Помоги проекту - поделись книгой:
Эмилиян Станев
Скотт Рейнольдс и непостижимое
В хрупкий полусон назойливо лезет синева — отражение синего-синего моря, синеющей балконной занавеси, близкого рассвета. Это ощущение раздражает нервы, и сознание хочет его прогнать, чтобы снова погрузиться в сладостные диалоги с кем-то о какой-то истине, разумеется, призрачной и лживой — обман, сотворенный опьяняющим сном, сладость, проистекающая из игры жизненных сил в организме, сказочный мир, утешитель и врачеватель души… Ну, а «кто-то»… это опостылевший знакомец, тот, кто, несмотря на старания забыть про него хоть на время, продолжает напоминать о себе в утренние часы пробуждения и, как неуступчивый оппонент, противоречит, упрекает, язвит… Он блестящий, уважаемый Скотт Рейнольдс, известный всему миру ученый — Он должен умереть, исчезнуть совсем, и он умирает со временем, с годами и старостью. Он возомнил себя аристократом, владеющим вместе с горсткой избранных сокровищницей истины. Ха, ха, пускай попробует ее изречь. А га, синева уже под веками, неудержимо надвигается день, восход солнца, представление о времени и о будущем… И день сверкнет, рассыпав жар златой, и засияет синь морская!.. Но тот не унимается: «Неужто только это тебе осталось, только такая детская радость?» Да, только такая! Пошли ко всем чертям эти лживые диалоги. Скотт Рейнольдс! Встань с постели, не пропусти торжественного безмолвия утра, пустынности пляжа, самых плодотворных, самых прелестных часов твоего одиночества!..
Скотт Рейнольдс пошел в ванную голышом. В зеркале отразилось хмурое, даже мрачное, еще не одрябшее старческое лицо, узкое, с чуть длинноватым прямым носом и слегка приподнятыми бровями. Под лампой блестел высокий благородный лоб ученого, поэта или пророка — эти три категории переходят одна в другую, и только глупцы этого не замечают — так же, как серьезные мысли перемешиваются сейчас с напускной беспечностью за этим челом. Холодный душ приводит нервы в порядок, в такой, который мы называем нормальным состоянием…
За стеной еще спят. Да если бы и проснулись, не протестовали бы из уважения к мистеру Рейнольдсу, ученому с мировым именем (да провались он к черту!); и потом, приятно слушать свой хрипловатый старческий баритон в этой тесной ванной и гнать из головы серьезные мысли.
Пока «Ремингтон», жужжа, снимал отросшую за ночь щетину, Скотт Рейнольдс, все еще с горьким осадком в душе, допел свою песенку, то и дело прерывая ее, до конца. В комнате он влез в купальные трусы, надел соломенную шляпу, накинул махровый халат и пошел босиком по притихшему коридору. Он быстро спустился по лестнице, чтобы поскорей оставить за спиной отель и свой номер со всеми его кошмарами. Оранжевый халат развевался, как царственная мантия, утренний холодок ласкал его поджарое жилистое тело, забирался под мышки. Белые шершавые плиты двора приятно холодили загрубевшие от горячего песка ступни.
Теперь цветы свертывают свои лепестки. Они оживают ночью, распускаются, чтобы подставить чашечки солнечному ветру, который образует стотысячемильное клубящееся облако в ночной тени земли. В этом вихре, возможно, носятся души мертвецов, все духи, поглощенные вселенной с глубочайшей древности до наших дней. Утешайся этой мечтой о запредельном мире… и как бы твоя тайная психогония не превратилась в религиозный культ!..
Скотгу Рейнольдсу хочется сбросить с себя свою кожу. Ах, если бы человек мог, подобно бабочке, оставляющей за собой кокон, оставить позади все, что он накопил за свою мерзостную жизнь, — честолюбие, самообманы, манию величия, — и родиться снова, как рождается день! Увы! Подобное очищение послужило бы чистой основой для новой дряни. О, человек, перестань умствовать, перестань, если хочешь наслаждаться!.. Вон молодая смоковница широко раскинула ветви над асфальтом шоссе, там, где начинается песок. Каждое утро и около девяти часов, когда он возвращается с пляжа, эта смоковница напоминает ему жену Мэри (в дни ее молодости!) и заставляет подумать о том, как далеко он от нее. Между ними десять тысяч миль… Еще одна иллюзия — пространство! Хе-хе, как знать, не навеяна ли эта ассоциация идеей женственности вселенной, например. — Перестань думать о доме, внуши себе, что Мэри давно мертва и что не существует ничего, кроме того, что ты видишь вокруг, говорит он себе, пробираясь между закрытыми солнечными тентами, от которых еще нет теней.
Песок прохладен, усеян следами ног и тел. За ночь море выбросило новые водоросли, пахнет йодом.
Скотт Рейнольдс сбросил халат, который сложился на песке в громадную орхидею, швырнул туда же соломенную шляпу и, оставшись в одних трусах, начал утреннюю гимнастику. Длинные ноги понесли его размашистыми и ритмичными шагами, оставляя на песке глубокие вмятины, которые кружевной язык моря спешил зализать и сгладить. Сто ярдов[2] вперед и назад, потом отдых по колено в теплой синей воде, по которой скользит заря, обещая ликующий блистательный день с ликующей блистательной ложыо, и ты прекрасно это знаешь. Скотт Рейнольдс, и тебе хочется упасть на колени и зарыдать от умиления и восторга перед ее вечно обольщающей тайной… хотя и она начала тебе приедаться! Когда ты вчера засыпал, стараясь, как всегда, чем-нибудь утешиться, ты мечтал заказать стеклянную лодку (жалко, что в этой социалистической стране вряд ли кто-нибудь тебе ее сделает), впрочем, не лодку, а саркофаг с герметической крышкой, и в какую-нибудь синюю ночь поплыть к Геллеспонту,[3] к отравительнице Теофано. И, когда ты рассчитаешь, что пора, — приняв достаточную дозу, ты ляжешь под крышку, закроешь ее и тихо-тихо опустишься на песчаное дно посреди зеленых водорослей, чувствуя себя наверху блаженства — редкостная находка для ученых будущего человечества.
