачем — знает только Бог. Они перестают быть мужчинами и превращаются в недоумков, которые слушают, развесив уши, болтовню о том, что надо «очистить страну» и сделать её пригодной для белой расы. И всё — за десять долларов. Я сам, конечно, тёртый калач, но тут почувствовал себя белым, как мой балахон, по сравнению с большинством этих ублюдков.

Как раз в тот момент, когда я размышлял, какая мне польза (кроме морального удовлетворения) от этого зрелища, меня поджидал неприятный сюрприз. За пределами площадки поднялся шум, прибежал охранник, а за ним — моя жертва, владелец «форда».

Поднялся бедлам, и я решил, что мне крышка, если не успею слинять, — и я слинял. В суматохе оказалось совсем нетрудно выбраться из круга и нырнуть в густые заросли. Я залег там и стал наблюдать. Я не собирался спасаться бегством — это не в моих правилах. Мне надо было закончить дело. Если эта орава свяжется со мной — что же, появится несколько мёртвых «клиглов», не говоря уже о парочке мёртвых «клодардов».

Я надеялся, что, разыскивая меня, они снимут капюшоны, и я смогу разглядеть их рожи. Увы, ничего подобного. Когда они немного поутихли, обиженный мною парень начал обходить весь круг, приглядываясь к балахонам. Вероятно, его собственный был залит супом или чем-нибудь в этом роде. Но его поиски не увенчались успехом и, посовещавшись, они распустили собрание и поспешно разъехались. Страх перед Рейсом Вильямсом засел в их сердцах. А в это время он сам лежал в кустах и проклинал своё невезенье.

Я надеялся, что они хотя бы попробуют прочесать заросли, но ошибся. Тем не менее, я сбросил ночную рубашку, чтобы она не мешала в перестрелке. Ребята, однако, были явно не склонны к самоубийству. Прошло десять минут, и шум моторов уже замер вдали, а я собирался возвращаться в город, когда на пустынной прогалине вдруг появились две фигуры в балахонах. Они явно не намеревались заниматься поисками, а скорее были расположены отдохнуть. Собираясь закурить, один из них снял капюшон — и я узнал Пушистую Харю. Уж его-то я успел оценить: где этот тип, там жди неприятностей.

Я тихонько пополз в их сторону, надеясь подслушать разговор. Было полнолуние, и мне следовало быть крайне осмотрительным. Осторожно передвигаясь между деревьями, я вдруг услышал шум мотора. На обочине остановилась машина — не какая-нибудь колымага, а большой спортивный автомобиль. Выключив двигатель, из него вышел парень и прошёл по просеке в десяти шагах от меня. Хотя балахона на нём не было, его физиономию я не успел разглядеть.

Двигаясь следом, я достиг конца просеки и услышал, как он обратился к двум другим:

— Эд будет здесь через десять минут, и тогда...

— Тcсс... — раздалось предупреждающее шипение Пушистой Хари.

Но я знал теперь всё, что требовалось. У меня было десять минут, и я помчался по дороге к месту, где оставил велосипед. У меня не было времени двигаться перебежками, ныряя за деревья, но я никого не встретил. Впрочем, повезло ему, а не мне.

Велосипед был на месте, и вскоре я уже стоял наготове невдалеке от машины, чтобы начать гонку.

Через пять минут мы тронулись в путь: четверо в машине, а я следом на велосипеде. Никто не включал фары.

Первая часть пути оказалась не очень сложной; они не спешили, и дорога была ровной. Но луна зашла за облако, и мне пришлось держаться совсем близко к автомобилю. Тут мы достигли подъёмами дело пошло хуже. Когда же они свернули на крутую и извилистую дорогу, от велосипеда уже не было толка.

Похоже, я оказался в тупике. Я остановился и, тяжело дыша, слушал рокот мотора — всё дальше и дальше от меня, — и вдруг он прекратился, именно прекратился, а не затих. Я посмотрел вверх по склону и увидел свет. Он промелькнул и исчез. Хватит, покатался. Я прислонил велосипед к дереву и пошёл на своих двоих. Через двадцать минут я оказался на вершине холма; на другой стороне был обрыв, а внизу грохотал горный поток. Я слышал падение воды далеко внизу. Тут снова выглянула луна, и в пятидесяти шагах я увидел бревенчатый домик на самом краю обрыва. Недалеко от него стоял автомобиль.

Поблизости никого не было видно, и я подкрался к домику, пытаясь заглянуть внутрь. Но ничего не вышло. Я только уловил слабый свет в щелях между брёвнами. Единственное окно было заколочено. Я осторожно подергал дверь: заперта. Я решил попробовать взобраться на крышу, чтобы найти там щель пошире.

Я обогнул домик и тут услышал, как с громким скрипом открылась дверь. Зазвучали шаги. Сжав в каждой руке по пистолету, я попятился в нишу за углом дома и стал ждать. Луна светила отменно, и мне были ясно видны двое мужчин, направлявшихся к краю обрыва, ведя между собою кого-то, судя по фигуре, подростка. Руки его были связаны, но ноги свободны, и он о чём-то упрашивал тихим голосом.

— Я ничего не скажу об убийстве, ни слова.

У него подкосились ноги, и мужчины почти волокли его к обрыву.

— Правильно, ты уже ничего не скажешь.

Один из мужчин разразился смехом.

— Давай, Эд, поработай ножом, — обратился он к напарнику.

— Лучше просто столкнём пацана вниз, — пробормотал Эд. Эта работа была ему явно не по нутру, и его голос срывался.

— Ладно, давай нож сюда, — произнёс первый насмешливо. В следующий миг над головой мальчика блеснул клинок.

Бах!

Верно, это заговорил мой пистолет, и один из бандитов свалился, как подкошенный. Другой выхватил пистолет и растерянно оглянулся. Но он ничего не успел разглядеть — по крайней мере, в этом мире. Я попал ему точно в голову — на таком расстоянии я не мог промахнуться. Он свалился в сторону обрыва, и я услышал, как его тело скатывается вниз, увлекая за собой камни.

Я — не убийца, но учтите, что их было четверо, и осталось разобраться ещё с двоими. Я совершил бы ошибку, просто ранив этого типа — он мог бы очухаться в самый неподходящий момент.

Мальчик стоял на месте, слегка покачиваясь на ослабевших ногах. Я опасался, что он свалится с обрыва следом за бандитом.

— Ложись, болван, — закричал я, и он рухнул, как бревно, и затих. Я стал ждать. Джентльмены в домике, конечно, слышали выстрелы и обязаны были появиться. На пороге, действительно, замаячила фигура очередного бандита. Он стал красться к обрыву, и в лунном свете блеснул ствол пистолета. Бандит появился и тут же исчез из кадра, как в кино. Я уложил его одним выстрелом.

— Номер три, — сказал я и снова начал ждать; вечеринка ещё не закончилась.

И тут что-то хрустнуло у меня за спиной, вероятно, сухая ветка. Я молниеносно повернулся и увидел в лунном свете гнусную ухмылку Пушистой Хари. Его пистолет заговорил первым. Я почувствовал, словно раскалённый прут обжёг мой висок.

Конечно, я тоже выстрелил и, вероятно, разрядил оба пистолета. Но я уже ничего не видел, стреляя — перед глазами затанцевали ослепительные искры, а затем наступил мрак — смертельно-чёрный мрак и ощущение, словно я тону в нём. Я чувствовал, как земля уходит у меня из-под ног; я ждал, что пистолет противника пролает снова. Но не дождался.

Вскоре зарокотал мотор, заскрежетали сцепления — моя пальба напугала Пушистую Харю. С этой мыслью я осел на землю. Всё исчезло во мраке.

Когда я пришёл в себя, я был в домике и надо мною склонились несколько человек. В одном из них я узнал шефа полиции Клинтона.

С минуту они совещались. Из их слов я понял, что полицейский патруль наткнулся на Вилли Томпсона, бредущего по дороге; он отвёл их к бревенчатому домику. До меня дошло также, что Пушистой Харе удалось смыться. Затем я снова отключился.

Очнувшись вторично, я уже чувствовал себя довольно сносно. Но было ясно, что я попал в передрягу, — потому что очнулся в тюрьме Клинтона. Надо мною склонился доктор.

Выражение его лица было дружелюбным, а его слова меня несколько успокоили.

— Вы неплохо поработали с этой шайкой, — сказал он. — Надеюсь, что всё обойдётся. Я имею в виду не вашу рану — голова у вас каменная, с ней всё в порядке. Речь идёт о совершённых вами убийствах. У вас отличный адвокат — лучше не бывает, и судья не очень-то расположен к Клану. Мистер Томпсон всё ему рассказал. Миленькая история. Мужайтесь, у вас, повторяю, первоклассный адвокат. Я слышал, что решено выпустить вас под залог — как говорится, согласно хабеас корпус.

— Тогда я выкручусь, — сказал я с облегчением, так как серьёзно опасался, что всем в городе заправляет Клан.

— О, судья на вашей стороне, но вот Клан... В городе прошёл слух, что он угрожает отправить на тот свет любого, кто посмеет внести залог. Люди боятся Клана. Он имеет привычку выполнять свои обещания. Клан запретил соваться к вам с помощью. Но лечить вас он запретить не может.

— Значит, никто не осмелится внести залог?

Что и говорить, неприятный сюрприз.

— Поживём — увидим. — Он покачал головой, но в его голосе не было особой уверенности.

Он ещё не сказал мне тогда, что Клан угрожал взять тюрьму приступом, и власти уже подумывали о том, чтобы вызвать армейскую часть.

Такие вот дела. Впрочем, мне не пришлось ломать голову; мой адвокат не терял времени даром, и уже после полудня меня вытолкали из тюрьмы и потащили в здание суда несколько нервных джентльменов с шефом полиции впридачу.

Суд был ещё тот: просто продолговатая комната с низким потолком, с каждой стороны — по огромному окну. Было тепло, и окна были открыты навстречу солнечному свету. Но в лицах тех, кто собрался в зале, не было ничего тёплого и утешительного: это были враждебные, суровые лица, и по комнате пробегал угрожающий шепот.

Меня поставили перед судейским столом. Судья тоже не выглядел добряком, но у него было честное лицо, и он почти с вызовом окинул взглядом переполненный зал.

Мой адвокат произнёс длинную речь, но я не уловил и половины из того, что он сказал; я лишь догадался, что судья торопится закончить предварительное рассмотрение побыстрее: было похоже, что публика не прочь сама вынести мне приговор и привести его в исполнение. Прокурор непрерывно возражал адвокату; это меня не удивило, так как, по слухам, он был близок к Клану.

Наконец, судья без обиняков назвал сумму залога — не слишком большую — и решительно постучал молотком, когда по залу пронёсся недовольный ропот.

Затем мой адвокат произнёс медленно и спокойно:

— Ваша честь, поручитель находится в зале суда.

Боже мой, стало так тихо, что можно было услышать полёт мухи; половина зрителей встала со своих мест и посмотрела в направлении заднего ряда, куда указал адвокат.

Тут зазвенели оконные стёкла с обеих сторон; я увидел, что в каждом окне появились внушительные фигуры сыновей Бака Джебина. Они застыли в молчании, слегка покачивая ружьями, висящими подмышкой.

— Бак Джебин! — хрипло прошептал десяток голосов одновременно. Я взглянул на двери.

Растворив их, в комнату вошёл Бак Джебин с высоко поднятой головой, не глядя ни направо, ни налево. Он прошёл прямо к судейскому столу, мимо разинутых ртов и злобных взглядов. Ничья рука не осмелилась остановить его; никто не посмел и пикнуть. Все знали Бака Джебина и его парней. Через пару минут все формальности были улажены.

Я покинул здание суда свободным человеком и присоединился к отряду Джебинов. Я шёл третьим в колонне по одному, которая миновала Главную Улицу и вышла за город, в сторону фермы Джебина. Мы не проронили ни слова — только топали вперёд. Интересно, был ли мой вид таким же устрашающим, как у Джебина и его парней.

Томпсон с сыном были уже на ферме и рассыпались в благодарностях. Джебины принимали их без улыбки — дело есть дело, говорили их суровые лица.

Конечно, я узнал от мистера Томпсона все подробности. Вилли проведал об убийстве, совершённом в городке в двадцати милях от Клинтона. Убийство совершили Пушистая Харя и трое его дружков — от имени Клана. На самом деле за убийством стояло ограбление — и Вилли набрел на домик среди холмов как раз тогда, когда они делили там добычу. Они сцапали его и только выжидали, пока уляжется шум, чтобы затем пристукнуть и сбросить с обрыва в горный поток.

Дальше события развивались так. Всё случившееся стало известно в Клинтоне, но я не получил вызова на суд присяжных. Даже зная правду, большинство из них склонялось к тому, чтобы меня осудить — они сами принадлежали к Клану. И тут пошло-поехало.

Десять человек из числа присяжных набрались духа и вышли из Клана. Затем они рассказали судье всё начистоту: как они, ничего не зная, вступили в братство, и как убедились в том, какие делишки оно обделывает. В итоге судья вынес мне оправдательный приговор заочно.

Действительно, мне было лучше не показываться в Клинтоне. Клан терял почву под ногами, многие его члены заявляли о своём уходе. Более того, сложилась организация, направленная против Клана. Правда, Бак Джебин не захотел иметь дела и с нею. В целом обстановка в Клинтоне только ухудшилась: обе организации вооружились до зубов и разгуливали по городу, ища ссоры. Но, так или иначе, хватка Клана ослабла.

О Пушистой Харе не было ни слуху, ни духу; обе организации хотели свести с ним свои счёты, и он весьма благоразумно лёг на дно.

— Вообще-то, в старом ордене не было ничего плохого, — вдруг заявил Бак Джебин однажды вечером. — Мой отец когда-то состоял в Клане. Но нынешний Ку-Клукс-Клан хочет нажить капитал, раздувая ненависть, религиозную и расовую. Конечно, половина преступлений, которые приписывают Клану, совершена не им. Но он позволяет настоящим преступникам выступать от своего имени. Нельзя нарушать закон и права других людей, и при этом не спутаться с преступным элементом. Грабежи, убийства, акты мести — ничем другим это и не могло кончиться. И понадобился посторонний человек — то есть вы, — чтобы показать всё это в настоящем свете.

До самого моего отъезда Бак Джебин больше не возвращался к этой теме. Лишь когда через несколько дней Томпсон с сыном заехали за мной, чтобы подбросить до станции, Бак сказал:

— Я договорился с машинистом, что поезд сделает остановку в Хэддоне, в пяти милях от города. Видите ли, — он повернулся к старшему Томпсону, — кое-кто в Клинтоне планирует устроить Рейсу Вильямсу торжественные проводы, на свой манер, конечно. Этого нельзя допустить. Дух Клана мертв. Зачем снова раздувать страсти? И без того достаточно поводов для беспорядков и демонстраций. Клан теряет почву, теряет очень быстро — и пусть теряет!

Я охотно согласился, хотя Вилли Томпсон, ставший героем дня, был разочарован и раздосадован. Но меня интересовали только деньги. Я отправил чек, полученный от старшего Томпсона, в Нью-Йоркский банк и, хотя у меня не было сомнений в его честности, я предпочёл бы поскорее вернуться домой и убедиться, что чек будет оплачен.

Итак, я обменялся рукопожатием с Баком, а его сыновья что-то буркнули на прощание себе под нос. Затем я простился с дамами — о них я почти ничего не рассказал читателю, но достаточно отметить, что это были настоящие амазонки, способные постоять за себя в любой потасовке. И мы тронулись в путь: я рядом со старшим Томпсоном на переднем сиденье, а Вилли — на заднем. Приятно было снова на ходу, с двумя близнецами-пистолетами под рукой!

В девять тридцать мы были в четверти мили от станции, и до поезда оставалось ещё десять минут, когда начались неприятности. Обе задние шины лопнули с таким грохотом и так неожиданно, что я схватился за пистолет.

Томпсоны забегали вокруг машины. Я видел вдали огни маленького полустанка и решил дойти до него пешком. Ребята относились к своему автомобилю, как к паровому катку: под рукой оказалась лишь одна запасная шина с камерой. Им понадобилось бы полчаса, самое малое — с почесыванием затылка и подтягиванием штанов.

Я не хотел и слышать о том, чтобы ждать ещё сутки, и не позволил сопровождать меня до станции; им не следовало разлучаться — они слишком медленно соображали поодиночке. Нет уж, я твёрдо решил попасть в Нью-Йорк как можно скорее.