Помоги проекту - поделись книгой:
— Сразу же понятно: «Читайте прессу! Читайте прессу!..» Я угадал? Разумеется — мимо. Ты же обязательно придумаешь нечто свое. А сейчас вот попаду в точку: ты грызешь чипсы с сыром! Что означает очередной приступ лирической меланхолии, а в результате — гастрита. Слушай, бросай все и возвращайся в Москву. Не слишком, по-моему, удачна твоя идея с заработком в Европе.
— Ты же знаешь, я освободила квартиру брату. С сентября придется снимать что-нибудь скромное. А это уже — жуткие бабки. И вообще, надо ведь на что-то жить.
— Живи на мои. Я же много раз предлагал. Переселяйся хоть завтра — жилплощадь холостяка Боброва допускает даже некоторую автономию. Спальня общая, но зато у каждого свой кабинет!
— Мне нужна мастерская — с красками, досками, холстами и… заказами.
— Плюнь на заказы. Имеешь право немного расслабиться. В конце-концов я «выбью» тебе мастерскую. А пока испытаем себя в совместном быту. Может, мне, наконец, удастся раскрыть во всей полноте блестящие качества своей одаренной натуры? Я умею быть вежливым, аккуратным и даже способен обеспечить женщину.
— Обеспечить или обесчестить?
— Разрезвилась! Дегустируешь бельгийское пиво? Может, мне все же приехать?
— Ты не сможешь. Скандальный журналист Бобров нарасхват.
— Кстати, во вторник запустили мой фильм «В тени рубиновых звезд».
— Чудесно. Прости, я зевнула. Очередное расследование отчаянного журналиста?
— Ты нарочно зевнула. Причем, совершенно неестественно. А я так одинок без тебя, детка…
— Ты никогда не бываешь один даже в постели. Тебе никогда не бывает скучно. И одолевают тебя не лирические мечты, а сюжеты новых разоблачений. Коррупция, бесконечные разборки с ГБ, тайная жизнь политиков.
— Фу, какой примитивный мужик тебе достался, дорогая.
— Мне достался Брюссель, этот вечер и, кажется, еще нечто совершенно особенное. Знаешь, сегодня мне подарили чужие письма.
— Тебе!? Ты же не станешь читать их! Моя чрезвычайно нравственная девочка совершенно не способна на столь аморальный поступок. Понял! Слушай, скорее всего, документы передали именно для меня!
— Увы, ты здесь не при чем. Письма о любви, им шестьдесят лет и уже давным-давно никого на этом свете нет — ни того, кто писал, ни того, кто так и не получил их. Я думаю… А что если судьба… Да, именно судьба предназначала их мне и так хитро все закрутила… Что бы… Что бы наконец… Эй, ты где?
— Извини, это я зевнул. Челюсть опять хрустит. Сегодня перенапрягся — кормил у грузинов одного нужного малого. Дивная бастурма. Пожалуй, в самом деле, малость перенапрягся.
— Отлично. Глотай двойной «Фестал» и гаси свет. У тебя ж там уже час ночи.
В трубке было слышно, как Феликс проглотил таблетки: — Выпил… А почему ты не ревнуешь? Вдруг я хитрый обманщик. Принял не «Фестал», а какую-нибудь «Виагру». И вокруг — двое, нет трое таких кисок… Одна мулаточка… м-м…
— Не сомневаюсь — хитрый обманщик. Но не ревную.
— Ты умница, детка. Я молод, успешен, честен и одинок. А ты грузись чипсами, медитируй, думай про скучного обманщика Фелю и качалку перед телевизором. Мы ждем тебя. Страстный поцелуй.
— Чао…. — Вера отключила телефон. И почему-то ясно представила, как из ванной Феликса, обернувшись пушистым полотенцем, появилось длинноногое юное создание с раскосыми южными глазами.
— Ну, с кем ты так долго трепешься, Фил? — капризно прогундосило создание, приподнимая край одеяла, хранящего совершенно обнаженные телеса скандального журналиста.
— Редактор «Рубиновых лучей». Такая зануда! — Феликс стряхнул с кровати свои бумаги и заключил в объятия благоухающее кокосовой пеной юное существо…
В руке Веры хрустнул карандаш, она швырнула в окно обломки. Вот манера — навоображать черт знает что, и психовать на пустом месте. А, собственно, разве ей не безразлично то, что происходит сейчас в Москве?
Некоторое время Вера смотрела на угасающий за окном вечер и снова включила диктофон:
— Сегодня продавщица на Жуже угадала во мне художницу. Иногда меня называют писательницей, дамочкой, девушкой и даже леди. А в последнее время часто стали величать «душенька», «милая», «моя дорогая»… И так давно… Очень, очень давно никто не шептал мне «любимая…» Впрочем, я удачно делаю вид, что мне этого вовсе не надо. Или все же неудачно? Если старуха, изображающая гадалку, сразу назвала меня Зачарованной странницей. Странницей во времени и пространстве. Бедолагой, путающей фантазии и мечты, обиды и радости, находки и потери, свою и чужую жизнь. Странницей, постоянно ждущей… Ждущей, когда тот — Единственный шепнет ей «любимая…»
Сегодня эта чужая история незнакомой женщины врезалась в мою спокойную брюссельскую жизнь, как айсберг в несчастный «Титаник». Да почему!? Из-за схожести улыбки, манеры причесывать волосы? Или потому, что из всех цветов я больше всего люблю именно эту пахучую белую дикую розу? Зачем мне чужие, почти истлевшие письма?…
Вера достала коробку, полученную от гадалки, развязала стягивавшую листки ленту. И тут же отдернула руку — кончики пальцев набухли знакомым покалыванием, предвосхищающим близость «бури».
«Эй, Верунчик, стоп! Что за улеты в четвертое измерение? Достаточно было намеков болтливой антикварши и мистического тумана чокнутой гадалки, чтобы воображение набросилось на тебя, как санитары психушки на буйно помешанного. И потянуло, потянуло в иной, неведомый пока мир.
Вот… зазвенело в висках… Руки холодеют… Сейчас, сейчас налетит ветер и эта история откроется передо мой, как распахнутое окно…».
Вера вздрогнула — порыв ветра с грохотом распахнул рамы, вспорхнули и разлетелись по комнате листки чужих писем. По карнизу застучал дождь, зашуршал в листьях каштана. В сумерки погрузился притихший садик, уже глянцево заблестевший от дождя. Где-то там, в глубине свежего вечера, в этом ли городе, или давнем, тихо пел девичий голос: —«Обещала нам весна, что не кончится она. Обещала нам счастье весна…»
…На улицы Брюсселя пришла ранняя весна. А значит, появились дамы в шляпках под шутливым названием «менингитки» — крошечная фетровая нашлепка на темени, над ней — букет цветов или излом полей, как парус бригантины. Ватные подплечники придавали строгим женским пиджакам военизированный вид, но выглядели, как никогда, кокетливо. В том 1944 году.
Бравый немецкий офицер, сопровождавший хорошенькую девушка в весеннем сером костюме остановился у дома с вывеской «Фотоателье Мишеля Тисо» и отворил звякнувшую колокольчиком дверь.
Скоро они уже сидели в студии на бархатном диванчике с золотыми кистями, в теплом свете софитов и нелепом напряжении, возникающем перед оком объектива.
— Внимание, один момент полной неподвижности, господа! — весело предупредил некто, согнувшийся за фотокамерой и набросил на себя светонепроницаемую попонку:- Раз, два…
В это мгновение порыв ветра распахнул окно мастерской, плотно задернутое черной шторой. Ткань взвилась, выбросив в прорвавшийся солнечный луч пыльную метель. Фотограф мгновенно восстановил порядок и занял место за камерой.
— Извините, господа, такой ветреный март в этом году! На небе — сафари! Облака несутся, как стадо перепуганных бизонов, — он посмотрел в объектив
— С очаровательной Анной Грас, — строго поправила девушка.
— Пожалуй, мне лучше сняться стоя, — Вернер встал за спинкой дивана в парадной позе. Светлые, слегка выпуклые глаза, не выражали ничего кроме подобающей офицеру строгости. Тонкое лицо с аккуратными светлыми усиками сохранило ледяное спокойствие.
