Запоздалые истины

— Опишите его.

— Мужик как мужик. Мне покупатель весь на одно лицо.

— Во что одет?

— Вроде бы в спецовку.

— Узна́ете его?

— Вы шутите...

— Ну, и чем кончилось? — спросил Петельников, видя, что рябининские вопросы вроде бы иссякли.

— Взял бутылку и ушел.

— Что ж... Спасибо, — Рябинин уткнулся в протокол, записывая скудные показания.

Инспектор стал у книжной полки, разглядывая одинаковые переплеты: «Женщина в белом», восемь штук.

— Клавдия Ивановна, зачем столько «Женщин в белом»?

— Моя любимая книжка, на макулатуру выменяла.

Рябинин придвинул ей короткий протокол, который Сантанеева прочла одним брошенным взглядом.

— Не хотите ли закусить? Все готово...

— Нет-нет, спасибо, — Рябинин торопливо закрыл портфель.

Но Петельников хищно воззрился на стол:

— Огурчики своего посола, Клавдия Ивановна?

— А как же! Попробуйте, попробуйте...

Она кокетливо тряхнула прической, прошлась по комнате, включила широкую люстру и села в отдалении, забросив руки за голову. Рябинин сощурился — от блесткого хрусталя, от яркой кофты, от желтизны волос, от ее груди, которая выкатилась двумя солнцами.

— Спасибо, — Петельников одной вилкой поддел два огурца и двинулся за Рябининым, похрустывая...

На улице они вздохнули одновременно — от сделанного дела, от холодного воздуха, от облегчения, обдавшего их вместе с мокрым ветерком.

— Найди этого шоферюгу, — сказал Рябинин.

— По протектору отыщем.

— С какого-нибудь ближайшего завода...

— А Клавдия Ивановна нас обманула, — усмехнулся инспектор.

— В чем?

— Огурцы не своего посола, а кооперативного.

Я знаю множество подвигов во имя спасения народного добра. Спасают трактора, лес, горючее, стройматериалы... Но чаще всего спасают хлеб — ради хлеба чаще всего рискуют жизнью. Почему?

Директор хлебозавода, лысеющий полноватый мужчина в сером, словно присыпанном мукой костюме, страдальчески думал: «Ну зачем она пришла?» Безвозрастная женщина с невыразительным лицом, с продуктовой сумкой на коленях тоскливо думала: «Ну зачем я пришла?»

Каждый смотрел изучающе. Что-то их отпугивало друг в друге. Может быть, какая-то зеркальная похожесть, которая не всегда сближает?

— Ну, а что конкретно, что? — спросил директор почти нетерпеливо.

— Всего не перечислить...

— Например.

— Подам обед, а он только усмехнется и зло отодвинет тарелку.

— А что подаете?

— Обычное... Щи, котлеты... Компот...

Директор увидел, что из ее сумки торчит рыбий хвост — острый, колкий, замороженный. Женщина перехватила его взгляд и добавила с чуть заметным вызовом:

— Кормлю разнообразно.

— Может, у него аппетита нет? — натужно улыбнулся директор.

— Окинет квартиру таким едким взглядом и усмехнется. Мол, убожество. Любимое теперь его слово — убожество. Галстук купила ему... Опять убожество.

— А что все-таки по существу?

— От него пахнет алкоголем...

— Ну, это с мужчинами случается.

— Не водкой пахнет...

— А чем? — с подступившим интересом отозвался директор.

— Винами какими-то, на духи похожими.

— Ликерами.

Директор ждал подробностей про эти ликеры. Но, женщина, засомневавшись в их нужности, вдруг стала ожесточенно проталкивать рыбий хвост в сумку. То ли там не было места, то ли хвост еще не оттаял, то ли рыбина попалась упрямая, но у женщины ничего не выходило. Покраснев от смущения, она зло бросила:

— От него духами пахнет, французскими.

— Что ж, он душится французскими духами?

— Не он душится.

— Ага, понимаю...

Директор догадливо поправил галстук, серый, похожий цветом на рыбий хвост.

— Я ее не видела, но чувствую.

— Как чувствуете?

— Как женщина женщину.

— А вы не преувеличиваете?

— Юрий Никифорович, человек катится под гору.

Теперь женщина ожила. Легкий румянец придал лицу девичью силу. Спина распрямилась, плечи вскинулись, грудь поднялась, и ее громадная сумка как-то сразу умалилась.

— Ну уж и катится...

— Он говорит, что человек — дитя наслаждений.

— Дорогая, что же вы от меня-то хотите?

— Он ваш подчиненный!

Директор, точно вспомнив об этом, осанисто выпрямился и теперь подтянул галстук строго, туго... Его взгляд уже лег на телефон, который выручал в таких вот туманных положениях — стоило лишь вызвать секретаршу. Но взгляд безвольно ушел от аппарата, ибо секретаршу вызывать по такому поводу как раз было нельзя. И тогда к директору пришло редкое раздражение: у него коллектив, у него завод, у него план... А эта обиженная жена сидит и смотрит глазами коровы, которой не дают сена.

— Ну что я могу сделать? Заставить его есть ваши котлеты? Заставить пить водку, а не ликеры? Вызвать и спросить: «Почему, дорогой друг, от тебя пахнет французскими духами, а не «шипром»?»

Женщина повела рукой, неся ее к груди, к сердцу. И задела рыбий хвост, который вдруг пропал, точно испуганная рыба нырнула в глубины. Иногда бывает, что в трудный момент, когда надо бы бросить все силы на главное, они, эти силы, вопреки всякой воле, уцепятся за пустяк, как за спасительную соломинку. Этот нырнувший рыбий хвост лишил женщину приготовленных слов и слез, и она сказала, может быть, самое главное:

— Юрий Никифорович, у нас двое детей...

— Да-да... Я с ним поговорю.

Человека, отвоевавшего всю войну и прошедшего, считай, половину земного шара; человека, после войны прожившего сорок лет... Я спросил его о довоенном времени, в котором он прожил двадцать шесть лет. Человек задумался. Потом рассказал, как до войны он видел на мостовой кем-то оброненную буханку хлеба. Мимо бежали люди, не поднимая. И он не поднял...

В войну, в осажденном Ленинграде, в полях и окопах, в походах и привалах жгуче вспоминалась ему та буханка — почему не поднял... И вся мирная жизнь, все довоенные двадцать шесть лет вместились для него в эту неподнятую буханку...

Ночью Петельников дежурил по райотделу. И хотя особых происшествий не было, прилег он только на часик, продремав его чутко, по-звериному...

В десять утра инспектор приехал домой, сам не зная зачем. Не снимая плаща, он прошел в комнату и стал посреди, прислушиваясь к нежилой своей тишине. Отяжелевшая рука поднялась сама и надавила кнопку проигрывателя — негромкая скрипичная музыка добавила одиночества этим брошенным стенам.

Петельников прошел на кухню и сварил ровно три чашки кофе. Пил их стоя, так и не сняв плаща и прислушиваясь к тянущему стону скрипки. Он бы с удовольствием съел трехблюдовый обед, поспал бы часиков шесть, сходил бы в кино или в бассейн; в конце концов мог бы в свой отгульный день завалиться с книгой на тахту; мог бы послать сейчас на этот хлебозавод Леденцова... Но глаза инспектора еще видели лицо Рябинина, обиженное и растерянное, словно его ударили. И почти в подсознании, без слов и без четкой мысли, Петельников тогда поклялся отыскать этого шоферюгу.

Допив кофе, он вернулся в комнату, выключил музыку и поехал на ближайший к Поселку хлебозавод.

По магазинам хлеб развозили машины специализированного автохозяйства. Среди них, разумеется, самосвалов быть не могло, поэтому задача усложнялась неимоверно — буханки мог скинуть в болото любой самосвал, из любого автопарка. Попробуй его найди. Сколько их в крупном городе — тысячи?

На хлебозаводе Петельников толкался до пяти вечера, представившись инспектором пожарного надзора. Эта таинственность скрывала его цель, но и не давала прямо спросить о хлебе. Не добыв ни крупицы информации, он уехал; впрочем, крупица была — хлебозаводы могли иметь свой автотранспорт для технических нужд. На этом хлебозаводе самосвалов не числилось...

В половине шестого Петельников опять вошел в свою квартиру и задумчиво глянул на кнопку стереопроигрывателя, которую стоило лишь нажать, и одинокая скрипка постарается развеять одиночество этих стен. Впереди был вечер. Переборенный сон отступил, но не настолько, чтобы инспектор смог заняться делами. Читать книгу? Смотреть телевизор? Или пить под музыку кофе?

Он снял плащ и прошел на кухню. Казалось, чашка еще не остыла от утренних трех порций. Инспектор открыл холодильник, безвкусно пожевал колбасы, запил ее томатным соком и опять взялся за волглый плащ. То, что намеревался он сделать, можно было перенести и на завтра. Но завтра нахлынут другие дела.

Инспектор поехал на другой хлебозавод, который был далековато от Поселка, но расположен на окраине города...

Уже стемнело. Вахтер глянул в удостоверение и сообщил, что администрация вся уехала. Но теперь Петельникова интересовала не администрация. Он стал прогуливаться по рабочему двору, приглядываясь к складам, мастерским и подсобным помещениям.

Бокс искать не пришлось — в распахнутую дверь инспектор увидел голубенький самосвал. Он подошел, втиснулся меж кабиной и стеной и глянул под машину. Заднего колеса не было. И в груди екнула радостная уверенность: видимо, его сознание в долю секунды прокрутило и соединило ряд фактов — самосвал, загородный хлебозавод, почему-то меняются покрышки...

Петельников огляделся в тесном и темном помещении — теперь все дело в этих покрышках. Два уже снятых ската прислонились к верстаку. Инспектор упал перед ними на колени и начал вертеть, вглядываясь в рисунок протектора. Вот он, характерный скол... А вот поперечный разрез, о котором говорил эксперт. Петельников вскочил — эту покрышку нужно было изъять с понятыми...

Узкий проход, и без того темный, закупорила плечистая неясная фигура.

— Домкрат пришел свистнуть или к аккумулятору ноги приделать, а? — хрипло спросила фигура. — А ну вали отсюда!

— Не вали, а здравствуйте.

— Тебе повторить?

— Да, пожалуйста, — вежливо попросил Петельников.

Щелкнул выключатель. Свет пыльной лампочки осветил бокс. Рассмотрев высокую фигуру инспектора, хриплый мужчина замешкался.

— Ваша машина? — спросил Петельников голосом, от которого мигнула пыльная лампочка.

— Моя, а что?

— Вот почему нервишки задергались, дядя...

— А ты кто?

— Уголовный розыск. Переодевайся-ка, да поехали.

Один бывалый человек спросил, знаю ли я, что такое бус. Я лишь пожал плечами. Он кого-то еще спросил. Никто не знал.

Бус — это мучная пыль, которая оседает на стенах и балках мельниц. В голодные годы ее сметают и пекут хлеб. Липкий и черный.

Леонид Харитонович Башаев, насупленный крупный мужчина, поглядывал на следователя исподлобья, хотя лоб у него был узок, как ремешок; поглядывал он из-под курчаво-путаной шевелюры, нечесанной со дня рождения. Лицо краснело, словно всю жизнь он простоял у сильного огня. Большой нос, который на широких скулах казался одиноким, туго сопел. Во взгляде тлели как бы две заботы: одна о том разговоре, который предстоял, а вторая, далекая и страждущая, ждала своего дня, часа, чтобы утолиться.

— Пьете? — спросил Рябинин.

— Выпиваю, — согласился водитель.

— А как же руль?

— Так не за рулем.

Рябинин посмотрел его характеристики, заботливо припасенные инспектором.

— За что судимы?