Огромный рубин поднимается из моря, а море будто дымится, подобно застывающему чугуну, и тонкое облако, рассекшее красную мишень, кажется дымным. Через час море станет синим щитом, кованым синим щитом, отражающим солнце. Когда идет дождь, оно — громадный заплаканный глаз, сладостный мираж, гигантское одеяние из шумящей парчи, и тогда хочется спать, видеть во сне тени древних, слушать византийские литургии или путешествовать на маленьком суденышке вдоль побережья из городка в городок, по старым рыбацким селениям, где рыбаки плетут сети на улице. Так ты лечишь свой усталый дух. Скотт Рейнольдс, ищешь покоя в мирных, обезвреженных временем образах и событиях…
Желание влезть в воду пришло внезапно, и Скотт Рейнольдс замурлыкал «Прощайте, берега». Холодная вода пробрала и защекотала его тело, резанула по сонным сосудам. Почему, в самом деле, мы не хороним мертвых в море? Мы сэкономили бы столько ценной земли и средств: близкие и родственники молились бы за своих покойников, устремив взгляд в синюю бесконечность, имея перед глазами сравнительно достоверное представление о вечности… Скотт Рейнольдс плыл медленно, наслаждаясь. За волнами, накатывающими одна на другую, близко от горизонта появилась мачта парусника, потом и сам парусник поднялся над зеленым стеклом, на мгновение застыл, затем исчез и снова показался — гордый, прекрасный со своим старым корпусом, как древняя ладья, — и он ощутил гордость оттого, что так увидел парусник. День принес маленькую радость, а ведь радости… это пустячки, успокоительные божественные напитки, преподнесенные нашими чувствами, и, если бы бог поместил планеты близко к земле и мы видели бы их ужасающее величие, мы бы сами себя истребили с отчаяния… Но какое ненасытное животное человек! Он хочет все новых и новых впечатлений, удовольствий, наслаждений, а на нашей планете есть и такие пустячки, как, например, зарывшийся в песок рачок, чайка, цветок, — радость, счастье их созерцать… Ну, любуйся же морем! Ах, что за море — варварски-черное, стальное, завораживающее, горьковатое на вкус, с йодистыми испарениями, не такое соленое, как южные моря…
Все-таки пора было выходить на берег и дать утреннему бризу (этот бриз когда-то надувал паруса греческих и византийских корабликов, возивших амфоры с маслом, дорогие ткани и сосуды с Крита и Ионийских островов) обсушить тело и закрепить загар на коже. Стоя на пустом пляже, Скотт Рейнольдс спросил себя — а нет ли у него еще чего-нибудь заманчивого на сегодня? Да, есть, есть. Дерзкая мечта, однако, таящая в себе возможность превратиться в действительность. Нет, в самом деле, какое же ненасытное животное человек! Ему хочется действий — пускай они будут позорны, даже ужасны — только бы удовлетворить свои желания.
Скотт Рейнольдс рассмеялся и ударил ногой по белому языку моря, который пенился и лизал песок. Господи, опять вылезает наружу эта неизбежная оборотная сторона: горечь познания своих близких через самопознание, угадывание их пороков через свои собственные, мытарство и фарисейство, вечные спутники души, диалектика познания, о которой мало кто решается говорить откровенно. Почему стоит ему улечься под своим тентом, как его мысль выходит из повиновения воле, словно собака, сорвавшаяся с цепи, и стремительно несется домой, в Чикаго, чтобы заняться Мэри, дочерью и сыном? Почему так назойливо встает перед глазами их гостиная со светло-зелеными шторами на окнах, выходящих в сад, где красиво подстриженная живая изгородь вздымается зеленой стеной перед соседним домом? Библиотека и кабинет — это нечто мрачное, зловещее, и туда, слава богу, его воображение еще не заглядывает. В гостиной Мэри, миссис Хоппер и миссис Кристин Максуэлл пьют кофе. Все три пятидесятилетние дамы находятся в особом физиологическом состоянии. Они взахлеб сплетничают, болтают разную чепуху, рассказывают пикантные анекдоты, а ноги их нервно ерзают туда-сюда; когда же они остаются одни, то роются в сексуальных воспоминаниях, неудовлетворенные, озлобленные, жаждущие неизведанных наслаждений, потрепанные, полные зависти к молодым женщинам. Дочь заучила эффектные фразы, модные шуточки, которые кажутся ей верхом утонченности и остроумия. Сын отпустил голландскую бородку и слоняется без толку в разладе с собой и со всем миром… Скотт Рейнольдс делает усилие, чтобы не думать ни о своей семье, ни о своей стране, и в это время ощущает боль в сердце. Тот, другой, только того и ждал, чтобы начать сызнова. Ему нужно отчаяние, чтобы стать единственным утешением. Он — один из двух миров, которые словно близнецы, сросшиеся позвоночниками, а Скотт Рейнольдс хочет, чтобы его сознание закрепилось только на одном, на сегодняшнем, и отвергнуть другой. От бессилия его охватывает ярость, и вот он уже незаметно вовлечен в ссору с женой и со всеми их общими знакомыми.
«Глупеешь, Скотт, стал совсем дурачком!» (Это говорит Мэри.)
«Чтобы быть нормальным и счастливым человеком, моя прелесть. Нынче счастливы только такие идиоты, как некоторые герои мистера Стейнбека…»[4]
«Эгоист! Старый безумец и т. д.»
«Да, ум мой расстроен, но это нравственное безумие, ибо у меня сохранилась по крайней мере капля совести…»
«Как знать». (А это вставляет прежний Скотт, потерявший стыд от тщеславия.) О господи, может быть, он прав…
«Ты выдохся, скис, жалкий характер, впал в старческое слабоумие и т. д. и т. д. Мистер Рей, представьте, он хочет уехать на красный Восток и там жить примитивными чувствами, как ребенок…»
«Ага, вот в чем суть! Мир, который я знаю лучше вас, меня губит, как существо нравственное. В нем нельзя найти ничего утешительного, кроме необозримой бесконечности, потому что… Господи, как они этого не понимают? Потому что дело не в том, что у нее нет границ в пространстве, а в том, что у законов бытия нет границ, то есть что мы находимся в вечной тюрьме! В ней наша жизнь и жизнь миллионов существ равна нулю… Кажущийся мир чувств — единственно возможный климат для человека! Разве наши чувства безнравственны и лживы? Те самые чувства, которые дарят нам иллюзии красоты и добра? Что вы понимаете в этом возвращении к восприятию мира через них? В этом богатстве, которому радуются дети и без которого мы бы не жили? К черту, мне надоело вам растолковывать. И т. д. и т. д.».