— А мадмуазель Грас хорошо бы улыбнуться. Право — отличный повод — весна, птички поют. Знаете, что кричат эти ворчливые горлицы с раннего утра? «Смешной фотограф, смешной фотограф…» И верно, взгляните, — какой-то нескладный чудак залез под черную попонку, выпятив зад… В цирке клоуны подобным образом изображают слонов… Извините, мадмуазель Грас, я, в самом деле, неудачно шучу. Нет ни малейшего повода для улыбки. Ладно, оставим аплодисменты клоунам, а улыбки кокеткам. Мечтательное настроение вам к лицу. Раз, два, три!..Момент… И вы свободны, господа. Фото будут готовы через неделю.
Господин Тисье что-то чиркнул в книге и отдал Анне квитанцию.
— Так они встретились — Анна Грас и Мишель Тисо. — Вера сидела перед распахнутым потемневшим окном, вглядываясь в картины, только что промелькнувшие в ее воображении. — Ты бы сказал, Феликс, что я все придумала и моя выдумка не имеет никакого отношения к реальности. В этом наша главная разница — ты ищешь правду в документах, записках, протоколах. Мне приносит открытия дуновение свежего воздуха, идущего… Откуда, откуда в самом деле, приходит это ощущение подлинности, очевидности? Издавна считалось, что откровения смертным приносит Святой Дух. Касается легонько лба, словно дуновение ветерка — и ты вдруг прозреваешь! Воображаю твою брезгливую мину и обвинение в бабском мистицизме. Умолкни и скройся. Моя история уже набирает ход…
Вера налила в чашку кофе, разбавила молоком, высыпала на блюдечко остатки чипсов и прищурилась, теребя волосы. Диктофон нетерпеливо подмигивал, свидетельствуя о желании поскорее услышать продолжение.
— Итак, весна 44 го… Не дождавшись срока исполнения заказа, Анна пришла в фотоателье Тисо. Строгая девочка в светлом пыльнике и строгими глазами под прямой челкой. На шее — воздушный газовый шарфик — примета тайного кокетства. Почему-то ей вовсе не хотелось разубеждать фотографа, назвавшего ее очаровательной.
В салоне фотоателье в этот утренний час клиенты не толпились. В клетке заливалась канарейка, подставлял солнцу жирные глянцевые листы экзотический фикус. А со стен улыбались, смотрели строго, важничали, заигрывали, дурачились, обольщали десятки запечатленных на фотобумаге лиц. За столом с книгой оформления заказов сидел сам хозяин мастерской Мишель Тисо: шерстяной альпийский жилет поверх белой сорочки с узлом аккуратного галстука, темная прядь, упавшая на лоб. Тренькнул звонок в дверях, Тисо оторвал взгляд от книги и увидел ту самую девушку, что два дня назад приходила фотографироваться с немецким офицером. Она старалась казаться старше, хмуря брови, и с вызовом вздергивая подбородок. Немного смешной была и шляпка, похожая на однокрылого фетрового жука.
— Добрый день, мсье Тисо. Я хотела узнать, возможно, фото, что заказывал майор Вернер, уже готовы? — она протянула квитанцию.
— Но я обещал сделать заказ к среде. Хотя… Постойте, постойте, мадмуазель, мне понятно ваше нетерпение. Скажу прямо: вы восхитительно фотогеничны. Я поторопился напечатать ваше милое личико. Вот: «Мадмуазель Анна Грас». — Господин Тисо протянул девушке жесткий конверт со снимками. — Взгляните сами.
Она взяла конверт и, продолжая смотреть на фотографа с насмешливым вызовом, изорвала бумагу на мелкие куски и выкинула обрывки в корзину.
— Спасибо. Вы очень любезны. Заказ оплачен, — с гордо поднятой головой Анна направилась к выходу.
— Погодите, я верну вам деньги, — окликнул капризную клиентку фотограф. — Или… Или давайте сделаем вот как — я сфотографирую вас одну. Но в двух видах — на ту же сумму. Идет? Я немного психолог и понял, что мадмуазель не привыкла сниматься вдвоем. И, кроме того — я ведь неплохой мастер, а? — Он подошел к стене с выставкой парадных фото. — Как вам моя галерея?
— Впечатляет! О, какие важные люди! Бургомистр с супругой. Комендант Немецкого гарнизона. А господа офицеры в орденах — сплошное великолепие. Усы! Вот это усы! — Анна фыркнула. — Этот генерал артиллерист похож на моржа. Вы разве не заметили — вылитый морж!
— Я бы сказал — на Вильгельма Второго, — сдержанно уточнил Тисо. — А вы, оказывается, насмешница. И легкомысленная девчонка.
— Ну, уж не старуха, как эти ваши… клиентки, — Анна сморщила носик у портрета блондинки с кукольными ресницами.
— Прошу прощения за «девчонку», мадмуазель. И умоляю вас — скорее к камере, она жаждет запечатлеть это насмешливое лицо.
— Ваша камера жаждет запечатлеть навитые букли, шикарную чернобурку на плече, бриллианты и взгляд порочного ангела — Греты Гарбо. Мой дивный, но не такой изысканный образ, померкнет в соседстве с этими перезрелыми красавицами и вон тем грозным господином.
— Это начальник противовоздушной обороны оккупационных войск. Вам явно не нравится компания. А ведь среди моих клиентов весьма известные и уважаемые особы. Вот, например, — вполне интеллигентное и приятное лицо. Владелец пищебумажной фирмы Жако Буссен. Мой большой приятель.
Анна придирчиво разглядывала портрет солидного господина: — Буссен ничего. Только, похоже, пьяница. А вы — хвастун — развесили здесь дружков и приятелей.
— Да — приятелей! Зачастую у меня с высокопоставленными клиентами складываются добрые отношения. Не скрываю — я горжусь этим.
— Хотите честно? — Анна посмотрела на мэтра фотографии с вызовом. — Вы ужасно скучно фотографируете. Как будто думаете о том, что ваше фото будет помещено на кладбищенском памятнике.
— Видите ли, мадмуазель, желание клиентов для меня закон. Жанр парадного портрета всегда востребован, — строго отчитался Тисо. Но… — он неожиданно подмигнул. — У меня имеется собрание моих тайных увлечений, этакий пикантный альбомчик. Взгляните и убедитесь — в душе я вдохновенный художник, покоренный свободой чувств и молодостью. Он достал из ящика шкафа альбом и с улыбкой положил его перед Анной.
— Удачного дня, господин вдохновенный художник, — отшатнулась Анна. Живо представив, какие гнусности может таить это «пикантный альбомчик», она рванулась в двери. Тисо преградил ей путь, распахнув под самым носом альбом.
Анна была вынуждена взглянуть на снимки.
— Кто это? — прыснула она, разглядывая фото.
— Бурундук. У него черно-белый полосатый хвост, как шлагбаум, а выражение лица…
— Как у бургомистра! — она стала переворачивать листы, — Это же целая беличья семья!
Они сели за стол рядом, рассматривая снимки.
. — Как вам удалось застать белок врасплох?
— Секреты мастерства, милая леди. Я ведь заядлый охотник и знаю повадки зверьков.
— Ненавижу охотников. Не понимаю, как можно отнять у кого-то жизнь и радоваться.
— Клянусь вам, объектив моего аппарат не выстрелил еще не разу. Он лишь подсматривает и запечатлевает. Похоже, многим это процедура даже нравится. Смотрите — павлин позирует не хуже красотки на светском рауте.
— А медвежата барахтаются со щенками! Ворон с башенки смотрит на них с таким удивлением!
— Эти снимки сделаны в зоопарке. Вообще я предпочитаю дикую природу. А знаете что — я ведь ваш должник. Приглашаю составить мне компанию. В пятницу я отправляюсь на охоту. Помилуйте, что за испуганное лицо?! У вас, между прочим, испорченное воображение, мадмуазель. Заметили — все мои предложения вы воспринимаете в пику. В начале приняли за порнографа, потом за душегуба, а теперь — гнусного соблазнителя. Не надо так хмурится — возьмите с собой подругу, приятеля, маман в конце концов. Капитан Вернер, как я понял, вам не совсем по душе.
— Ненавижу, — прошептала Анна и поднялась. — Я буду у парка…
— В восемь утра не рано? Да, непременно наденьте боты и что-нибудь более существенное, — он кончиками пальцев коснулся ее легкого шарфика. — Букли и чернобурка пока не понадобятся.
— Они встретились у входа в парк, потом долго шли по тропинкам, невзначай касаясь друг друга рукавами и пугливо отшатываясь. Что за напасть для влюбленных — «краснеть удушливой волной»! Уверена — они «заболели» друг другом с первого взгляда. Анна частенько отворачивалась, скрывая вспыхнувший румянец. Лес ждал их, подготовив все уловки весенней ворожбы — клейкие листочки, россыпи подснежников на полянах, торопливую рябь прозрачных теней, снежно-медовый запах проснувшейся земли. Сладкая западня…
Мишель был одет по-охотничьи, в прилично потертую бурую замшевую куртку, длинные сапоги, только вместо ружья на его плече висел фотоаппарат. Анна постаралась одеться туристкой — шерстяной лыжный костюм бутылочного цвета, резиновые ботики и белый беретик, косо сидевший на ее гладких, подстриженных до мочек ушей, волосах. Но шифоновый шарфик, так подходящий к разным весенним нежностям, все же не был забыт. В погоне за интересным кадром, они забрались в чащу. Анна то копалась в траве, то пробиралась через бурелом, выискивая нечто забавное и трогательное — жучков, паучков, пробивающиеся сквозь прелую листву ростки, и даже пробовала снимать сама.
— Ой! Оно же совсем гнилое! — Анна покачнулась, стоя на толстом стволе поваленного дерева, ветка под ее ногами хрустнула, еще секунда — и ее ждало позорное падении в глинистую, смачно блестевшую проталину. Но рука Мишеля оказалась рядом.
— Держитесь, мадмуазель! — он изобразил стойку кавалера, приглашающего на танец. Прочно ухватившись за рукав, Анна посмотрела на него удивленно и немного испуганно.
— Что-то не так? У меня на носу паучок? — Мишель обмахнул ладонью лицо.
— В этом свитере вы другой.
— Хуже или лучше?
— Моложе. Вы ведь совсем не старый.
— Какое великодушие! Благодарю, мадмуазель. Я хорошо помню, что в двадцать, мне все тридцатилетние казались стариками. А Мишелю Тисо — мастеру фотодела — скоро стукнет сорок. Сорок! Никак не пойму как такое могло случиться со мной…
— Это еще не страшно. У нас в университете был профессор химии сорока пяти лет! Чеканный профиль, черные кудри, такие, знаете — живописные, поэтические… Отвернется к доске писать формулы — в аудитории сплошные томные вздохи. У нас, на медицинском, было много девиц. В Анри Дебера были влюблены абсолютно все! — Анна сидела на пне, разглаживая на коленях клетчатую юбку, и старательно делала вид, что болтает о пустяках.
— Вы тоже? Тоже влюбились в этого престарелого Анри?
— Немножко, — она досадливо пожала плечами, — Немножко не считается. Я думаю, что это была совсем даже не любовь. Обыкновенное увлечение. Любовь, это когда можно умереть от счастья. От восторга, от того, что это невероятное чудо случилось с тобой… Наверно, такое вообще не возможно перенести…
— А вы ведь в самом деле совсем девчонка. И весьма романтичная, почему-то вздохнул Тисо. — От счастья не умирают, поверьте старику, — голос Мишель прозвучал строго и печально. — Если любовь настоящая — умирать очень страшно. Потому что невозможно расстаться. И каждое расставание — как разлука навсегда. Как маленькая смерть.
Словно смутившись своей откровенности, он пошел к освещенной солнцем поляне. Анна двинулась следом.
— Вы слышите писк? — насторожилась она. — Вон там, под деревом! — Анна кинулась к едва опушенному акварельной листвой ясеню и присела в траву: — Галчонок! Совсем махонький. Выпал из гнезда. Боже, как он меня боится, дурашка!
Мишель осторожно ухватил отчаянно верещавшего птенца:
— Шустряк желторотый. А вот и семейство обеспокоилось. Ишь — целый табор собрался — засели в сторонке и галдят.
— У них там, на клене, гнездо! Вон, — придерживая берет, Анна задрала голову, — На самой верхотуре.
— Держите, — Мишель повесил фотоаппарат на ее плечо, засунул галчонка за пазуху и начал взбираться на дерево: — Надеюсь, я не перепутаю квартиру.
— Не надо! Вы же свалитесь! — крикнула Анна, засунув постоянно сваливавшийся берет в карман.
— Я и в самом деле выгляжу таким дряхлым? Обратите внимание — ловок, спортивен, милосерден, — добравшись до верхушки дерева, Мишель опустил птенца в гнездо. — А ну, живее домой, гуляка. И впредь будь поосторожней.
Раскачавшись на толстой ветке, он спрыгнул на землю.
Поделиться книгой: