Искатель. 2011. Выпуск № 12

— Беру слова обратно — не «как обычно», а как иногда бывает в некоторых семьях, любовь постепенно сменяется уважением, отношения становятся более спокойными, терпимыми. Они понимали друг друга, так мне кажется, иначе Рина не относилась бы с таким уважением, я бы даже сказал — пиететом, к тому, что муж писал книгу, которую она, кстати, не читала, потому что он никому не показывал. Говорил: «Закончу, тогда…». Обычная история графомана. Не знаю, хорош ли текст с литературной точки зрения, но мне показалось, что написано вяло. Не было у Рины мотива убивать мужа. Тем более таким изощренным способом. Она неглупая женщина, и даже если были у нее какие-то пока не известные причины для убийства, зачем ей мистика, если все равно она — единственная подозреваемая и сама это понимает?

— Понимает? — усомнилась Наташа.

— Безусловно, — твердо сказал Беркович. — Она переживает гибель мужа, она в растерянности, не представляет, как жить дальше. Но понимает, что подозревать мне некого, кроме нее.

— Почему же ты…

— Не задержал ее? Что я могу ей сейчас предъявить? Улик никаких. Мотивов — нуль. Да, была дома. Ничего не видела, не слышала, ничего не знает. У меня есть что-то против ее слов? Ничего. Сбежать она не может, у нее дочь. Из страны ее, естественно, не выпустят. Прятаться где-нибудь в Израиле? Глупо. К тому же побег будет косвенным признанием вины.

— Испугаться и сбежать может и невинный человек, — заметила Наташа.

— Господи! — схватился за голову Беркович. — Ты начиталась детективов? Невинному человеку придет в голову что угодно, только не побег! Невинный человек чаще всего уверен, что полиция найдет его в два счета. Это преступник воображает, что он умнее всех.

— Паника?

— А вот паники у нее не было, — задумчиво произнес Беркович. — Был шок, страх за дочь, страх перед будущим… как жить дальше… но никакой паники.

— Ты хочешь сказать…

— Она знает больше, чем говорит? Конечно. Все всегда знают больше, чем говорят. Правда, многие сами не догадываются, что знают больше. Память — отвратительная вещь. Человек не знает, что помнит. Помнит обычно гораздо больше, чем сам об этом догадывается. Знаешь, что самое трудное при допросах? Заставить вспомнить что-то конкретное. Мелочь, от которой зависит ход расследования. Я спрашивал Рину, когда она в последний раз видела мужа, когда обратила внимание на то, что дверь заперта, проверяла ли, заперта ли входная дверь, — очевидные вопросы, ответы на них лежат на поверхности памяти, и отвечала она быстро, не задумываясь, она действительно все это помнила и говорила правду. То есть то, что, как ей казалось, видела на самом деле. И потому загадка запертой комнаты выглядит не имеющей решения. Но поскольку это невозможно, значит, в ее памяти есть что-то еще, чего я не касался по незнанию, а она не касалась потому, что или не придала значения, не обратила внимания сразу, а потом ее наблюдение затерялось в мешке памяти, или, наоборот, прекрасно помнит нужную деталь, но уверена, что к делу она отношения не имеет. Рина не хочет эту деталь скрыть намеренно, но в мозгу стоит блок: «это совсем другое, это только помешает следствию, если я скажу». Или что-то в таком духе. И я понятия не имею, что это может быть.

— Что будешь делать? — участливо спросила Наташа.

— Сейчас — спать, — решительно сказал Беркович, понимая, что мысли будут вертеться вокруг возникшей в мозгу оси. Постепенно вращение замедлится, мысли застынут, придет сон, но не сразу, очень не сразу.

— Может, мне лечь сегодня в гостиной? — спросил Беркович. — Ты знаешь, я буду ворочаться, а тебе надо выспаться.

— И думать не смей, — Наташа сделала вид, что обиделась. — Если тебе ночью что-то придет в голову, толкай меня и говори сразу, а то опять уснешь и забудешь.

— Обязательно, — Беркович чмокнул жену в щеку, почувствовал, как Наташа потянулась к нему и, крепко обняв, принялся целовать в нос, глаза, губы… Другой мир, другая жизнь, другие слова, мысли, образы, желания…

Ночь семейного счастья.

* * *

На похоронах Альтермана народа было немного. Беркович стоял в стороне, форму не надел и выглядел случайным посетителем кладбища, заинтересовавшимся случайными похоронами случайного человека. Рина выглядела спокойной, но круги под глазами и неестественная бледность говорили, чего ей видимое спокойствие стоило. Она несколько раз обвела взглядом присутствовавших, и по Берковичу ее взгляд скользнул тоже, но она, видимо, искала человека в форме и не признала в молодом мужчине в рубашке «поло» того, кто задавал ей вчера вопросы и обещал прийти на похороны.

Рину поддерживали Лея и Мария, которые сами нуждались в поддержке, обе еле стояли на ногах от усталости. Мужчины, составлявшие миньян[5], были, скорее всего, соседями, а не родственниками. Родственников у семьи Альтерман в Израиле не было. Одного из мужчин, склонивших головы в молитве, Беркович узнал — сосед с первого этажа, он вчера утром был дома, возился у себя в садике и уверенно утверждал, что с восьми до без четверти десять, когда подъехала патрульная машина, никто из дома не выходил и не входил — никто из чужих, конечно, а так бегали дети, толстая Шуля с четвертого этажа дважды выходила в магазин и возвращалась с полными пакетами.

Тело, завернутое в саван, опустили в могилу, и Рина с Леей бросили по горсти земли. Могильщики взялись за лопаты. Беркович еще раз обвел взглядом присутствовавших — если среди них был убийца, то распознать его не удалось. Да и никогда не удавалось, хотя дважды в практике старшего инспектора были случаи, когда убийца являлся на похороны жертвы.

Выйдя за ограду кладбища, он дождался появления женщин — хотел предложить довезти их до дома, но они сели в серебристую «Мазду», за рулем которой был сосед с первого этажа. Он, видимо, их и привез — Беркович явился на церемонию, когда она уже началась, не хотел, чтобы на него обратили внимание.

— Борис! — услышал он знакомый голос. Из своего красного «Рено» махал Рон. Он-то чего искал на похоронах? Свою работу эксперт выполнил, его сотрудники сделали все анализы и исследования с необычной для них скоростью — Хана очень заинтересовало это убийство.

— Я на машине, — сказал Беркович, подойдя и пожав Рону руку. — Почему я тебя не видел на кладбище?

— Издалека смотрел, — коротко отозвался Хан.

— Появились идеи? — заинтересованно спросил Беркович.

— Нет, — покачал головой эксперт. — Я думал, здесь посмотрю на этих людей, на вдову — и что-то придет в голову.

— Ничего?

— Глупая идея, — Хан помолчал. — Может, Натан нашел этот камень? Странная штука, согласись, ты бы тоже заинтересовался, найдя такое на улице. Принес, никому не показывал, утром хотел рассмотреть лучше…

— И случайно ударил себя по шее? — насмешливо спросил Беркович.

— Нет, конечно, — сердито сказал Хан.

— Ясно, — вздохнул Беркович. — Ты на работу? Поезжай, я за тобой.

Он оглянулся. «Мазда» умчалась, на кладбище не осталось никого, кроме могильщиков, собравшихся под навесом, где недавно раввин читал кадиш[6] по усопшему. «Господь Бог наш, Бог единый…»

«Богу все известно, — подумал Беркович, — но это единственный свидетель, который никогда не даст показаний».

* * *

На третий день после убийства Беркович знал о семье Альтерман больше, чем кто-либо другой в Израиле, и, скорее всего, во всем мире. В расследовании он не продвинулся ни на шаг. Комиссар Хутиэли, у которого Беркович проходил стажировку после офицерских курсов, большой любитель давать советы (правда, Беркович сам попросил его оценить ситуацию), сказал после долгого раздумья:

— Жена знает больше, чем говорит, это понятно. Задержи ее на двадцать четыре часа, пусть посидит полдня в камере, а потом допроси. Уверяю тебя, расскажет много интересного.

Беркович молчал, смотрел в окно. Да, проверенный метод, обычный метод, плохой метод.

— А можно сначала, — продолжал рассуждать комиссар, — вызвать ее на допрос в местное отделение полиции, чтобы она далеко не ехала. Посиди там с ней — официальная обстановка на женщин этого типа обычно действует отрезвляюще.

— Какого типа? — не удержался от вопроса Беркович.

Хутиэли внимательно посмотрел на бывшего подчиненного.

— Если я правильно тебя понял, — сказал он задумчиво, — Рина женщина скорее эмоциональная, чем рассудочная. Убить с заранее обдуманным намерением не смогла бы — слишком сложная конструкция. Значит, возможен сообщник. Мужчина.

— Никто из посторонних в дом утром не входил и не выходил, — вяло возразил Беркович.

— Следовательно, — с энтузиазмом принял возражение Хутиэли, — это кто-то из живущих в доме. Возможно, у Рины связь с кем-то из соседей. Обычное дело. Сколько там квартир в блоке?

— Десять, включая квартиру Альтерманов. Мужчин, с кем хотя бы теоретически у Рины могла быть связь, двое — Реувен Мильштейн с первого этажа и Гай Финкель с четвертого.

— Вот видишь! Минимум двое, которых надо проверить!

Беркович покачал головой.

— Реувен — молодой парень двадцати двух лет. Зачем ему Рина? У него есть девушка, они собираются пожениться. Кстати, он дал показания, что никто из чужих в дом не входил и не выходил. На кладбище Рина с Леей ездили на его машине. Если Мильштейн сообщник, его показания нелогичны. А второй — Финкель — с Риной в очень плохих отношениях. Их квартира над квартирой Альтерманов, трубы в доме плохие, это старый дом постройки сороковых еще годов, трубы давно менять надо. Финкели постоянно заливают Альтерманов, Рина скандалит с Гаем, тот обещает трубы починить, но только латает дыры, а они появляются опять.

— Рина скандалит с Гаем, — многозначительно заметил Хутиэли. — Неплохое прикрытие нежных отношений, тебе не кажется? Кстати, почему скандалит Рина, а не Натан?

— У Рины это лучше получается, — хмыкнул Беркович. — Натан был человеком тихим, голос не повышал, даже когда его выводили из себя. Так все соседи говорят, и Рина тоже, и Мария.

— Мария?

— Подруга. Сейчас она у них, Рине с дочерью трудно быть одним.

— Все-таки ты защищаешь вдову, — сказал Хутиэли. — Единственная подозреваемая, и ты, я вижу, не веришь в ее виновность.

— Не верю, — пробормотал Беркович, стараясь придать не столько голосу, сколько собственным мыслям, больше уверенности, которой не испытывал.

— Вернемся к Финкелю, — деловито произнес Хутиэли. — Женат?

— Конечно. И вряд ли он что бы то ни было себе позволял. Его жена сопернице глаза выцарапала бы, если бы у Гая с Риной что-то было.

— Могла и убить?

— Не Натана же! Рину убила бы, возможно. Мужа — скорее всего. Но все это чепуха, — прервал самого себя Беркович. — Ничего у Финкеля с Риной не было, а в то утро он рано уехал на работу, часов в семь, он работает в автомастерской на улице Каплан.

— Надо проверить.

— Проверил, конечно. Он приехал на работу в половине восьмого и до двух часов возился с «Хондой», которая за день до этого попала в аварию.

— Куда ни кинь… — пробормотал Хутиэли, исчерпав возможности, которые он считал верными в выборе реальных версий убийства. Он был убежден, что убийства всегда просты, как бутерброды, которые он ел на завтрак и считал, что более простой и полезной пищи человечество не придумало. Опыт работы в полиции это убеждение подпитывал — за много лет Хутиэли не приходилось сталкиваться с убийцами, способными разработать и осуществить тщательно продуманный план, такой, чтобы следователь не разгадал если не сразу, то на второй день. Самый распространенный в Израиле тип убийств — преступления на почве семейных разборок: муж застал жену с любовником, муж жену бьет, она ему в отместку проламывает череп чем-нибудь, что попадется под руку. Или, наоборот, что случается не так уж редко: жена лупит мужа, если ей что-то не нравится, и муж, доведенный до отчаянья, хватается за кухонный нож. Запертая комната? Такие изысканные преступления происходят только на страницах детективных романов, которые комиссар читал в юности, но перестал, когда сам начал заниматься расследованием преступлений. Книжные убийства не имели ничего общего с реальными, чтение только отвлекало и уводило мысли в ненужную сторону.

Что-то Беркович, видимо, не разглядел в квартире. Хутиэли был уверен, что младший коллега совершил непростительную ошибку в расследовании — скорее всего, при осмотре места преступления.

— Кукла с ножами вместо конечностей, — задумчиво говорил в это время Беркович, отвлекая комиссара от размышлений, — самое странное, что я видел в жизни. В этом убийстве две очень странные вещи: запертая комната и каменная уродина. Отдаленно похожа на куклу. Почему камень заточен? Как это сделано? Кстати, Рон уверяет, что затачивали или лазерным способом, или алмазом. Как кукла попала к Альтерману? Когда он ее принес домой, что собирался с ней делать? Рина ничего не смогла сказать по этому поводу, она впервые увидела куклу, когда я ей показал — в этом у меня, вообще-то, нет сомнений. И дочь, и Мария, подруга, тоже эту штуку прежде не видели. Правда…

— Да? — переспросил Хутиэли, потому что Беркович замолчал на полуслове и начал непроизвольно раскачиваться на стуле, что делал всякий раз, когда сосредоточенно о чем-то думал и не контролировал свои действия. В такие минуты старший инспектор позволял своему телу делать то, что подсказывали глубинные инстинкты, и тело само решало, как ему проводить время в ожидании, пока хозяин вернется из мира, где не существовало ничего материального, а духовные предметы, явления и события складывались в длинные цепи рассуждений, рассыпались на элементы, которые Беркович про себя называл «молекулами мысли», соединялись, кристаллизовывались, распадались… Тело его в это время могло раскачиваться на стуле, могло бродить по комнате из угла в угол, могло затаиться в углу дивана, а как-то Наташа обнаружила мужа на лестничной площадке — он сидел на верхней ступеньке лестницы, прислонившись к перилам, и невидящим взглядом смотрел на брошенный кем-то окурок.

— Да? — повторил Хутиэли громче — он был знаком с привычками своего бывшего подчиненного.

— Они обе, так мне показалось, не то чтобы все-таки узнали куклу, — заговорил Беркович, продолжая фразу с того места, на котором остановился, — но какие-то ассоциации у каждой этот камень вызвал.

— Так спросил бы! — раздраженно отозвался Хутиэли.

— Бессмысленно, — покачал головой Беркович. — Они все равно или не вспомнили бы, или не ответили. Спрошу, когда случай представится. Когда пойму, что они… или кто-то один… готовы ответить.

— Эта твоя психология! — воздел очи горе комиссар. — Ты упускаешь время и разводишь церемонии там, где надо действовать жестко.

Беркович промолчал.

— Обыск в квартире проводили? — спросил Хутиэли. — В протоколе я этого не вижу.

— Нет, — сказал Беркович. — Осмотр был, как обычно. Для обыска нужен ордер, и нужно точно знать, что искать.

— Любой подозрительный предмет!

— Подозрительным может показаться что угодно, — возразил Беркович. — Тряпка на кухне, лежащая на столе, где ей вроде бы не место. Это подозрительный предмет? В него Натан мог завернуть камень, найдя его, например, на улице. Ну и что? В спальне на прикроватной тумбочке газета «Едиот ахронот», спортивное приложение за прошлый четверг. Подозрительно? Обычно Натан читал русские газеты, почему принес ивритскую? И где остальные части номера?

— Вот-вот! — с удовлетворением сказал Хутиэли. — Масса подозрительного в квартире, а ты говоришь…

— Все это я помню, — поморщился Беркович, — и все это не имеет к убийству никакого отношения. Правда… — он опять замолчал и принялся раскачиваться на стуле. На этот раз Хутиэли терпеливо ждал, зная за старшим инспектором еще одну особенность, замеченную еще тогда, когда Беркович был неопытным стажером: он мог не обратить внимания на что-то при осмотре места преступления, не придать значения, но память у него была цепкая, запоминал он любую мелочь и потом, может, много дней спустя, собрав и обработав массу улик, он вспоминал о мелочи, которую упустил, и вкладывал этот элемент в мозаику. Потому старший инспектор и специализировался на преступлениях, которые не поддавались немедленному раскрытию, а Хутиэли занимался «семейными убийствами» и был уверен, что они составляют большинство преступлений в стране. Берковичу доставались иные случаи — может, действительно, отдаленно напоминавшие то, о чем Хутиэли читал в детективных романах и не думал, что такое может случиться в обыденной жизни.

— Правда, — продолжал Беркович, — на балкончике лежит коробка, в которой Лея, дочь Альтерманов, держит кукол, которых никак не соберется выбросить. Вы знаете, как это бывает… Куклы с оторванными конечностями, заляпанные засохшей кашей…

— Да-да, — нетерпеливо сказал Хутиэли. — Ты видел там что-то похожее на каменную уродину?

— Нет, — с сожалением констатировал Беркович. — Камней там не было точно. В общем, не знаю, — резюмировал он, отправив воспоминание не на свалку памяти, а в специальное место, предназначенное для хранения увиденного, но не понятого. Место, откуда воспоминание можно было извлечь и сравнить…

С чем?

— После похорон, — заключил Беркович, — не самое удобное время для разговоров. Завтра утром подъеду к Альтерманам. Мать и дочь наверняка будут дома — шива[7]. Скорее всего, застану Марию, а может, еще кого-нибудь, кто сможет что-то вспомнить.

— Кого-нибудь, что-то, — поморщился Хутиэли. — Борис, я тебя не узнаю. Обычно ты действуешь решительнее. Я все-таки посоветовал бы вызвать вдову в участок и жестко поговорить.

Беркович покачал головой и встал. Стул со стуком опустился на четыре ножки, как лошадь, которую всадник оставил наконец в покое.

— Если узнать, как у Альтермана оказался камень, — произнес Беркович с не свойственным для него пафосом, — мы разгадаем и загадку запертой комнаты.

— Наверно, — вяло отозвался комиссар, придвигая к себе стопку бумаг. — Если бы ты…

Не договорив фразу, Хутиэли махнул рукой и углубился в чтение.

* * *

Свернув на улицу Сиркин со стороны Арлозорова, Беркович сразу увидел машину Второго канала телевидения, припаркованную на общественной стоянке в сотне метров от дома Альтерманов. Чертыхнувшись про себя, старший инспектор проехал мимо. Машина телевизионщиков была пуста — репортеры заняли места перед входом в дом, ожидая хоть какой-нибудь информации.

Беркович свернул за угол и припарковался возле супермаркета рядом с оставленной кем-то пустой тележкой для продуктов. В квартиру Альтерманов он хотел попасть, не привлекая внимания репортеров. Другого входа в дом, однако, не было (а если бы и был, там тоже стоял бы сейчас репортер с камерой), и Беркович быстро прошел мимо поднявшихся со скамейки при его появлении девушки-тележурналиста и седого мужчины-оператора, державшего на плече камеру с таким видом, будто это была вцепившаяся в него всеми когтями пантера. Девушка что-то говорила, пыталась поднести микрофон к лицу Берковича, он и отмахиваться не стал, закрыл за собой дверь, отрезав себя от общественности и от положительного имиджа полиции, о которой в вечерних новостях непременно будет сказано, что расследование страшного убийства зашло в тупик, и полиция, как всегда, не способна сказать ничего утешительного.

Пусть говорят что угодно. Если думать еще и о репортерах, работать станет невозможно. Остановившись перед распахнутой дверью в квартиру Альтерманов, Беркович мимолетно подумал о том, что Наташа тоже посмотрит вечернюю сводку в ожидании информации об «убийстве с помощью каменной куклы», и ей будет неприятно видеть, как ее муж, прикрывая лицо, прошмыгивает (ужасное слово, но, к сожалению, правильное) мимо телевизионщиков, не сказав им (и телезрителям) ни слова и тем самым расписавшись в собственной беспомощности.

В гостиной было шестеро: кроме Рины, Леи и Марии, на диване сидели и молча смотрели в пространство уже знакомые Берковичу соседки: Веред с первого этажа, Эстер со второго и Алона с четвертого. Женщины были очень разные и по комплекции и по возрасту (Веред — миловидная, молодая, худенькая, Эстер — пожилая и толстая, как бочонок, Алона, сидевшая между ними, — неопределенного возраста и с неопределенными чертами лица, которые трудно запомнить и еще труднее опознать, если, не приведи Господь, придется это делать), но сейчас почему-то выглядели похожими, как родные сестры. Что-то в них было одинаковое, но с первого взгляда Беркович не понял, что именно, и потому смутился, а посмотрев на черное от горя лицо Рины (через час после смерти мужа она выглядела лучше), Беркович решил, что говорить сейчас с этой женщиной — жестоко и неуместно. Поздоровавшись, он собрался ретироваться и прийти в другой раз, не сегодня. Может, действительно, подождать, пока родные погибшего отсидят шиву.

Рина подняла руку и молча показала Берковичу на короткий коридорчик, в торце которого была дверь в спальню. На двери в кабинет была наклеена бумажная полоска, хотя искать там было нечего — все, что могло помочь расследованию, было изъято и изучено, а пломбу Беркович налепил исключительно для того, чтобы сохранить основное вещественное доказательство — запертые изнутри окна. Он подумал, что после разговора с Риной надо будет еще раз произвести осмотр (вдруг все-таки упустил важное?) и разрешить прибраться — хоть какая-то деятельность.

Рина подошла, глядя в пол и сцепив ладони под грудью.

— Вы хотели поговорить, — не спросила, а констатировала она.

Из гостиной в коридорчик заглянули Лея и Мария, Рина дернула плечом, и они исчезли, но Беркович знал: обе прислушиваются к каждому звуку. Молчали и соседки, было слышно, как на кухне капала вода из неплотно прикрученного крана, и каждое его слово, даже произнесенное шепотом, будет, конечно, услышано и оценено по критериям, которых он не знал.

— Если можно, — сказал он, не понижая голоса и облегчая задачу Лее с Марией. — Я понимаю, что сейчас не время…

Рина открыла дверь в спальню и пропустила Берковича вперед. Он здесь был, конечно, видел широкую кровать, застеленную цветастым покрывалом, две тумбочки по обе стороны (ничего в них интересного он не обнаружил, да и не искал толком — не имел на то ни ордера, ни морального права), шкаф, в котором, он знал, была только одежда и белье на полках. Рина присела на край кровати, взглядом пригласила и Берковича. Он сел так, чтобы видеть одновременно и Рину, и ее отражение в зеркале платяного шкафа.

— Кто это сделал? — спросила Рина. Это был единственный вопрос, имевший смысл, и это был единственный вопрос, на который Беркович не только не знал ответа, но и не представлял, как подступиться к решению.

— Не знаю, — пробормотал он, чувствуя, что не сможет сейчас задавать вопросы. Впервые за время работы в полиции у него возникло ощущение, что все, здесь произошедшее, было оценено неправильно, каждое слово имело другой, не понятый им смысл, и проблема заключалась не в запертой комнате, а в словах, запертых от его понимания, — специально или неумышленно, но в словах, смысл которых был вроде бы ясен, а на самом деле спрятан, скрыт.

— Но кто-то же… — голос Рины прервался, она поднесла ладони ко рту, пытаясь не дать воли слезам. Все эти дни она только и думала о том, кто это сделал, понял Беркович. Она не спала ночами, пытаясь представить, кто это мог быть, как он попал в квартиру и вышел незамеченным. Возможно, она проделала в голове куда большую работу, чем это сумела сделать вся полиция, и Рину не о частностях нужно спрашивать, а о том, к какому выводу она пришла, — и признать этот вывод правильным.