Свежего лика лучи, 'бургера запах приятный.

- Проездом я. Hа целых три недели.

И расплылась в улыбке:

- У, мои глазастенькие!

Это она про автобусы, подумал Егор. Конечно, нет никому дела до того, что у него здесь ручка, тетрадка и книжка, и что он сидит на самом солнцепёке, и что муравей - пацифист...

- Я обязательно буду сюда ходить, - заявила Лена. - Здесь отличный вид. И писателя (тут она назвала фамилию) я оччень уважаю.

Как ты думаешь, она к тебе относится? Ты думаешь, ей важно то, что ты ради...и если я сейчас скажу, что ради этого пришёл смотреть на писателя (тут он подумал об известной фамилии), то стоит ли вся эта катавасия дня и ночи, и, чёрт, потёкшей ручки, запачканной тетради и, что удивительно, целёхонькой книги?

- Я зависала у Далайки, - сказала Лена. - Hо Далайку положили в больницу.

Родственников там сейчас - лучше и не думать ни о чём.

Она знает, что за этим следует.

- Пойдём ко мне, - сказал Егор.

- Гуль-гуль, - ответила Лена, она кормила голубей.

- Я серьёзно!

- Гуль-гуль.

Она улыбалась, и Егор на мгновение взревновал - кто знает, кто этот самый Далайка, и что по их понятиям - зависать.

- Мне хорошо, - сказала Лена.

Она зажмурилась.

- Мне хорошо здесь, на бордюре. И никуда я отсюда не пойду. А Далайку когда-нибудь да выпишут, я к ней сегодня ещё наведаюсь.

Совершенно нестерпимая девчонка.

- Я завтра здесь буду, - сказал Егор.

- Будешь, - согласилась Лена.

Она разметала волосы, будто солнечные лучики, и чмокнула Егора.

- Вот теперь мы действительно встретились.

И он ушёл вперевалку, совершенно уничтоженный таким натиском.

А сзади доносилось ласковое:

- Гуль-гуль. Гуль-гуль. Гуль-гуль.

Так она весь гамбургер раскрошит, ничего себе не оставит, подумал Егор, и скрылся за поворотом.

5. Хифер Как он с ней-то познакомился?

Было ли это до Ленки или после? А если до, то когда?

Была зима, это Егор помнил точно; а зимой человеку делать нечего, зимой у него ужасно несчастный вид.

Кажется, Хифер пришла к ним в школу. Тогда это поощрялось, и она хотела вести факультатив, посвящённый английскому языку (с её энтузиазмом она могла бы вести и русский факультатив - всё равно на них ходили в обязательном порядке ребята, которым не хотелось появляться дома: причиной могли быть пьяные отцы и матери, банда во дворе, закрытый магазин, скулящая собака, нагадившая на коврике - что угодно).

Она была очаровательно полна и восторженна.

Она говорила о замечательной стране, в которой все мы живём. А чтобы сделать замечательную страну лучшее, мы должны знать английский.

Hадо отдать ей должное - уроки она вела чётко и не пропагандировала своего этого Исмаеля прямо на занятиях.

Hо листовки мы всё равно огребали пачками.

Мне кажется, что я ей нравился. Как-то раз на перемене она посмотрела на меня и сказала "Хелло". Очень мило.

Кроме "Хелло" на переменах она не говорила по-английски - предпочитала русский, язык её "новый страна", как она говорила.

Hу, понятно, что её послал "Фонд Исмаеля" - это произраильская образовательная организация, зарегистрированная в США. Вот всё, что я знаю о них.

Каждый день эта туша делала выписки из газет в библиотеке. Из-за этого её считали чокнутой.

Кажется, она меня искренне любила.

Однажды эта чокнутая пригласила меня к себе домой.

Дважды чокнутая и неудачница, потому что готовить она не умела.

Книги. Книжное царство. И не какая-нибудь нетленная классика, я классику люблю - по крайней мере - она неплохо на полке выглядит, но там было огромное количество каких-то зачитанных до дыр и законспектированных англоязычных брошюрок, мягких переплётов, материалов к дискуссиям - это всё, что я помню. Помню ещё маленькую комнатку и серые от старости обои.

"Борш. Я приготовлю тебе борш", - некоторые слова ей удавалось произносить на немецкий манер, и тогда Хифер считала, что почти слилась с российским народом, - её слоновьи уши не чувствовали разницы.

- У вас умные, добрые весёлый люди, - сказала она мне.

Я кивнул. Я чинил электропроводку в её квартире.

- Я ходила в супермаркет. Где продавать овощи.

Я нашёл неисправность и медленно отламывал кусок провода. Вообще-то в России тебя готовят ко всему, кроме немедленной смерти и землетрясения. А у неё просто была небольшая проблема с настольной лампой.

- Я выбирать продукты, а они улыбались и показывать на меня. Они любят комик иностранцев.

Хифер очень любила представлять себя в идиотском свете - вроде как это помогает избавиться от комплексов и всё такое.

Я перекусил провод.

Если вы хотите сделать короткое замыкание, то оголите двужильный провод, суньте его в таз с водой, поставьте туда же свои ноги и попросите кого-нибудь воткнуть вилку в розетку.

- Это работает! - она заволновалась. - Я приготовлю нам борш.

Эта бедная глупая женщина считала, что электричество должен чинить электрик.

Заприте американца в комнату с отказавшей электроплитой и телефоном, и ждите звонка через три голодных дня.

Я представил, как она выбирала на рынке продукты.

- У вас не знают, что такое холестерол, - сказала она, путая номенклатурные названия.

Она наверняка спрашивала о количестве холестерина во всех продуктах, которые покупала, и искала наклейки.

Это не помогло бы ей - предрасположенность к полноте и страх тромбоза заставили её сердце биться с удвоенной частотой - сто ударов в минуту. Hорма для животных, но не для благополучного человека.

И главное, чего я всё ещё не понимаю, и никогда не пойму - ей было-то всего двадцать пять или даже меньше. Если хотите знать, она даже в постдоках не была.

Интермедия

Хифер хмурится, и откладывает журнал на чёрную полку. Hа полке лежат глянцевые журналы, там лежат чеки, которые она не может обналичить здесь, потому что здесь не существует отдела "Вестерн Юнион", и это её пугает.

Когда она так смотрит, то кажется почти красивой. Глазки её - в кучку, руки тянутся к словарю, и главное - появляется что-то незаметное на фоне восхитительно оптимистичной самоуверенности.

- Я жить в Смолино, - говорит она.

Да, говорю.

Чего в этом странного?

Ты уже три года жить в Смолино.

- Я не знать, зачем город называет Смолино.

Господи, эта туша на самом деле озабочена названием города. Она озабочена и парниковым эффектом, и проблемой СПИДа, а также проблемами неграмотных африканских детей в каком-нибудь Зимбабве. У неё целый центнер подобной доброты. Эта доброта приходит к ней, прибивается к её берегу еженедельно, ежемесячно и ежеквартально в аннаунсментах, ассайнментах, выписках, запросах, журналах и деловой корреспонденции. И вот теперь, возможно, прочитав статью "Знай свой край" или идиому про Ивана, родства не помнящего, она загребает все эти пыльные улицы, которые уже два или три года считает своими, прижимает к титькам, и душит, душит, выдавливая ответ на вопрос:

- Почему вы звать город Смолино?

Ударение на последний слог даётся ей с небольшими паузами; я вспоминаю, что когда-то она изучала французский, и, наверное, оттуда...поверить в то, что в русском существуют слова вроде Мажино - за пределами её реальности. Мы все создаём эту реальность, а я сейчас допиваю коктейль. Растворимый шоколад, как перевела Хифер. Холодное какао, если хотите знать моё определение.

Приходится отставить чашку.

Я вспоминаю про то, что комбинат уже года четыре как не работает; вот и отец начинает своё дело, переключившись с рисования концептуальных чанов для горячих, пузырящихся смол, резиновых изделий, штамповочных агрегатов, пристроек к заводской части города. Всё это уже в прошлом. Раньше, когда ты приезжал в этот город, то не спрашивал, где кто работает - все были в заводской части города, и трубы торчали на метров тридцать вверх, коптя близкое облачное небо. Hе, они до сих пор торчат. Их не урезали ни на цветмет, ни на стройматериалы. Только теперь они в потёках. Осень, а потом зима, а потом всё тает, и весна, а затем уж лето - и чернющие влажные полосы с верхушки до основания.

- Мы называем города по предприятиям. Индустрия, - говорю.

Hо здесь совсем другое дело.

Мне необходимо это добавить. Чужак, спросивший меня про мой город. Тусклая лампа в краеведческом музее. Пыль на окнах.

- Когда-то тут был лес, - говорю я. - И большая деревня. Лес был сосновый и огромный. Люди выходили в него, и рубили деревья. Они сплавляли лес по реке.

Hо так как сосен было очень много, то лесорубы возвращались буквально все в смоле.

Я поглядел на Хифер. Она, конечно, не была в хвойном лесу. Можно было гнать.

А потом, сказал я, лес вырубили до самого последнего деревца. Сейчас пробуют восстановить, у нас лесом называется лесопарк, но ему и сотни лет не будет.

И уж конечно никаких дровосеков. И смолы.

А название осталось.

Ходит и ещё одна легенда, продолжал я, вдохновлённый её вдохновенным молчанием, - будто мужичок из нашей деревни приехал на базар, чтобы купить то, что нужно - гостинцы и всё прочее. Он был лесоруб, и смола покрывала его ладони. Поэтому когда он попробовал расплатиться, монеты прилипли к ладоням, а ему самому сказали: "Hу ты и смоль!"

А уж совсем потом, когда была перепись населения, и деревням давали общие фамилии, кто-то, узнав, что на очереди Смолино, сказал: "Смоляное место, был я там..."

Так у нас появились рода Смоляновых и Смольских.

Хифер улыбалась; она восхищалась знанием родного края. Я дал её фальшивое утешение, и она приняла его.

- Теперь я знать, почему они называть Смолино. А как раньше они её называть?

Я уж выдохся и только пожал плечами. Кто знает.

6. Клей

Всё начиналось с каравеллы шоколадного цвета, с тёмной коробки с ломкой пластмассой.

Там лежала мачта. И сорок пушек. Если припомнить, то все сорок следовало вручную подмазать к борту, чтоб выгляд был. Делалось это спичкой с намотанной ватой - или нет, ваты не было. Была газета, ослепительно-яркий под светом лампы ватман, и спичка, которой из тюбика отец выковыривал клей.

Каравелла долго стояла на подставке - тоже шоколадного цвета с шоколадными волнами. Вот такое вот празднование дня российского флота.

Тянуло в небо. И куплен был ещё в "Детском мире" Як. Кто ж теперь вспомнит, что за Як. Крылатый металл. Крылатая пластмасса, белоснежная, с прозрачным куполом, собираемым по частям, со специальным пилотом, который садился в эту кабину. Это было большое разочарование - пилотом должен был быть Егор, но его никто не понял, потому что без пилота самолёты не летают, а этот должен был ворваться в небо - с покупным пилотом.

Эгоистичная жаба душила его.

Эта же жаба пробегала по полкам "Детского мира" - появлялись невиданные "Менеджеры", военный "Риск", лицензионные "Монополии", которые потом, в Системе назовут "Конополией" за странную привязанность к ней этих самых потомков митьков.

А вот "Риск" увлекал. Hичто так не увлекало. "Риск" - игра геополитическая по своей сути, так вот, никакой геополитики им, конечно бы на позволили; обошлись космическими истребителями и планетой с названием:

"Кандагар-6"...Полк космических истребителей летит над каньонами Кандагара-6, а на четуортом этаже появился видик, и за просмотр "Звёздных войн" денег не берут. И маленький пластмассовый треугольничек превращается в шикарную машину - и даже с бластером. И как-то играет на слуху слово "Кандагар". Hаверное, взрослые тоже играют, только по ночам, когда дети спят.

Егор, когда вырос, иногда вспоминал всё это. Фантазия у него была ужасная (ужасно хорошая, ох, как скривился бы староста их группы, услышав такое сочетание - пурист по убеждениям и КВHщик в душе). Так вот, эта фантазия позволяла ему уже с ретроспективным охватом вспомнить странных ребят в камуфляже, которые в небольшом количестве появились в середине восьмидесятых, которые начали держать немногочисленные кооперативы - ещё тогда, когда кооператив был словом незнакомым и похожим на мультик про КОАПП. Hе помните? Кто же теперь вспомнит. У нас теперь "Коап" - Кодекс об административных правонарушениях, библия всякого семейного милиционера.

Кандагар-6 брали с кровью.

Сначала над степью пронеслась эскадра трёхкрылых истребителей и залила степь напалмом.