Скотт Рейнольдс почувствовал, что его душит гнев, и с ожесточением плюнул на песок. Бесполезно убеждать… Боже, какое одиночество! Нет единения с миром, напрасно надеешься! А дьявол не отступает, упорствует. Он никому не подвластен, и он шепчет: «Отвернись от них и слейся со мной, если хочешь стать самим собой. С моей помощью ты заставишь их упасть перед тобой ниц, с моей помощью ты избавишься от своих терзаний, от своего морального бессилия… С моей помощью ты опять превратишься в ребенка, который играет в страшную, захватывающую игру. Ты никогда не принадлежал по-настоящему ни своему государству и народу, ни кругу друзей и родных, ни даже своей семье! Именно эти связи были тебе в тягость и вызывали стремление уединиться…»
Скотт Рейнольдс пошевелил большим пальцем ноги, покопался им в песке, и ему пришло в голову, что он похож на обиженного ребенка. Мама и папа отругали его, и он примолк, бросив веселые проказы. Надо бороться с этим зловещим, огромным, потому что оно не умирает, а зовет и искушает, убеждает, что там свобода, там счастье, радость… А сам-то он кто такой? Он словно маленький принц Экзюпери, упрямый и грустный ребенок… Оно огромное, а ребенок крошечный…
Когда он поднял голову, взгляд его, обежав белые курортные комплексы, залитые утренним солнцем, задержался на меловой полоске мыса за ними, врезавшейся в синюю ширь моря, и чистая белизна этого видения наполнила его душу нежностью и грустью, ибо всемирный океан полон чувств…
— Доброе утро, месье Рейнольдс!
Это идет француз со своей миниатюрной женой. Когда он говорит, в уголках его губ появляются пузырьки пены.
Скотт Рейнольдс видит, как вязнут в песке его ноги, он машет им рукой вместо приветствия и спешит расстелить махровую простыню под своим тентом с обвисшими краями, тень от которых напоминает крылья дохлой вороны.
— Чудесный день!
— Великолепный!
В двадцати ярдах за четой французов отрешенно шагает финка — она и в эту ночь блаженствовала в объятиях смуглого болгарина, с которым каждый вечер транжирит в баре свои доллары.
— Морнинг, мистер Рейнольдс!
Скотт Рейнольдс отвечает с улыбкой, но тут же отворачивается и ложится на спину.
Потянулись со своими надувными матрасами, махровыми полотенцами, купальными шапочками и черными очками и те, которые лягут под своими тентами подальше от него и будут только поглядывать оттуда. Еще рано, пляж полупуст, моторки и гребные лодки ждут у берега, водные велосипеды блестят красными лопастями, бакен покачивается на волнах, чайки пролетают над пляжем, и тени их скользят по песку.
Скотт Рейнольдс любезно отвечает на приветствия, а сам с тревогой следит за приближающейся костлявой фигурой поляка-шизофреника. Как всегда, поляк садится за его спиной, достает завернутый в махровое полотенце большой финский нож, забивает его в песок и вешает на ручку часы. В этом есть своя магия — нож и часы находятся в особом соотношении — действие и время, нечто, таящее в себе апокалиптический смысл…
Скотт Рейнольдс щурится от солнца в своих черных очках и страдает в присутствии поляка. А тот упорно, неотрывно смотрит на соломенную шляпу, которую Скотт Рейнольдс поспешил надвинуть на лицо, подслушивает его мысли, внушает ему свои… Он уверен, что только они двое сопричастны сладостному, кроткому, вечному запредельному миру, подобному белому летнему облаку (а может быть, он черный, зловеще-черный, как космическое пространство, ад, в котором придется расплачиваться за свои грехи, в тысячу раз страшнее христианского). Скотт Рейнольдс нервничает и пытается выбросить из головы назойливую мысль, что его что-то связывает с шизофреником. Черт знает, как этот бедняга сюда попал и почему здесь не находится врачей, чтобы отправить его в психиатрическую больницу. Солнце его убьет, он плохо кончит. Два дня назад поляк во второй раз постучался к нему в номер, чтобы сказать:
— И вы один из двух. Я не чувствую к вам ненависти, но он решительно вас ненавидит и желает вашей смерти. Скажите хоть мне откровенно, какой мир настоящий?
— Идите к дьяволу! — ответил Скотт Рейнольдс и бесцеремонно захлопнул дверь у него под носом. Но тот успел поклониться и ответить:
— Благодарю вас. Я тоже так думаю.
Скотт Рейнольдс чувствует его присутствие как давящую невыносимую тяжесть. А тот поднимается и идет к нему. Скотт Рейнольдс зажмуривает глаза, он не хочет видеть круглое славянское лицо с выпирающими татарскими скулами — тусклое лицо, напоминающее исщербленную стену, запавшие, страшно серьезные водянистые глаза с вымученно-властным взглядом, но поляк осторожно сдвигает шляпу с его лица и медленно говорит на своем ломаном английском:
— Чего мы ждем, господин, чего мы ждем? Есть ли смысл оставаться здесь, когда там прекрасная вечность, господин…
Скотт Рейнольдс издает рычание, поворачивается на живот и с облегчением видит удаляющиеся толстые икры поляка, его широкий зад и спину, поросшую золотистой шерстью. Теперь поляк уляжется под своим тентом и будет оттуда на него смотреть. Красный от злости, Скотт Рейнольдс садится на свой халат и поворачивается к нему спиной.
На лицах у многих он читает сочувствие. Все, заметившие эту сцену, ему сочувствуют, потому что знают, что представляет собой бедняга, но все держатся на почтительном расстоянии от знаменитого ученого, никто не решается его беспокоить. Впрочем, их удерживает и страх скомпрометировать себя перед ним какой-нибудь глупостью. Так их уважение защищает его от неприятных ухаживаний. Скотт Рейнольдс убежден, что все его любят за его дурачества в баре и за простое свободное обращение. Им льстит, что он не так уж важен и недоступен, и они уверены, что и он их любит… Для них он «веселый старикан».
Надо успокоиться, отдаться ласкам солнца, погрузиться в равнодушие. Шум усиливается от смешения славянской, немецкой и французской речи, усиливается и плеск волн, и запах крема для кожи, ревет сирена торгового судна, гудит пассажирский самолет. Скотт Рейнольдс опять поворачивается на спину и притворяется, что дремлет. Как ему, черт побери, освободить свое сознание от этого проклятого поляка, от своей семьи, от присутствия этих голых праздных людей, съехавшихся сюда со всей Европы, как ему изгнать из себя демона, который тоже притворяется, что дремлет, а сам точит его ум и сердце и постоянно напоминает о прошлом? Каким образом может он отдаться кажущемуся миру чувств? Краешком глаза Скотт Рейнольдс наблюдает за женщинами — разглядывает их одну за другой глазами опытного шестидесятилетнего мужчины, который прекрасно разбирается в женских фигурах и характерах… О да, как он мог забыть про Зиту Кетнер, молодую немочку, студентку-физичку, его коллегу, славного дедушкиного гусенка? Она — сладость жизни, брызжет энергией, запускает мотор желаний. Позавчера она ушла рано с пляжа, и он догнал ее возле отеля. Круглые бедра, как стволы молодых черешен, ложбинка между лопатками, плечи… Тело ее ударило, как электрический ток, по его старым нервам, он чуть не потерял сознание и едва удержался, чтобы не обнять ее…
Скотт Рейнольдс думает о Зите, изобретает разные соблазнительные планы, лукавит: его ум, привыкший к оценкам с позиций нравственности, издевается над его достоинством и возрастом — дурацкие предрассудки, самозапреты, противоречащие человеческому естеству. В эти минуты он смотрит на себя, как на ребенка, и это понятие «естество» (ибо ведь только мир чувств, единственный, нравствен?) освобождает его от любых моральных пут». Почему бы нет? Именно стареющий мужчина испытывает влечение к молодым девушкам… Но, боже мой, неужели ты хочешь жить такими ничтожными мыслями. Скотт Рейнольдс? Неужели это и есть воспринимать мир пятью чувствами?..
Опять всколыхнулся горький осадок в душе, с которым он проснулся этим утром, потому что никак невозможно достичь единства между чувственным представлением о мире и мыслью; нет спокойствия в уме и сердце, несмотря на все мучительные усилия отдаться божественному наслаждению…
Скотт Рейнольдс с разбега бросился в воду. Когда-то, в бытность студентом, он был хорошим спортсменом, а теперь хоть плавает неплохо, спасибо и на том! Дальше, дальше! Скотт Рейнольдс держит голову высоко над водой, он знает, что с берега на него смотрят и восхищаются его вольным стилем. Море — синий шелк, небо и пена, воздух и солнце… Какой же ты эгоист, старик! Ты, как ядовитый раствор, перенасыщен знаниями, сомнениями, ошибками, ты ветошь, неспособная жить! Ты годишься только для Теофано, ты прекрасно понимаешь, что тебе осталась только отравительница и стеклянный саркофаг… Сладостная Теофано, твой дух витает над этими волнами, напоенными твоим ядом, весь мир пропитан ядом! Сын солнца. Скотт Рейнольдс, лучезарный, рожденный, как и все живое, великим таинственным потоком, берущим начало во вселенной, сознает, что он — ядовитая роса, и ему хочется плакать над своей человеческой участью…
С берега на него смотрели. Там, под разноцветными тентами, приподнялись голые тела — коричневые и желтые, цвета золотистого песка, и множество глаз следило за его движениями. Он в этом убедился, повернувшись на спину, и тотчас представил себя сидящим в глубине ресторана за своим столиком перед американским флажком, который кельнер никогда не забывал поставить. Он улыбается, кивает в ответ на приветствия, соломенная шляпа висит на вешалке, на нем неизменные узкие неглаженные брюки, рубашка… Славный старикан! Смотрите, это он… Да ведь он делал с Оппенгейме ром первые атомные бомбы… О! Зачем он сюда приехал? Просто не верится, он такой весельчак. Он милый, добродушный и такой скромник-гонит прочь всех журналистов и слышать не хочет об интервью… Говорят, он избегает всяких встреч с коллегами… Чудак! Все великие ученые… Смотрите, как он уплетает ужин, а сейчас пойдет танцевать в бар…
Скотт Рейнольдс, расслабив тело, лежит на поверхности, где солнечные лучи затеяли вакхические игры с морской водой. Это покой. Настоящего покоя не может быть в пустом пространстве, он всего слаще именно в самом сильном движении…
— Великолепная вода, мистер Рейнольдс!
Перед Скоттом Рейнольдсом всплывает голубая резиновая шапочка, под нею загорелое толстощекое лицо, смеются голубые глаза. Финка плещется в соленой воде, фыркает, отдувается, все в ней колышется, как само море.
Скогг Рейнольдс любуется ею. Черный купальник подчеркивает ее цветущие формы, сильные ноги бьют по воде, волна то поднимает ее, то опускает. Эта женщина не хочет смаковать жизнь, она просто пожирает ее ненасытно, высасывая все соки до конца. Студент Скотт Рейнольдс в Геттингене питался идеями и восторгами, как голуби питаются кислородом, когда кружат высоко в небе — радостно, со светлой надеждой на будущее человечества, а теперь он стал похож на одинокого тюленя, которого видел позавчера под мысом-видением. Его подвез туда пыльный автобус. Сверху открылся вид на старую разрушенную крепость. Под нею море образовало закрытый залив, напоминающий лагуну. Дул ветер, и чайки, распластав крылья, носились над скалами. Каменистая местность, похожая на плато, напомнила ему Аламогордо[5] в тот день, когда огненный вихрь первой термоядерной бомбы смел все и сгустил тьму на пятьдесят миль вокруг… Тюлень плавал в тихой лагуне, осужденный на одиночество до самой смерти. Скотт Рейнольдс с грустью наблюдал за ним, воображая отдельные минуты его жизни, где-то там, под этими скалами, в полных морской воды пещерах, в которых, говорят, спрятаны сокровища древних…
Скотт Рейнольдс очнулся, внезапно поняв, что в это утро гораздо больше, чем всегда, поддался старым воспоминаниям и опасным мыслям. Он быстро повернулся и поплыл к берегу…
Покой, покой и тишина. Махни рукой на весь мир, оставь его за порогом твоего номера! Забудь взгляды, которыми тебя провожали, когда ты шел через пляж, забудь это утро, прогони чертей, чтобы они от тебя отстали!.. Завтрак на столе. Здешняя прислуга знает свое дело, вот только бы пылесосы не подымали такой рев по всему отелю…
Скотт Рейнольдс предвкушает свой маленький душевный пир, сладостное забытье. Он смывает песок с ног, прополаскивает найлоновые купальные трусы, но оставляет морскую соль на теле. Он выходит из ванны, ступая беззвучно по ковру, ощущая босыми ступнями его ласкающую пушистость, душа его жаждет покоя и тишины. Вокруг полный порядок, прислуга строго выполняет его указания и приходит сюда еще в девять часов. За синей занавесью шумит море и смутно гудит пляж. Да, вокруг полный порядок. Но почему же, пока он завтракает, он опять начинает чего-то бояться и кто-то словно колет шипом его сердце? Скотт Рейнольдс перестает жевать, в его воображении опять всплывает та формула, и ему кажется, что она висит на стене, как паутина. У него перехватывает дыхание, сердце колотится, внезапный порыв толкает его к маленькому письменному столику из мореного бука, кровь стучит в висках… Еще мгновенье, и тот завладеет всем его существом… Скотт Рейнольдс быстро отворачивается и усилием воли заставляет себя думать о побережье, о тех городках, где рыбаки плетут сети на улице, где ощутимей возбуждающее горько-соленое дыхание моря, где царят мир, спокойствие и кроткая синева. Он трясет головой, крепко зажмуривает глаза, отгоняет видение и слышит в себе: «Нет! Нет!» — подобное воплю. Он защищается и шепчет, словно молитву: «Только на берегу моря человек полностью забывает прошлое, свою семью, свои страдания, нигде больше». Он шепчет это, как заклинание, жует свой завтрак и бросает нетерпеливые взгляды на два тома истории Византии, лежащие на тумбочке возле кровати. Там Теофано, дочь Кратероса… Там старик Никифор — черный, неистовый, большеголовый армянин, постник, монах!.. Он спит в углу на шкуре пантеры, надев власяницу своего дяди, святого Михаила, успокоенный благочестивыми мыслями, с которыми отошел ко сну… Спи, раскаявшийся в своих грехах полководца, императора и судии, назначенный богом вершить дела по велению неисповедимого божьего промысла… Каждый настоящий муж есть рука божия… но вот они входят. Служанка показывает на него… Меч рассекает его череп…[6]
Скотт Рейнольдс в отчаянии бросается на постель и берет книгу. Он читает медленно — пусть воображение унесет его назад, назад! Пусть сон, предобеденный сон смежит его веки, пусть он уснет, как император Фока, упоенный сладостной и безопасной отдаленностью времени и пусть он услышит во сне не «Эйс тин полин», а «Эк тис полеос!»[7]
Хитроумно ускользнуть от самого себя, погрузиться в созерцание и махнуть рукой на все — это значит замкнуться в своем старческом эгоизме, ты, шестидесятилетний, всеми уважаемый, известный всему миру ученый! Ты плохой отец и супруг, самодур и лицемер!..
Почему обвинения, которыми он осыпает себя так щедро, не вызывают никакого нравственного отклика у него в душе? Почему там словно кто-то ему подмигивает? Да ведь он уже не принимает всерьез даже себя самого… Старые мысли. Скотт Рейнольдс! Пускай себе шелестят, ты же усни под те звонкие вскрики, что долетают с пляжа вместе с плеском волн…
Тот самый Скотт Рейнольдс, которого называли «веселый старикан», в тот же день после прогулки по берегу моря надсмеялся над «божественными напитками» и «единственно возможным для человека климатом», презрел «сладостную отдаленность времени» и снова стал физиком Скоттом Рейнолвдсом, который, при всем своем блестящем уме, никогда не постигнет тайных путей противоречий в самом себе, но навсегда запомнит те минуты, когда тот, другой дух, который был у него под запретом, сграбастал его и покончил с игрой.
Его швырнуло с кушетки, босого, лохматого, к письменному столу, где он держал чистую бумагу для писем. Он схватил ручку, и целых пять часов бумагу унизывали формулы и вычисления, похожие на магические знаки, все лампы и теперь еще горели (видимо, он их зажег, потому что в тот торжественный миг сознание требовало света), внешний мир исчез в гипотетических построениях, которые все еще витали у него в уме, море не шумело, и время остановилось. Радость боролась со страхом — так бывает, когда идея только что столкнулась с действительностью, а воображение еще не может освободиться от той физической реальности, перед которой эта действительность кажется мнимой.
Невероятным и смешным казалось, что в этих разбросанных по столу листочках заключена одна из тайн вселенной, что взломана еще одна запертая дверь, а сомнения продолжаются, продолжаются и вызывают растущее беспокойство, а воспоминания о прошедших днях его усиливают… Прежний Скотт возмущается и спрашивает, зачем были все эти скандалы с Мэри и с друзьями, зачем он приехал в эту маленькую социалистическую страну, еще здоровую, с незараженной землей, без наркоманов, без гангстеров и бизнесменов, без вьетнамской войны — настоящую тихую провинцию, управляемую красными… Твои чудачества и детские выходки были притворством, лживым смирением и передышкой. Эти утренние праздники души, это упоение маленькими радостями и сладкой печалью, твои наивные мечты, твое напускное легкомыслие, твоя отчужденность — все это было тщетными попытками спастись от дьявола. И ты в самом деле верил, что ты такой и есть? «То была твоя душа», — говорит прежний Скотт. «То было счастье жить на этой земле маленькими радостями. Откажись от своей идеи. Все равно ведь это только идея. Разве ты не знаешь, что там на нее наложат лапу и что тебя опять заточат с другими, такими же, как ты, в какой-нибудь пустыне на краю света? Результатом будет новое Аламогордо, новые обманы, лицемерные оправдания и объяснения. Однако на этот раз будет триста миллионов убитых и пятьдесят миллионов потерявших рассудок! Отвернись от этого ада, удовольствуйся гордым сознанием, что ты мог, но не пожелал! Что тебе мешает поступить так величественно и так человечно?..»
Скотт Рейнольдс представил себе свою могилу — могилу одряхлевшего старца, мирно дождавшегося конца своих дней, скрывшего страшную тайну. Над этой могилой царит ангельская тишина… Тайну ее знает только господь бог… Говорят, есть такие неизвестные могилы великих людей. Но разве их тайны остались неузнанными? Примирится ли твой ум с этими сомнениями? Не пожалеешь ли ты, что одел его в нищенское рубище смирения? Но почему, когда ты убедился, что твоя идея осуществима, тебе захотелось молиться? Зачем и кому? От страха, что ты ошибся, или просто перед жестоким устройством бытия?..
Скотт Рейнольдс мечется по номеру, словно хочет растоптать свою тень, которая то появляется, то исчезает на ковре, и вдруг останавливается перед зеркалом, потрясенный выражением своего лица. Его ли эти серые жесткие глаза с огоньками безумия, это вытянутое лицо, застывшее в каком-то оцепенении, вдохновенное и измученное? Побледневшие губы шепчут: «ты воюешь с самим божеством, и эта война, как любая другая, освобождает тебя от сострадания к себе подобным, делает тебя жестоким, зато настоящим, не поддающимся никаким иллюзиям. Она требует, чтобы ты отрекся от своих личных чувств и пристрастий, и только на таком условии предоставляет тебе надличную свободу думать и действовать. Эта та самая свобода, которой ты достигаешь в «сладостной отдаленности времени», свобода, отъединенная от крови, слез и страданий, — свобода художника, который тоже ищет истину вне времени! Много ли стоит человек без нее? Твоя участь — узнать эту тайну, даже если придется заплатить за нее своей собственной смертью и сжечь своих братьев… Не перед каким-то божеством, а перед этой человеческой участью тебе захотелось упасть на колени, как утром захотелось сделать это на пляже перед загадкой мира… Ты есть божия рука, ибо всякий настоящий муж есть божия рука. Так ли уж ты тревожишься о человечестве и многого ли стоит совесть перед одной из тайн вселенной? Человек не есть ли продукт этого бытия, которое страстно хочет узнать тайны материи, и смерть миллионов не равна ли здесь нулю?..»
Скотту Рейнольдсу кажется, будто он разделился на два враждебных друг другу существа. В то время как одно шепчет ему, что не бывает героев с чистой совестью, другое смотрит на него со стороны и пытается терроризировать его морально, убеждает его, что его идея бессмысленна, и запугивает. «Эта надличная свобода губит тебя, как существо нравственное. Она превращается в презрение к человеку и в тайную мечту о Теофано и о стеклянном саркофаге!.. Вспомни счастливые минуты, озарявшие твою душу до этого проклятого вечера, отвращение к познанию, ночи и дни после Хиросимы, моральное бессилие перед теми, там… Не меркнет ли мир после каждой вновь раскрытой его тайны, не рассыпается ли его прелестная целостность, не исчезает ли его смысл и очарование?
Господи, существует ли моральный комплекс или это инстинктивная самозащита от ни перед чем не останавливающейся, алчной и страшной свободы мысли, бегство в покой? Или здесь таится кто-то недоступный, здесь Апокалипсис,[8] героика и аллилуйя!.. Но чего ты хочешь, человек? Смирения и покоя, а вместо рассудка — веры и любви? Судьба над тобой не сжалится. Если разум не в состоянии остановить тебя и спасти, тебе остается безумие…»
Время действительно остановилось, потому что сознание его не отмечает, уже больше одиннадцати, шуршанье автомобильных шин не прекратилось, красные огни скользят по асфальту… О, это не совесть пробудила в нем желание вернуться к тем игрушкам и не страх перед необозримой бесконечностью. Разве он не жаждал гармоничного слияния с этой бесконечностью и разве не ее образ отдалил его от близких людей и от настоящего?..
Внезапно его неудержимо потянуло к морскому простору, словно вид моря мог снять тяжесть с его души.
Он бросился к балкону, отдернул занавесь и… оказался лицом к лицу с шизофреником. Водянистые запавшие глаза смотрели на него в упор и, как всегда, пытались навязать ему какую-то дикую мысль. Скотту Рей ноль дсу захотелось ударить кулаком по выступающим татарским скулам, на которые падал свет из номера.
— Что вы здесь делаете? — заорал он вне себя.
Тот по-прежнему смотрел на него неподвижным взглядом маньяка и, сглотнув слюну, отчетливо произнес:
— Я охраняю вас, господин. Я вас охраняю, потому что он хочет вашей смерти. Он за любовь, господин.
— Что за чушь? Кого вы имеете в виду?
— Распятого, господин, вы не догадываетесь? Он есть истинное познание, и он открыл закон любви…
— Вы сумасшедший?
Поляк посмотрел на него умоляюще. Поверх рубашки блеснул висевший на шее металлический крест.
— Здесь нет никого, господин. Мы одни. Скажите мне, в какой мир вы верите?
В следующее мгновенье Скотт Рейнольдс увидел себя на пляже этим утром, когда ему казалось, что он на грани между счастьем и скорбью, и он снова увидел парусник, белую меловую полоску мыса и вспомнил, что всемирный океан полон чувств. Его пробрала дрожь, словно от ледяного душа, он крикнул: «Убирайтесь! Убирайтесь сейчас же!» и, схватившись за обе створки двери, захлопнул их и задернул занавесь со своей стороны. Но безумец стал стучать по стеклу, и Скотт Рейнольдс слышал его скрипучий голос: «Откройте, господин! Я хочу знать, в какой мир вы верите. Вы должны мне это сказать, чтобы я мог жить! Слышите, чтобы я мог жить!..»
Оглушительно били барабаны, выли фаготы и саксофон, и дансинг в маленьком баре под отелем был переполнен. В сизом полумраке финка размахивала голыми руками, бесстыдно обнажала колени, зубы ее приятеля-болгарина блестели по-звериному. Пожилая фрау (кто же она такая?) топала, как лошадь, покачиваясь на своих тевтонских окороках, руки ее были сжаты в могучие кулаки. Англичанин, экономивший пенсы, чтобы сюда приехать, напоминал тощую борзую, ставшую на задние лапы… И тогда он подумал, что все эти люди стараются превратить в эстетическое наслаждение грохот города, вой машин и всевозможные шумы, порожденные физической реальностью, ставшей ежедневным бытием, осмыслить их с помощью негритянских ритмов, чтобы только освободиться от их гнета… И если б они знали, во что может вылиться то, что он набросал на листочках, запертых в его письменном столе, они растерзали бы его тут же, на месте. Но едва успев об этом подумать, он рассмеялся, ибо эта мысль, несмотря на всю ее логичность, была неверной — напротив, они будут восхищаться его гением… Именно так. Они оплачивают издержки науки и технического прогресса, каждую войну и свою собственную смерть, — рождают себе подобных, критикуют, протестуют и надеются на завтрашний день… Как это еще никому не пришло в голову воздвигнуть им памятник, как неизвестному солдату? Подумать только, в каждой стране есть памятник Неизвестному солдату!.. Но какой же должна быть харя этого вечного налогоплательщика? Говорят, они — общественное мнение и совесть, а кто приводит к власти диктаторов, кто ревет на площадях в поддержку войны, кто читает про убийства и смотрит сексуальные фильмы и зверства по телевидению и в кино? Да это вечный плебс, вылезший из Колизея с новыми идеалами, которого вечно обманывают и вечно забавляют…
Его раздражал сизый полумрак, топот ног, эта мерзкая красная обивка, такая мрачная (его всегда раздражала эта идиотская обивка), увядшая певица… Время от времени он поглядывал на дверь бара — вдруг войдет он, предтеча пятидесяти миллионов обреченных, тот, кто уповает на Христа и говорит, что распятый открыл закон любви… Открыл новую красоту в страдании, в поругании невинности!.. Вот что открыл этот бог… А кто сказал, что красота спасет мир? Пустые бредни! И в какой мир он верил!.. Вот так всегда, когда появишься среди них, — тебя охватывает презрение и злость, тебе кажется, будто они тебя обворовывают и опошляют твою мысль!..
Пауза. Опять ярко осветилась металлическая стойка и полки с напитками. Танцующие расходятся и здороваются с ним недоуменно. Даже те, кто расселся на стульчиках перед стойкой, поворачивают головы, потому что лицо у него злое, враждебное, он непохож на себя. Он ворвался в бар, словно за ним гнались (спасался от того бедняги), а теперь смотрит поверх их голов, притворяясь, что не замечает приветствий…
Потом, когда он встал из-за своего столика в глубине бара, чтобы взять еще стакан с двойным виски и пачку сигарет, они почтительно расступились, но так, как если бы мимо них проходил калека или убийца… Человек, кто ты такой, чтобы их ненавидеть? Кто дал тебе это право? Возлюби несчастное человеческое существо, обманутое судьбой! И они и ты созданы неизвестно зачем на этой планете, подумай о том, что существует время и будущее! Вспомни о непостижимом, вечно ускользающем, о том, что разум не побуждает к действию, что сильны те, кто верит и обманывается вместе со всеми… Хотя ты ненавидишь и отрицаешь общество, к которому принадлежишь, ты не можешь от него отколоться.
Кто-то поставил перед ним виски… Да, ведь он сам его заказал, и услужливый официант с легким поклоном отошел от его стола… Но о чем шла речь? А, о том, что мечтать осталось единственно о стеклянном саркофаге, а человеку может быть хорошо тогда, когда ему есть о чем мечтать…
Надо встать, выпить воды… наверное, сейчас около двух часов ночи… Это красное болгарское солнце расстроило его нервы, а спокойствие в этой стране перемешало и спутало все понятия… И опять раздвоение мысли, опостылевшие представления: подготовка к ядерной войне и вооружение, вооружение — весь мир вооружается. Восток и Запад, загрязненные моря, реки, озера, мощные очистительные сооружения и эксплуатация в невообразимых масштабах… И не только на земле, но и на планетах, бешеное состязание, контроль международных институтов, и все равно все делается безоглядно и безрассудно… Вмешательство в биологическую и духовную жизнь всех, конец иллюзиям о какой-нибудь свободе, роботы и живые люди сосуществуют, враждебные друг другу, селекция, контроль над рождаемостью и т. д. и т. д. до тех пор, пока катаклизмы или катастрофа не положат конец тому, чей смысл останется неизвестным…
Как только он подумал о будущем, он почувствовал горечь во рту… Потом виски вернуло его в его американский мир и мгновенно перенесло в огромный комплекс лабораторий, цехов, научно-исследовательских и атомных центров Ар-Си-Эй, где будет осуществлена эта… Он выпил много, черт его знает сколько там было стаканов, и пошел к стойке за последним… Все видели, что он шатается и говорит сам с собой, что лицо его мрачнеет, и думали, что с ним случилось какое-то несчастье… Итак, он уезжает… М>ри, когда узнает, воскликнет: «Как я тебя люблю, дорогой!» Коллеги скажут: «Он не может без чудачеств…» А разсе за это он заслуживает любви?.. И снова он в своем громадном кабинете с тяжелой, старинной мебелью, а там — дьявол… Все терзания, все колебания исчезнут, истины нравственного характера и совесть будут бередить его душу только по ночам, да и то редко, когда проснутся их жалкие остатки.
Неверным движением руки он столкнул на пол один из стаканов, вдруг опомнился, пришел в себя и увидел, как все на него смотрят. И тогда она подошла к его столу. Ее зеленые глаза блестели стеклянным блеском под искуственными ресницами, светлые волосы, зачесанные на одну сторону, падали волной на плечо. Он узнал ее не сразу, потому что она была похожа на оживший манекен. Все они сейчас напоминали ожившие манекены…
«Мистер Рейнольдс, вы разрешите мне сесть с вами?»
Он показал своей большой загорелой рукой на стул.
«Что случилось, уважаемый профессор?»
«Я зол, фрейлейн. Я ищу добрую отзывчивую душу». Он ответил по-немецки, чтобы не слушать ее заученный английский с немецким акцентом… Ему нравился ее глухой альт, а золотистая кожа ее красивой крепкой шеи тут же вызвала в нем волнение. Она спросила, не может ли она стать этой доброй отзывчивой душой, а он молчал и криво улыбался, потому что ему очень хотелось сказать ей: «Милая фрейлейн Кетнер, утешьте меня своей молодой плотью, пойдемте спать со мной ко мне в номер», то есть мелькнула мечта из «божественного мира чувств», но благоразумие одержало верх, и он сказал: «Я перехватил, коллега. Возьмите меня под руку, я хочу глотнуть свежего воздуха!»
Они вышли из бара, провожаемые взглядами всех, и она повела его по выложенной плитами дорожке, откуда было видно темное, с синеватыми отливами море и большой августовский месяц над ним. И как только до его сознания дошло прикосновение молодого женского тела, он забыл все свои муки, колебания, ужас в ящике письменного стола, последствия…
— Вам плохо, мистер Рейнольдс?
— «…Быстро несется «Арго»,[9] подгоняемый равномерными ударами весел. Солнце скрывается за морем, пробегают вечерние тени, и высоко над «Арго» машут могучие крылья. Это громадный орел, который летит от скалы, где прикован Прометей. Он и сегодня клевал печень титана, и аргонавты слышат жалобные, тяжкие стоны прикованного. Эти стоны слышны издалека, и удары весел время от времени их заглушают…» Вы помните эту чудесную легенду, фрейлейн Кетнер?»
«Смутно. Читала когда-то»… Тогда он спросил, любит ли она стихи. «О да. Умные…» — «Когда я был студентом в Геттингене, фрейлейн, я зачитывался поэзией и сам писал стихи. Этот город был самым веселым студенческим городом в вашей Германии. Но никто не подозревал, что в нем живет дьявол, или, как в свое время выразился один мой сотрудник, что оттуда началась атака на человечество — с наших чертежных досок, коллега…» И, увидев лунную дорожку, он сказал, что никто уже не будет воспевать месяц, что с этим покончено, и принялся декламировать стихи своей молодости:
На лунной дорожке от медно-красной луны Носятся тысячи душ, сплетаясь, борясь и ликуя.
«Там пир и радостные тайны…» — именно радостные тайны, фрейлейн, «если на человека снизошло вдохновение, если он поэт!..»
«Я вас не понимаю, мистер Рейнольдс».
Не имело смысла объяснять, она не блистает воображением, из нее не выйдет ученого… Неужто он доверит свою тайну этой незнакомой студентке? Кроме занятных глупостей и стихов, что еще он может ей наговорить?.. Старина Скотт, ты жаждешь сочувствия и тепла! Если бы ты доверился ей и рассказал, что делал сегодня и что тебя угнетает, она бы поняла… Это было бы для нее хорошим уроком, усвоенным опытом… Но ты ее не уважаешь, ты решил, что она посредственность и что из нее никогда не выйдет ученого… Эх, милая фрейлейн Кетнер, если вы, женщины, хотите, чтобы мы вас уважали, не демонстрируйте свои бедра!.. Он размяк, отдался сладостным воспоминаниям молодости — молодой Скотт Рейнольдс, восторженный студент, говорил в эту теплую августовскую ночь — все равно, понимали его или нет — и декламировал стихи о льве, которого черный стрелок ранил отравленной стрелой…
Пылала ярость, гнев пламенел, И рана пылала льва… В траву стрельнул серебряный луч. Утешился лев, с лунным лучом заиграл…
После виски Скотт Рейнольдс чувствует сильную жажду, но не встает с постели и читает стихи вслух в темноте… Боже мой, как не задался этот вечер, какая смесь великого и ничтожного!.. Милая фрейлейн, так уж устроен человек, чтобы в конце концов утешиться лунным лучом, какой-нибудь фикцией. Каждый носит в себе скрытый неотразимый свет, иначе слепые от рождения не могли бы жить. Этот свет — огонь, украденный у богов, а они нам не доверяют, фрейлейн, они нас ненавидят, как Зевс ненавидел Прометея… О фрейлейн, возможно, как это сказано в прекрасной легенде, будущее родит героя, который освободит сегодняшнего Прометея от оков… Ты расчувствовался и стал похож на хнычущего ребенка — так сильно тебя разволновала эта старая легенда. В эти минуты ты любил человека, видел величие в его неведомой героической участи… Ты говорил ей, как прекрасно и совершенно человеческое тело, имея в виду ее тело, потому что именно оно навело тебя на эту мысль, так же как твои собственные страдания подняли тебя до любви к человеку… Ты говорил ей о непостижимом и его красоте, и ты сам отрекся от своих циничных мыслей в баре… Ты был пьян. Скотт Рейнольдс, следовательно, неизвестно, был ли ты искренен или все это было попыткой поверить в свои старые юношеские мечтания, жаждой опровергнуть самого себя, вернуться к тому состоянию, которое ты сам назвал «гранью между счастьем и скорбью», в мир чувств, в «единственный подходящий для человека климат», к тому, что сегодня ты назвал ребячеством… Как истеричная женщина, которая напрасно старается освободиться от чуждого ей нравственного императива, ты страдал. Наконец она повела тебя к отелю, недоумевающая, разочарованная, и тут ты окончательно упал в собственных глазах, когда на лестнице, где тебя шатало из стороны в сторону, а она тебя поддерживала, ты вдруг раскричался, что останешься у красных, что купишь себе домик в каком-нибудь прибрежном городке и плюнешь на все… Господи, какая унизительная сцена! Внизу все смеялись — и возвращавшиеся из бара, и прислуга, и черноглазый директор отеля вместе с администраторшей и дежурной, смеялись, по правде сказать, добродушно, как смеются над подвыпившим господином, но ты ли дошел до этого, Скотт Рейнольдс?.. О, фрейлейн крепко его держала, — она настоящая спортсменка… А тут, в номере, новое падение — ему захотелось орать, вопить, ибо кто они такие, кто они, чтобы он им служил, кто дал им эту власть… кроме глупости или дьявола? И ей пришлось его успокаивать: «Возьмите себя в руки, мистер Рейнольдс. Вам не подобает… Я закажу вам крепкий кофе». От этого крепкого кофе он теперь не может уснуть, и не только от кофе, но от чрезмерного умственного напряжения и душевной усталости; от бессилия он едва удерживается, чтобы не начать колотить ногами, кусать подушку… Подумать только, что те возьмут его и прикуют к скале…
Скотт Рейнольдс поднялся, все еще пошатываясь, зажег ночник и пошел в ванную выпить воды. Когда он увидел в зеркале свое измученное, осунувшееся лицо, его охватил новый приступ отчаяния, потому что он вспомнил, что просил фрейлейн сообщить в отеле, что завтра он уезжает и чтобы ему приготовили счет и заказали такси до аэродрома…
Он прикрутил кран, и в наступившей тишине им овладел тихий ужас, горло сдавила спазма, сердце сжалось, ему захотелось одним прыжком очутиться по ту сторону океана, словно здесь он больше не мог дышать. И хотя он знал, что ждет там, хотя представление об этом знакомом мире вызывало тревогу и какое-то щемящее чувство, он жаждал этого мира. Скотт Рейнольдс вернулся в теплую постель и тут вспомнил, что, когда фрейлейн помогала ему раздеваться, он кинулся ее целовать, жадно, в каком-то трепетном упоении, а она морщилась и терпеливо выносила его поцелуи… Наверное, от него разило алкоголем и табаком, а коренной зуб, из которого выпала пломба, издавал неприятный запах… И когда он вспомнил это с отвращением к самому себе, в его памяти всплыл широкий лоб фрейлейн с выпуклостями в верхней части, лоб бюргерши, точь-в-точь такой, как лоб прежней хозяйки в Геттингене, — холодный, расчетливый, — и он сказал себе, что эта «коллега» его презирала… А он ругал молодых, которые, не мучаясь ни угрызениями совести, ни любовью к человеку, становились слугами генералов ради денег, ради славы, и внушал фрейлейн, чтобы она запомнила эти позорные часы, и если однажды она узнает о чем-то ужасном, пускай припомнит, как он выглядел… Но она явно торопилась поскорей уйти, может быть, в баре ее ждал тот самый шалопай с белым «мерседесом»… Это молодое поколение отравлено дезинформацией, испорчено газетами, журналами и телевидением…
Поделиться книгой: