Помоги проекту - поделись книгой:
Коньяк был действительно хорош, да и закуска. Видно, провожавшие Кудина, как отрекомендовался их новый знакомый, знали толк в чревоугодии.
— Погуляли… — сыто жмурился Тихон Иванович Кудин, — и на Большой Дмитровке в театре-ресторане «Шантеклер», и в «Новом Петергофе», и в подвальчике «У Мартьяныча»… Люблю, грешник, это дело.
— Торгуете? — вроде ненароком осведомился Невроцкий.
— Помаленьку… — засмеялся Кудин. — Всем помаленьку. И магазины есть ювелирные, и комиссионная торговля, да и чего другого не пропущу! Купец, он свою выгоду всегда блюсти должен. А вы?
— Пишу, — коротко отозвался Черников.
— Хорошее дело! Вот… — Кудин достал из-за спины сложенный вдвое петербургский еженедельник «Солнце России», — как председателя Государственной думы Родзянку изобразили! А?! — Он развернул лист с карикатурой. — Говорят, издатель лучших художников перекупил: Ре-Ми, Лебедева, Радакова, Дени… А слышали, господа, новый куплет про министра внутренних дел Протопопова? Нет? Это на мотив «Алла-верды»:
— Каково, господа, а?! — Он счастливо рассмеялся.
— Распутин наше несчастье… — глухо сказал Невроцкий. — Могу вам как юрист сказать: хорошего нам более ждать нечего. Вот, представьте, некий Назаров, его как раз недавно судили, предпринял попытку ограбить Казанский собор! Мыслимое ли дело раньше такое? Да за это надо, как в старину, на площади, принародно кнутом у столба насмерть забивать. А его? В вечную каторгу и отлучили от Церкви. И адвокат, причем отметьте, один из лучших в Питере, после процесса заявил: это ненадолго! На что намекает, наглец?!
— Ага, вы, значит, по юридической части… — разливая по серебряным дорожным чаркам коньяк, отметил для себя Кудин.
— Да, в некотором роде, — поджал губы Невроцкий.
Он лгал. Алексей Фадеевич Невроцкий был ротмистром отдельного жандармского корпуса. Служил в Польше, но теперь там немцы. Временно прикомандировали к петроградскому управлению, приходится много разъезжать по стране. Постоянно видишь, как незаметно для непосвященного глаза, подобно натянутой гнилой ткани, расползается в неумелых руках царя Николая власть в Российской державе.
Близорукий болван! Надо же было додуматься запретить охранному отделению иметь свою агентуру в армии — приказано было получать сведения о настроении войск побочно. Вот и мотаешься туда-сюда, а большевики, они побочных методов не признают. Идут в солдаты, агитируют в полках, гарнизонах, на флоте. Неужели там, наверху, не понимают, что армия уходит из рук? От быдла загородиться можно только штыком, а штыки становятся все ненадежней: почти весь фронт охвачен большевистской заразой. Но зачем об этом с попутчиками? Стоит ли?
— Так, говорите, пытался ограбить? Экий разбойник… — Кудина заинтересовал рассказ Невроцкого, и он отвлек его своими расспросами от мрачных мыслей. — А сам он из каких будет?
— Из воров… Хитровку в Москве знаете? Там дом Румянцева есть, впрочем, их там много: и Кулакова, и Степанова, потом Ярошенко. Не в этом дело. В румянцев-ском доме — известные среди воров трактиры «Пересыльный» и «Сибирь». Ну, в первом больше мелкая сошка собирается — нищие да барышники, а вот в «Сибири» — птица покрупнее. Отец этого Назарова, прозванный среди воров Святым Антонием, был уважаемым человеком в трактире «Сибирь», а сынок по его стопам пошел. И вот теперь дошел аж до отлучения от Церкви.
— Подумать только, господа, везде своя власть, своя иерархия, даже у воров, — покрутил головой Кудин. — Но вот что мне интересно, а если бы он, к примеру, все же обокрал собор, то сколько бы сорвал, а? И ведь недорого, наверное, стал бы краденое добро спускать, подлец! Разве же он натуральную цену всему знает? Вот кто-то бы уже и погрел руки-то, а?!
— Как вы можете, Тихон Иваныч! — возмутился при-хмелевший от коньяка и обильной закуски Черников. — Это же святотатство! И не о церкви даже речь — храм во славу русского оружия поставлен. Память народа…
— Э-э… Бросьте, молодой человек! Слова громкие: святотатство, память… Может, оно и так, а коммерция коммерцией!
— Война… Все отсюда, — Невроцкий щелкнул портсигаром. — Вы не возражаете, господа, я закурю?
— Война, — повторил за ним Черников, — Дарданеллы, Константинополь… Я перед отъездом навещал в госпитале троюродного брата: офицер, георгиевский кавалер, штабс-капитан. Какой был красавец, я всегда ему завидовал, может быть, это и нехорошо, господа, но, ей-богу, завидовал. А сейчас… На костылях, хромой на всю жизнь, только-только слух вернулся после контузии. Говоришь с ним, а он все тебе на губы смотрит, еще не отвык от глухоты. Зачем ему эти Дарданеллы, когда он теперь хромой? А в солдатских госпиталях… Кому нужна война, неизвестно за что уносящая жизни молодых здоровых людей?!
— Вы, по-моему, выпили лишнего? — мягко остановил его Невроцкий, цепко глядя в глаза. — Может быть, вам лучше пойти в купе и прилечь? Мы тут с Тихон Иванычем продолжим потихоньку. Глядишь, и в картишки по маленькой, как, Тихон Иваныч? Ночь длинная, а еще только к Твери подъезжаем…
— Извините, господа.
Черников пошел в свое купе, повалился на обитый плюшем диван. Было слышно, как за тонкой стенкой смеется Кудин и рокочет басок Невроцкого — видно, рассказывает что-то веселое. Пусть пьют, пусть играют: им никогда не понять его, учившегося на медные деньги. Надо было, наверное, поехать вторым или третьим классом. А ну всех к черту! И Невроцкого, и Кудина, и пославшего его в Питер редактора.
Черников закрыл глаза. Поезд покачивало, громыхало на стыках. Колеса стучали мерно и глухо, как костыли Воронцова по узорчатому кафелю госпитального коридора.
Слабый огонек коптилки колебался от малейшего движения людей, притулившихся в тесном сыром помещении. Федор Греков, не обращая внимания на затхлость и сизые разводы плесени на стенах, шустро орудовал ложкой, доскребая из котелка, принесенного Сибирцевым, остатки еще хранившей тепло ячневой каши, сдобренной конопляным маслом.
Присевший на корточках у недальней стены Сибирцев, сутуловатый, носастый, с большими, покрытыми темным налетом въевшейся окалины руками металлиста, посасывал цигарку, освещавшую при каждой затяжке его небритое остроскулое лицо. Наконец он докурил, спрятал окурок в жестяную баночку. На вопросительный взгляд Грекова ответил:
— С табаком тяжело… Весна, новый еще только посеяли, а в лавке дороговат. Знаешь ить, сколько у меня ртов… Да ты ешь, ешь, не чурайся, что в склепе сидишь, — сохраннее будешь. А тутмо хучь и паны лежат, — он провел рукой по стене с выбитыми на ней латинскими буквами именами и датами, — тольки теперя они ребята спокойные, отпановали свое. — И, усмехнувшись своим мыслям, добавил: — Им небось и во снах не приснилось, что тут большевик прятаться будет.
— Некогда прятаться, — Федор облизал ложку и отставил пустой котелок. — Спасибо за кормежку. Время сейчас такое, говорю, что прятаться некогда.
— А ты не торопись, — осадил его Сибирцев, — второй день только и сидишь. Тебя вишь как ищут, все в городке перерыли. Мы тут посоветовались с товарищами и решили — подаваться тебе надо с Беларуси, в Москву али в Питер подаваться надо. Города большие, что твой муравейник, да и свой брат рабочий там, не выдадут. А у нас, видно, завелась какая-то гнида. Ну ничего, найдем — и к ногтю… В общем — сегодня вечером жди. Придет за тобой товарищ от железнодорожников. Договорено все уже. Выведут с кладбища, там один перегон есть, в горку паровоз идет медленно, тебя и подхватят, довезут до следующей станции и посадят на поезд. Ну, — он хлопнул широкими ладонями по коленям и встал. Голову пришлось пригнуть — потолок старого склепа для Сибирцева был низковат. — Давай прощаться, пойду я. А тебе счастливо, не забывай.
Он по-медвежьи стиснул Федора в объятиях и, уже стоя на узкой лестнице, сказал:
— Товарищ проверенный придет, ты не сомневайся. Сигнал мой даст, как всегда…
Оставшись один, Федор задул коптилку. Зачем свет — читать все равно нечего.
Почему жандармы напали на его след? Действительно в организацию затесался провокатор охранки или просто случайность? Нет, на случайность похоже мало — сколько он уже поездил, походил после побега из-под военно-полевого суда. Поймают, не помилуют, все вспомнят: и избиение фельдфебеля, и агитацию против войны и царя в окопах. Как же — разлагал армию, опору трона! Еще и дезертировал с фронта.
Сидеть в сыром склепе на пустом, полузаброшенном кладбище не хотелось. К людям надо, время такое идет, что нужна работа каждого члена партии с полной самоотдачей, а он тут, под боком у праха мелкопоместных панков, пристроился, скрываясь от жандармов.
Ощупью добрался до лесенки наверх. Ровно семь полустертых ступеней из щербатого серого камня. Семь — счастливое число. Нашарил в темноте низкую дверь, выбрался наружу.
Тепло, тихо, в ясном темном небе зажглись звезды, легкий ветерок шумит в молодой листве старых кладбищенских деревьев, черными, мрачными глыбами торчат памятники — огромные каменные кресты на купеческих могилах, но все равно здесь вольный воздух, а не затхлая сырость склепа.
Присел на шаткую скамеечку под развесистым кустом сирени. Покурить бы, да нельзя — увидят огонь, да и в тихом, напоенном весенними запахами воздухе далеко пойдет махорочный дух.
Сколько просидел — не помнил, вроде как немного задремал. Разбудил, заставил встрепенуться тихий стук камня о камень, словно чиркают кресалом. Тук-тук, тук-тук… И снова с небольшим промежутком — тук-тук… Это за ним.
Вскоре на темной дорожке показалась невысокая фигура. Очертания были смутны, но Федор почему-то решил, что это подросток — уж больно щуплый.
Греков встал, легонько похлопал ладонью о ствол дерева, давая знать, где он. Через минуту фигура, полускрытая каким-то темным широким платком, была уже рядом.
Женщина? В сумраке влажно блеснули в улыбке зубы.
— Где вы?
— Здесь… — Федор протянул руку и в ответ ощутил прикосновение мягкой узкой ладони. Она ласково пожала его пальцы и легко потянула за собой.
— Пойдемте, пора…
Полицейский уже сомлел от нетерпения и страха, стоя навытяжку перед его высокородием, а господин начальник жандармского отделения все протирал и протирал белоснежным платочком очки в тонкой золотой оправе, сопя и вздыхая. Квашней расползшись на сиденье своей сильно осевшей коляски, он, казалось, никуда не спешил.
«Сколько же аршин на него шитва идет?» — непочтительно подумал полицейский, евший глазами тучную фигуру его высокородия, и сразу же убоялся этой мысли, как будто кто-то мог ее подслушать и донести. О начальнике жандармского отделения поговаривали всяко, и ну его к бесу, думать рядом с ним. Лучше так…
— Смотри, голубчик, — жандарм наконец открыл свой большой тонкогубый рот, — государственный преступник-то, упустить никак нельзя.
— Так точно, ваш высокородь!
— Да не ори ты так, голубчик. Видишь, вечер тихий какой, кладбище пустое рядом, пруд. А ну как твою глотку преступник услышит? Ты вот что лучше, скажи своим, что преступник очень опасен. Говорят, силен как бык и большой мастак кулаками драться. Слыхал когда-нибудь про бокс?
— Никак нет, ваш высокородь!
— Я же тебе сказал, не ори… — жандарм вздел на мясистый нос очки и с неподдельным интересом, как на редкое насекомое, посмотрел на полицейского. — Ну, голубчик, отвечай мне, только тихо: не боишься?
— Не таких вязали, ваш высокородь! — осклабился полицейский.
— Это точно, что не таких… — почему-то грустно вздохнул жандарм. — Так ты скажи, пусть осторожнее там, не упустите. Старшим идешь, поглядывай.
С другой стороны к коляске подскочил юркий господин средних лет с нафабренными усиками, в котелке и костюме «дерби». Шустро вспрыгнул на подножку и, почтительно прогнувшись, зашептал в большое ухо господина начальника жандармского отделения. Тот внимательно выслушал его и отпустил, небрежно махнув рукой. Господин в котелке тут же исчез, словно растворился в темноте.
— Ну, с Богом… — жандарм, сняв фуражку, перекрестился. — Смотри, голубчик, двое их там, и второго не упустите. Второй мне тоже очень нужен. Понял? Иди…
Подозрительное шевеление темных фигур впереди Федор заметил сразу же, как только вышли на центральную аллею, уже начавшую зарастать травой, глушившей шаги. Остановились, прислушиваясь. Впереди приглушенно чертыхнулись, споткнувшись о камень, звякнули ножны шашки. Жандармы или полиция? Все одно…
Подхватив свою спутницу под руку, Греков побежал с ней в другую сторону, где должен был быть проход на улицы местечка. Еще не добежав до края кладбища, он понял, что вдвоем им не уйти — спутница путалась в длинной юбке, мешали бежать высокие каблуки ее ботинок.
Решив спрямить путь, он потянул ее в сторону: начали продираться сквозь кусты, то и дело спотыкаясь о могильные плиты, натыкаясь на гнилые ограды. На шум Федор уже не обращал внимания. В голове билась одна мысль: скорее, скорее, может быть, еще удастся успеть проскочить в город, пока не окружили все кладбище.
Неожиданно она остановилась, прижав руку к высоко поднимавшейся груди:
— Ой, не могу больше. Бегите один. Мне они ничего не сделают, а вам надо уйти.
— Нельзя оставаться, — он почти силой заставил ее снова бежать, — они через вас будут добираться до других. Держитесь!
Наконец впереди замерцали огоньки домов местечка. Ну, еще немного!
— Стой! Стой!
Полиция! Федор толкнул свою спутницу в сторону.
— Туда, скорее…
Свернули в темный переулок. За дощатым забором залилась неистовым лаем собака, ей тут же ответили другие. Сзади послышался топот многих ног, обутых в тяжелые сапоги, бряцание оружия, сиплое дыхание. Ближе, ближе…
— Бегите, я задержу!
— Нет…
— Бегите же, я догоню! — Греков оторвал от себя ее руки, с силой толкнул в темноту проулка.
Резко повернувшись, он поймал первого полицейского под шаг и коротко ударил левой в голову. Тот без звука рухнул на землю. Второй не успел вовремя остановиться и тоже получил сильный удар, но устоял на ногах.
Федор шагнул вперед, намереваясь ударить еще раз. Но сзади кто-то прыгнул ему на плечи, ловкий, как обезьяна. Он откинулся как можно резче спиной на забор, услышал сзади сдавленный стон, почувствовал, как стало свободно спине, не глядя ударил.
Подбежали еще несколько человек. Темнота, сопение, ухо ожгло чужим кулаком. Сбил наземь одного, обдирая в кровь костяшки пальцев о пуговицы полицейских шинелей. И тут грохнул выстрел. Пуля вышибла окно в каком-то доме, хлопнула дверь, опять зашлись истошным лаем собаки.
Стрелял первый полицейский, стоя на четвереньках. Федор подскочил, выбил ударом ноги револьвер, быстро поднял. Поздно…
С обеих сторон проулка, плотно закрывая его, стенкой шли полицейские с оружием в руках. Греков бросил под ноги уже ненужный револьвер. Через забор? Нет, не уйти.
Успела ли она? Ему почему-то казалось, что его неведомая спутница была молода и красива. Хотелось верить, что успела…
Молоденький подпоручик приносил присягу последним. Он никогда в жизни еще не был членом военно-полевого суда и поэтому волновался. Голос его дрожал и срывался, произнося слова присяги:
— Обещаю и клянусь всемогущим Богом перед Светлым Его Евангелием и Животворящим Крестом Господним хранить верность его императорскому величеству, государю императору, самодержцу всероссийскому, исполнять свято законы империи, творить суд по чистой совести, без всякого в чью-либо пользу лицеприятия, и поступать во всем соответственно званию, мною принимаемому, памятуя, что я во всем этом должен буду дать ответ перед законом и перед Богом на Страшном суде его.
В удостоверение сего целую слова и крест нашего Спасителя. Аминь!
Вытянув пухлые губы под светлыми усиками, он благоговейно приложился к Евангелию и кресту, поднесенным гарнизонным священником. Оглянулся на других членов суда.
Молодцеватый кривоногий ротмистр и рыжеватый подполковник — председательствующий стояли с непроницаемо-равнодушными лицами, ожидая конца церемонии приведения к присяге.
Расселись за столом, покрытым синим сукном. Стулья были простые, с гнутыми деревянными спинками, немилосердно скрипевшими при каждом прикосновении. Все было как-то очень буднично и серо: не очень большая комната в казарме, где заседал суд; крашенные маслом в казенный, серо-зеленоватый цвет стены; окна с низкими деревянными подоконниками и плохо вычищенными медными ручками на рамах с облупившейся краской; привычные звуки, доносившиеся со двора, — топот солдатских ног, разноголосые команды…
Подпоручик обернулся: сзади, на стене, взирал с большого портрета на спины членов военно-полевого суда сам государь император в полковничьем мундире со всеми регалиями.
Ввели подсудимого. Подпоручик с интересом начал разглядывать его, надеясь отыскать в большевистском агитаторе нечто необыкновенное, — он никогда еще не видел живых большевиков, о которых теперь говорили почти везде, много и по-всякому, а про этого рассказывали просто-таки небылицы: чуть ли не в Америке жил, учился в университете, дезертировал с фронта, до полусмерти избив фельдфебеля, агитировал рабочих, которые его тщательно прятали от жандармов и полиции.
Большевик его разочаровал. Ничего особенного — выше среднего роста, темно-русый. Крепкая шея, широкие, немного сутулые плечи, сухощав. Одет в светлую рубаху и темные брюки, заправленные в поношенные, уже успевшие слегка порыжеть сапоги. Выбрит плохо, в углах губ и на подбородке темнеет щетина. Тени под светлыми глазами, упрямо сжатый рот.
Подсудимого усадили на табурет напротив стола, за которым разместились члены суда, по бокам встали солдаты, взяв к ноге винтовки с примкнутыми штыками.
Процедура судебного разбирательства оказалась малоинтересной, даже весьма скучной. Сначала подпоручика было заинтересовали некоторые подробности из жизни подсудимого, но потом начались какие-то бесплодные и пустячные пререкания рыжего подполковника, председателя суда, с военным прокурором.
Зачитывались рапорты уже убитого командира взвода, в котором раньше служил подсудимый, другие бумаги. Военный прокурор — молодой, в тщательно подогнанном форменном обмундировании, туго перетянутом ремнями снаряжения (подпоручик еще подумал — зачем? Зачем он так затянулся, словно сейчас ему бежать на плац и с маршевой ротой отправляться на фронт), — долго и нудно говорил о долге перед государем и Отечеством, верности присяге, часто трогая холеной белой рукой прикрепленный к карману френча университетский значок.
На вопросы подсудимый отвечать отказался.
Совещаться было негде — для вынесения решения о мере наказания пришлось всех удалять из комнаты, в которой заседал суд.
Дождавшись, пока закроется дверь за последним из выходивших, подполковник достал портсигар, любезно предложив всем свои папиросы. Ротмистр взял, поблагодарив. Подпоручик не курил.
— Надо решать, господа офицеры… — Подполковник вынул часы, щелкнул крышкой. — Ого, время к обеду. Припозднились мы несколько.
Ротмистр, позванивая шпорами, отошел к окну, открыл форточку. Синие пласты табачного дыма потянулись полосами навстречу потоку свежего воздуха.
— Ваше мнение, подпоручик? По традиции начнем с младшего по званию, — мягко улыбнулся подполковник, блеснув золотой коронкой.
— Я… Я не знаю, господа, — подпоручик вдруг растерялся.
Еще вчера, узнав, что назначен в состав военно-полевого суда, должного осудить дезертира, избившего фельдфебеля и подозреваемого в связях с большевиками, он думал твердо предложить расстрелять его. Или повесить.
Поделиться книгой: