– В таком случае мне пора. – Я сделал шаг по направлению к машине.
– Но из этого не следует, – возвысил голос Хаммер, – что мне не нужен ты сам.
– Большая честь для меня. Чем же может быть полезна Святой Церкви моя скромная персона?
– Не прикидывайся дураком, сын мой. Кое-что должно умирать вместе с нами, но как быть, если имеешь дело с ходячим доказательством существования эликсира бессмертия? – Он подмигнул мне, и я понял, что опровержения бессмысленны. – Ладно, я готов хранить пока нашу маленькую тайну во имя того, чтобы тебя не сделали подопытным кроликом. В подобном качестве ты будешь абсолютно бесполезен для меня лично и даже вреден, если иметь в виду теологические аспекты.
– Держу пари, кое-кто из приоров дорого дал бы за то, чтобы отложить встречу на небесах.
– Это их проблемы. Господь назначает время. Если ты избран, значит, такова Его воля. Отныне я буду сопровождать тебя повсюду. И когда мы найдем Клетку, я сделаю то, что должен сделать.
Я недолго колебался. Хаммер был бы неплохой заменой слингеру. Не вполне равноценной, но все же... Я оказался не в том положении, чтобы торговаться или диктовать свои условия. Не исключено, что для Хаммера я был всего лишь единственным следом, ведущим к Велиару. Он сказал «сопровождать», а не «охранять». И какая же роль уготована мне? Используя меня, Хаммер выставлял над бруствером каску, чтобы обнаружить местонахождение вражеского снайпера. Иначе говоря, это была старая, как мир, игра – кто кого первым поимеет. Игра без правил, от которой чаще всего нельзя отказаться.
Я никогда и не отказывался.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
– Есть идеи? – спросил Хаммер, разворачивая свой мордастый внедорожник, на ветровом стекле которого красовалась наклейка «Духовенство», в сторону города.
Я уже прикидывал, не натравить ли охотника за реликвиями на сцейрава и что из этого получится. Тут ведь как бывает: посеешь воздушный поцелуй – пожнешь бурю столетия. Моя задача осложнялась тем, что я не знал, с какого момента Хаммер начал следить за мной.
– Хорошая у тебя машина. Мощная, – заметил я одобрительно, глядя, как моя собственная, брошенная на берегу с открытым багажником, коллапсирует в зеркале заднего вида.
Он оттопырил нижнюю губу. Никто не приходит в восторг, когда его вопросы пропускают мимо ушей. Однако дразнить Хаммера опаснее, чем любого другого – есть риск заранее узнать, что испытывают навеки проклятые грешники в аду. Но я, хоть убей, не видел ни одного крысиного хвоста, за который можно было бы ухватиться.
Патер включил так называемую музыку – что-то очень громкое и очень тяжелое. Вой и хрипы свиней, запертых в кузнечном цехе. Никогда мне не нравился этот дерьмовый индустриальный рок. Проболтавшись в звуковой метели минут пять, я готов был выброситься под колеса на полном ходу. Хаммер покончил со звуковой терапией, ткнув пальцем в клавишу, и повторил свой вопрос с теми же интонациями.
– Как насчет Пурпурной Леди? – предложил я, морщась от нахлынувшей головной боли.
– Неплохо для начала. – Похоже, Хаммер понимал мои затруднения и решил, что давить сильнее бессмысленно, иначе можно забрызгать дерьмом джинсы.
Тем не менее я заподозрил неладное. Он мог бы посетить Леди и без меня. А если для этого ему понадобился напарник, значит, дело совсем плохо.
Несмотря на свое бессмысленное прозвище, приобретенное еще в молодости, Пурпурная Леди действительно могла навести на след. К ее услугам прибегали большие и очень большие люди, стоявшие как по одну, так и по другую сторону закона. Лет тридцать назад она была обыкновенной девушкой по вызову, а теперь принадлежала к элите этого города. Леди уважали и даже немного побаивались – главным образом, из-за ее связей. Кроме того, она до сих пор оставалась красивой женщиной, но ее молодые любовники, как правило, плохо заканчивали, поэтому желающих подразнить судьбу становилось все меньше. Леди процветала, умело вложив капиталец, которым ее щедро наделила природа. Для своего необычного бизнеса она выбрала самую действенную рекламу – ничем и никем не подтвержденные слухи.
О ее способностях ходили легенды, тем не менее, если бы не Хаммер, я обратился бы к ней в последнюю очередь. В моем деле шансов на успех было очень мало, и мне не хотелось подставлять Леди; я считал, что этот тонкий, хрупкий и непредсказуемый инструмент лучше использовать для иных целей. Время для него еще не настало. А может, и не настанет вовсе.
Но Хаммер, как видно, избрал тактику наскока и, как говорится, взял быка за рога. Я знал, что, когда он прет напролом, его остановит только крупнокалиберная пуля в голову. Впрочем, кто же станет возражать, если бульдозер расчищает дорогу?
Было еще одно незначительное препятствие, о котором я счел нужным упомянуть:
– Насколько я понимаю, к ней не так просто попасть.
Хаммер засмеялся тем неопределенным смехом, который может означать что угодно.
– Не беспокойся, нас она примет. В любое время.
С той секунды, когда он произнес это, я не поставил бы на Пурпурную Леди ни гроша. И правильно сделал бы.
По пути между нами состоялся еще один короткий диалог.
– Будь осторожнее с нею, приятель, – сказал Хаммер с усмешкой. – Она настоящая ведьма.
– Тогда ее ждет костер.
– Похоже, ты знаешь об этом не понаслышке.
Он попал в точку. Спустя триста лет мне все еще порой снится
– По части костров мне далеко до вас, святой отец.
– Именно поэтому я тебя предупредил.
Некоторые еще при жизни оказываются внутри памятника. В данном случае это был памятник архитектуры. Сотня тонн метеоритного камня, упорядоченного в трех измерениях с претензией на непоколебимость. Нечто такое, что неплохо сохранится и через пару тысяч лет, если очередной космический бродяга не раскроит череп старушке Земле и взрыв не сдерет с нее скальп.
Дом Пурпурной Леди, носивший одиозное название «Шамбала», находился в одном из лучших кварталов самого престижного и дорогого района. Насколько я знал, соседями Леди были, с одной стороны, мэр города, с другой – престарелая поп-звезда, все еще получавшая дивиденды со своей былой популярности благодаря ностальгирующим поклонникам. Из телевизионных сообщений я имел сведения о том, что звезда в это время года предпочитает греть старые кости где-то на южных островах. Мэр, похоже, сегодня не ждал гостей – сквозь оголившийся парк виднелись только размытые пятна фонарей на подъездной аллее.
Снаружи дом Леди выглядел благородно и вполне благополучно. Казалось, ничто не может нарушить его покой – суета претит старости. Время слишком долго вилось вокруг и сплело защитный кокон. Кроме того, дому повезло с ближайшим окружением. Оно не нарушало цельности впечатления. Деньги липнут к деньгам.
Итак, одна из бесчисленных ночей в хорошей пристойной компании. Тихий квартал – такой тихий, что, когда Хаммер заглушил двигатель, стало слышно, как где-то журчит фонтан. Преступления здесь случались еще реже, чем голодные обмороки, а спасателей вызывали разве что в случае пропажи любимой собачки.
Пересекая тротуар, я чувствовал себя ангелом смерти, нанятым с испытательным сроком до первой ошибки. Ко всем моим злоключениям не хватало только проблем с полицией. Но моего новообретенного приятеля это, похоже, волновало меньше всего.
Почти сразу стало ясно, что охранная система отключена. Телекамера казалась мертвее монокля, вставленного в пустую глазницу.
Через калитку в кованых воротах мы беспрепятственно попали во двор, обогнули клумбу, ступая по шестиугольным плитам, а затем поднялись по семи ступеням к высокой и прочной на вид входной двери. Тут я пропустил Хаммера вперед. Он не возражал, взялся за бронзовую ручку и вошел первым.
Огромный холл, залитый мягким светом, являл собой образец строгости и чистоты. Единственного слугу, который, по словам священника, постоянно жил в доме, мы обнаружили вскоре. Заглянув через приоткрытую стеклянную дверь в оранжерею, я увидел среди орхидей восковое ухо мертвеца.
Хаммер достал из кобуры пистолет и вызвал кабину лифта. Судя по всему, он уже бывал в гостях у Леди и, вероятно, не один раз. На третий этаж мы взлетели мягко, как на седьмое небо.
Из кабины Хаммер выдвигался с некоторыми предосторожностями. Его массивная фигура заслоняла мою, и меня это вполне устраивало.
Коридор чем-то напоминал станцию метро. Не хватало самой малости – поездов и пассажиров. Я уже чуял острый запах бесплатного сыра. Мы начали обход.
Светилось все, что могло светиться. Я словно попал на вечеринку в тот самый момент, когда внезапно исчезли гости... В другие времена и в других местах случалось, что роскошь – эта отвратительная спутница смехотворного человеческого тщеславия – заставляла мое сердце сжиматься от жалости. Хуже самой роскоши была только претензия на нее. Пурпурная Леди умудрилась втиснуть свой миниатюрный дворец где-то посередине.
Каким-то образом здесь уживались тонкий вкус и вопиющая безвкусица, неисчерпаемая тайна подлинников и кичливая пустота подделок. Неслышно ступая по коврам, мы переходили из комнаты в комнату. На стенах тренажерного зала висели импрессионисты. У меня рябило в глазах. Счетчик в голове привычно щелкал, но вскоре в нем уже не хватало разрядов. Тут были вещи, которые никогда не появлялись на аукционах. Вещи, которые я видел в последний раз давным-давно. Двести, триста лет назад. Вещи, считавшиеся утраченными навсегда. Признаться, я такого не ожидал. Это было слишком дорого даже для Пурпурной Леди.
Повсюду в этом немыслимом доме, напоминавшем запасник музея, где свалены в кучу без разбору всевозможные предметы, оставшиеся от человеческой цивилизации, шедевры соседствовали с безделушками. Меня не покидало ощущение, что либо это сделано специально, либо Леди просто не понимала, чем владеет. Последнее крайне сомнительно. Клетка Велиара могла бы затеряться тут, но мы с Хаммером, безусловно, нашли бы ее рано или поздно.
Однако нужной нам Клетки уже не было. Это следовало из того, что мы увидели в спальне. Зато, в соответствии с хорошо уловимой черной иронией, под потолком на высоте нескольких метров висела открытая золотая птичья клетка. Открытая и пустая.
Пурпурная Леди лежала на огромной кровати. Яркий свет безжалостно обливал обнаженную фигуру, словно вода на морозе. Уже скованная холодом смерти, она казалась бесконечно чуждой любовным утехам, хотя нечто подобное здесь, конечно, происходило несколько часов назад. Судя по разбросанным тут же предметам, назначение которых не вызывало сомнений, и следам высохшей спермы на темных простынях, Леди бурно проводила свою последнюю ночь. Пока кто-то – может быть, сам любовник – не сделал то, что сделал.
У нее не было глаз. Ужасные провалы пустых глазниц зияли, как два туннеля, ведущих в адское место, средоточие осознанной жестокости – человеческий мозг. На груди Пурпурной Леди лежала мертвая птица, в клюве которой торчала карточка с надписью – вроде тех, что якобы содержат предсказание. Наклонившись, я прочел: «Теперь я вижу не больше, чем все остальные».
Возникал вопрос, где же теперь находятся глазные яблоки и с какой целью некто унес их с собой. Я точно знал, что это не просто извращенные сувениры. Им можно было найти гораздо более страшное применение.
Убийца Леди изуродовал и птицу. Ей свернули шею, отрезали крылья и лапки. Я искал ответ в этом зверстве, как искал бы его в чем угодно – вплоть до частей тела Марии, если бы начал получать их по почте. То же и с декорациями, на которые убийце пришлось потратить определенное время. Например, пустая клетка, подвешенная на слишком толстой цепи. Она напоминала люстру, но не была источником света. Скорее уж символом освобождения. Птицу извлекли оттуда, чтобы убить. То, что вожделенная свобода смертельно опасна, не было для меня новостью.
Я старался сохранить ясность мысли и холодный рассудок. Но внезапно меня пронзила сильнейшая боль утраты. Вселенная сделалась пустой, будто высосанное яйцо. И хотелось наполнить эту невыносимую пустоту хотя бы собственным тоскливым воем, чтобы тот вечно блуждал внутри подобно свету уже погасших звезд.
Увидев мертвую Леди, я пытался разглядеть за этим убийством следующее – почти неминуемое, – словно смерть была ориентиром, отбрасывавшим тени в обе стороны, как непостижимая башня, освещенная одновременно солнцем и луной. И небосвод был расколот пополам, и сотни существ пересекали последнюю границу, и зловещая тайна пронизывала ткань ускользающего мира.
Мария, Мария! Без тебя я медленно схожу с ума. Я уже настолько безумен, что неоднократно набирал номер твоего телефона в надежде, что все случившееся окажется дурным сном и я услышу твой голос, но слышал только гудки – как багровые вспышки отчаяния, как огни навсегда уходящего поезда, который увозит тебя, похищает внушенный любовью смысл бессмысленной жизни. Капли дождя становятся слезами моего сердца. Моя душа рвется к тебе, словно птица, еще недавно сидевшая в золотой клетке Пурпурной Леди, – птица, которая увидела промелькнувший за окном призрачный крылатый силуэт Свободы...
Должно быть, что-то все-таки прорвалось наружу через тот гипсовый слепок, в который я давно превратил свое лицо. Хаммер как-то странно посмотрел на меня, а потом сказал:
– Опоздали, приятель.
Я сделал то, что доставило мне удовольствие. Развернулся и ударил попа в челюсть. Поздравил себя с тем, что он не успел закрыться и врезался затылком в стену. Но вырубить его мне не удалось, хотя я вложил в удар душу.
Я ожидал, что он бросится в контратаку или слегка поджарит мой скальп, однако Хаммер выглядел скорее удивленным, чем рассерженным. Он удивил меня еще сильнее, когда внезапно расхохотался:
– Так ты решил, что весь этот недешевый балаган устроен только ради тебя?! Ты льстишь себе, приятель. Начинай шевелить мозгами, иначе у нас возникнут настоящие проблемы.
Похоже, этот толстокожий громила с лицензией на убийство, полученной при посредничестве высшей земной канцелярии от самого господа бога, совершенно искренне считал, что до сих пор мои проблемы были ненастоящими. Но сердиться на него и на его снисходительный тон было невозможно.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Оставив позади пять, шесть, семь – а сколько их еще впереди? – обычных человеческих жизней, я, кажется, так и не научился жить. Что это – свидетельство распространенной глупости, недоразвитой души, затянувшейся старости, угнездившейся в неплохо сохранившемся теле, или... худшего из проклятий? Ибо чего стоит все прочее, если не было испытано главное? Чего стоит кожура без сока, поцелуй без любви, небеса без звезд, церковь без бога? Существовать, но не жить – как искупить это?
Раньше я думал, что Мария однажды сделает то, чего не удавалось до нее никому. И мое вековое ожидание превратится в свершение, в обретение, в сиюминутность. Я тщетно надеялся. Всякий раз, когда я бывал с нею, мне не удавалось до конца изгнать из сознания призраки прошлого и видения будущего, не пришлось изведать пьянящий вкус остановленного мгновения, которое осветило бы наглухо запертую вечность, или, на худой конец, отбросило бы в нее свою непомерно разросшуюся тень. Да, пожалуй, абстрактно я имел перед собой неизведанную бесконечность и непознанную тайну времени. И чем дальше, тем все более сомнительным представляется мне этот багаж.
Так вот, меня всегда тянуло к людям, которые умели жить. Я думал, что эта болезнь заразна, и рассчитывал подхватить от них инфекцию. Отец Хаммер, безусловно, умел жить. Чтобы убедиться в этом, не надо было наблюдать за ним в разных ситуациях, – достаточно просто находиться рядом. И гадать, что испытываешь, когда владеешь и распоряжаешься собственной душой? ничего не ценишь и легко получаешь все? пьешь жизнь стаканами и обнаруживаешь, что в твоей бутылке ничуть не убывает? презираешь любые привязанности и не знаешь отбоя от женщин, готовых на все? Это не искусство и не мудрость. Это счастливый билет лотереи, не имеющей отношения к сверхъестественному вмешательству. Улыбка природы, чередующей здоровых детей с выкидышами. Правда, здоровых очень мало...
А пафос – последнее убежище ничтожеств.
Когда мы подошли к воротам, во всем доме внезапно погас свет. От темного силуэта повеяло не трансцендентным откровением, а не понятой мною угрозой. И от этого я почувствовал себя обыгранным каким-то шулером. Усаживаясь в машину, я посмотрел на дом еще раз, пытаясь убедиться в простой вещи: большое черное сооружение сделалось всего лишь одной из бесчисленных гостиниц, где в эту ночь остановилась странствующая смерть.
– Выпьем, – предложил Хаммер. – Что за гнилая погода!
Глядя на него, я не мог поверить, что он живет, как большинство обывателей, – перемежая скуку с самообманом. И, конечно, он повидал на своем веку достаточно мертвецов, чтобы его настроение не испортилось при виде трупа Пурпурной Леди. Причиной того, что он решил выпить, действительно была сырая погода. Ветер носился вокруг, плясал, как свихнувшийся от одиночества учитель танцев в старом вымершем замке. Где-то выли сирены, завлекая оставшихся без моря моряков. Дождь был на редкость мелким и мерзким – словно кто-то брызгал в лицо ледяной водичкой, пытаясь вырвать меня из обморока.
Через десять минут мы уже медленно ехали по улице Культурной революции. Хаммер высматривал открытый бар. Похоже, все здешние заведения были ему хорошо знакомы. В эту пору, на исходе ночи, город выглядел смертельно уставшим от проданных удовольствий и от себя самого. Он был полустерт, терял материальность в нарождающихся сумерках. Он существовал только в фальшивом блеске алчущих ночей, и превращался в бледный призрак с наступлением дня, когда им овладевала бесцветная убогая серость. И тогда даже самые шикарные витрины казались дешевыми косметическими средствами состарившейся проститутки, способной вызвать лишь жалость или презрение своими тщетными потугами вернуть утраченную молодость и красоту.
Рядом со светящейся вывеской над дверью бара «Год обезьяны» была намалевана эта самая обезьяна. Возвращаясь мысленно на двенадцать, двадцать четыре, тридцать шесть (и так далее) лет назад, я вспоминал, что ничего хорошего в эти годы со мной не происходило. С другой стороны, я все еще был жив. И не знал, кем считать себя теперь, спустя несколько возвращений, одно из которых приходилось на год Змеи, другое на год Дракона. Благодаря третьему и четвертому я мог быть Собакой, а недавно сделался еще и Обезьяной. Что сказал бы какой-нибудь китайский астролог о подобном коктейле? Иногда я чувствую себя средоточием безумия во владениях рациональности, третьей координатой на плоской карте судьбы, дураком, придающим значение тому, что никогда не имело ни малейшей ценности.
...На двери бара была надпись «Открыто круглосуточно. Без выходных». Вероятно, посещение этого гуманного заведения кое-кому успешно заменяло визиты к психоаналитику. Да и стоила выпивка гораздо дешевле. Я легко мог вообразить себе ситуацию, когда бар оказывался на пути потенциальных самоубийц и только открытая дверь спасала от рокового шага. Определенно, этой ночью я позволил себе излишне сентиментальную прогулку по ноябрьской пустоши сердца. Но пора было возвращаться домой – в крепость циничной ублюдочности.
Внутри заведение не представляло собой ничего особенного. Небольшое, погруженное в сумрак помещение, в котором кроме стойки, находившейся прямо напротив двери, нашлось место для семи или восьми столиков. Пожилой бармен читал иллюстрированный журнал; на экране телевизора маленькие желтокожие люди палили друг в друга из больших черных пистолетов. Чувства меры у режиссера не было; звук был приглушен до минимума, и оттого смерть выглядела немного карикатурно.
На стене справа от входа висела взятая в рамку и стекло карта звездного неба из старинного атласа. На стену слева – наверное, для визуального равновесия – поместили большую репродукцию прилично написанной марины: парусник вел безнадежный бой с корсаром и уже лишился изрядной части такелажа.
Довольно уютное местечко. Пока Хаммер разговаривал с барменом как с добрым знакомым, я выбрал угловой столик на двоих, уселся лицом к выходу и на всякий случай присмотрелся к женщине средних лет, которая сидела у окна. Перед ней стояли три кофейные чашки, большая рюмка, наполовину опустошенная бутылка водки, пепельница, пачка сигарет – из тех, что рекламируются небритым субъектом с печальным взглядом неизлечимо больного – вполне вероятно, раком легких. Женщина смотрела в окно, хотя не могла видеть ничего, кроме запотевшего стекла.
Хаммер поставил на столик бутылку коньяку и две рюмки. Чуть позже бармен принес кофе и сигареты. Я попытался расслабиться, пока появилась такая возможность. Минут через десять, едва мы успели выпить по третьей, женщина встала и направилась к нашему столику. Опасности она не представляла – это была просто стареющая женщина. Но можно сказать иначе: это было воплощение всех мнимых и действительных обид, которые претерпел женский пол от мужчин на протяжении многих поколений. Она несла перед собой почти полную рюмку – несла очень аккуратно и, значит, была сильно пьяна. Я предвидел забавную сцену и не ошибся.
Она подошла к нашему столику, остановилась напротив священника и процедила:
– Ты сволочь, Хаммер.
Тот, конечно, остался невозмутимым.
– Ступай с миром, дочь моя.
– Кстати, насчет нашей неродившейся дочери... – Разговаривала она вполне связно, хотя и с несколько тяжеловесной медлительностью. – Сейчас она уже могла быть...
– Шлюхой, как и ее мамаша, – закончил Хаммер.
Честно говоря, на вид она была не из таких, но это ничего не значило. Я повидал немало старых дев, которые не стали шлюхами только потому, что были слишком робкими. Трусливые курицы, не дождавшиеся своего петушка. Отсутствие благородства, пустые души, продажные сердца, жаждущие наслаждений телеса, которыми вполне мог воспользоваться украдкой какой-нибудь ловкач, если бы в свое время оказался поблизости...
Однако этой женщине смелости было не занимать. В светлых, словно выцветших глазах застыло непонятное выражение. Морщины на узком лице обозначились четче, словно иероглифы времени, вырезанные по недоразумению на самом недолговечном материале.
Мне показалось на мгновение, что она сейчас выплеснет ему в рожу содержимое своей рюмки, но после недолгих колебаний женщина решила употребить водку по прямому назначению. Она выпила ее, как воду, – не скривившись, и со стуком опустила рюмку на стол.
Бармен равнодушно наблюдал за происходящим. В другое время я получил бы удовольствие. Любовь священника и шлюхи. Старое, но все еще пылающее оскорбление. Дешевый театрик жизни. Кое-что из его репертуара, возможно, годилось для сентиментальных романов, но большая часть – нет.
Я пытался представить себе, каким был Хаммер лет двадцать назад: совсем молодой тогда пес Господень, призванный на незримую войну, которая непрерывно продолжается во всех умах, душах и постелях. Окончательных побед не бывает; отступления сменяются наступлениями, а молитва и холодный душ не всегда предохраняют от атак предельно изощренного врага. Я был уверен, что и с этой несчастной Хаммер не просто развлекался. Его добычей становились потерянные и уже мертвые души – единственные трофеи той бесконечной войны. И я мог только догадываться о том, какие жертвы приносились им во имя призрачных побед.
Женщина уселась на стул, который отодвинула ногой от соседнего столика, и таким образом я оказался между нею и Хаммером на простреливаемой с обеих сторон высоте.
– Убирайся, – бросил ей священник, словно она была назойливой попрошайкой, но она не обратила на это внимания.
– А твой дружок тоже святоша? – спросила она, рассматривая меня в упор. – Наверное, такая же лицемерная, подлая, гнусная крыса, как и ты. А может, вы любовнички? – Она сделала неприличный жест и расхохоталась.
Хаммер потягивал коньяк с олимпийским спокойствием, которое защищало его, как подушки безопасности. По-видимому, даже пьяная ощутила это и целиком сосредоточилась на мне.
– На твоем месте я держалась бы от него подальше. Смерть – заразная штука.
– Ну ты-то пока жива.
– Только снаружи, голубок, только снаружи. Внутри я мертвее, чем лунная пыль. Это сделал он. – В ее голосе появились нотки, похожие на звуки, которые издает ноготь, скребущий по стеклу. – И его проклятая вера. Он хотел уберечь мою душу от дьявола только для того, чтобы забрать ее себе. Думаешь, есть разница? Ни хрена подобного. Он лишил меня сна, забрал силу жизни, отучил смеяться. Он забрал моего ребенка. Погубил мой талант...
Хаммер засмеялся.
– Эта идиотка считала себя певицей. Жаль, ты не слышал ее мяуканья...
Вязкий, бессмысленный разговор окутывал нас, как гиблый туман. И не разговор даже – нескончаемая жалоба. Я не понимал, зачем Хаммер позволил этой пьянице болтать так долго. Может быть, для того, чтобы я тоже почувствовал себя дряхлеющим маразматиком, ведущим пустые беседы с кривыми зеркалами.
Помню, когда мне перевалило за первую сотню, стало трудно воспринимать мир иначе чем сумасшедший дом, населенный опасными клоунами и злобными недоносками. Прошлое – резервуар с бетоном. Ловушка, из которой нет выхода. Если только раз этак в тридцать лет не вырезать себе раковые клетки памяти. Далеко не все способны на такую радикальную операцию.
Когда-то я был молод, слеп и любил полное ничтожество. По-настоящему любил. Но ей не нужна была любовь. Эта дешевка простых кровей мечтала о золотой клетке. Даже сейчас, столетия спустя, я порой испытываю невыносимую горечь при мысли о том, что низкая тварь владела и играла моим сердцем. Все было: стихи, страсть, ревность, дуэли, пролитая кровь, худшая из измен – измена самому себе – ради того, чтобы удержать безмозглую птичку с ярким оперением. Порхающая мишура. И в конце – насмешка, которая обожгла каленым железом и оставила неизгладимый шрам. Я усвоил урок и с тех пор немедленно рвал с женщиной, если не находил в ней хотя бы капли благородства.
Поделиться книгой: