...Он вышел из багровой тени. Как я и думал, слингер выбрал более сильное тело. И запасся энергией как минимум на ближайшие четверо суток. Губы растянуты в бессмысленной улыбке, что вызвано сокращением лицевых мышц – «рука» пробовала «перчатку». На зубах и подбородке – кровь той, другой, которой повезло больше.
Я смотрел и не находил слабых мест – чем лучше маскировка под оригинал, тем хуже... для дичи. Слингер дышал; на очаровательной шейке бился пульс. Стоя, он помочился – жидкость стекла по стройным женским ногам. Он моргал, взмахивая длинными ресницами, хотя вряд ли использовал зрение в человеческом диапазоне.
Я почувствовал, что Ключ судорожно сокращается в моей руке – слингер искал того, кто принес жертву. Язык не поворачивается сказать, что он искал
Наконец он произнес
– Дай мне след.
К этому я готовился заранее. Теперь я должен был отвезти его в свой магазин. Но сначала – убрать то, что осталось после ритуала.
Я поднял пустой кожаный мешок, который когда-то был Ипполитой. Внутри него уже не было ни крови, ни костей, ни мяса. Ничего твердого. Волосы и ногти осыпались, как сухие листья. Кожа весила всего несколько килограммов и в свернутом виде поместилась в небольшую сумку, которую я захватил с собой. Пистолет я сунул в карман; в обойме оставалось еще четыре патрона.
Напоследок я оглядел комнату. Картины снова поймали своих обитателей в капканы остановленного времени. Альбиносы застыли над столом. Слепой с дохлой рыбой исчез, зато в гавани появился корабль. Я не сомневался, что ему предстоит очень долгая якорная стоянка... Приемник перенастроился на другую станцию: оркестр Брайана Сетцера исполнял «Голливудский ноктюрн». Минутная стрелка на циферблате часов сдвинулась всего на шесть делений. А мне казалось, что я провел несколько лет в туманной долине между жизнью и смертью...
ГЛАВА ПЯТАЯ
Когда мы вышли из коттеджа вдвоем со слингером, нас можно было принять за подвыпившую парочку. Особенно Дельфину – она держалась слишком прямо, словно ее туловище заключили в стальной корсет.
Пастухи, сидевшие в джипе, очевидно, почуяли неладное. Надо отдать им должное – парни не были тупицами. Но им это нисколько не помогло. Один из них вылез из машины и поджидал нас, опираясь на капот. Здоровенный детина, вдобавок вооруженный крупнокалиберной пушкой, которая выпирала из-под расстегнутой кожаной куртки.
Появление слингера крайне редко обходится без «таинственных и необъяснимых» смертей. Я понял, что и на этот раз не избежать шума. Впрочем, мне уже было безразлично: все равно поднявшаяся волна смыла песчаный замок относительно спокойного существования, сооруженный мной на отмели двадцатого века и простоявший только несколько десятилетий. И когда волна схлынет, не останется ничего – даже обломков.
– Где подруга? – глухо спросил пастух у «Дельфины», едва мы приблизились к нему на расстояние полутора десятков шагов.
Вместо ответа слингер беззвучно прыгнул.
На такое стоило посмотреть. В его прыжке не было грации пантеры. Это вообще находилось за рамками привычных аналогий. Кажется, слингер ничего не знал о гравитации, законе сохранения импульса и человеческой анатомии. Уже взлетев на высоту около двух с половиной метров, он распластал тело Дельфины горизонтально, развернул его правым боком к земле, а затем швырнул в сторону темного силуэта, от которого исходила потенциальная угроза миссии.
В совокупности последовательность едва уловимых глазом движений заняла долю секунды. Я успел разглядеть все это лишь потому, что обладаю кое-какими навыками «быстрого» зрения. Живой снаряд устремился к цели головой вперед с чудовищным ускорением. Меня обдало раскаленным ветром, будто рядом стартовала ракета.
У парня не осталось времени на то, чтобы вытащить оружие. С самого начала у него не было шансов. Пуля не остановила бы слингера, разве что немного подпортила бы маскировку. Пастух получил сильнейший таранящий удар в голову. Чистый лобик Дельфины превратил его лицо в кровавое блюдо.
В результате хорошо тренированное девяностокилограммовое тело было отброшено назад, как тряпичная кукла. Пролетев над капотом, оно пробило лобовое стекло. Каким-то немыслимым образом слингер взмыл вверх, затем мягко опустился на землю позади машины. Некоторое время джип покачивался на рессорах, но заниматься в нем любовью было некому. Две ноги торчали наружу, словно громадные клюшки для гольфа.
На всякий случай я достал пистолет Дельфины, из которого сам недавно получил пулю в грудь, однако это оказалось лишним. Ответных действий не последовало. Слингер одним ударом прикончил двух зайцев. Человек, сидевший за рулем, не задавал вопросов. Его уже не интересовала судьба Ипполиты – и вообще ничего не интересовало. Через боковое стекло было видно, что его бычья шея сломана. Он отправился в ад вместе со своим напарником.
Путь был расчищен. Даже если кто-нибудь заметил ноги, торчавшие из джипа, то вряд ли понял, какое отношение к случившемуся имеют очаровательная девушка и престарелый ловелас, пересекавшие стоянку. Я направлялся к своей машине. Слингер шел рядом со мной. Меня восхищало это жуткое орудие, облаченное в женскую плоть. Если он и дальше будет действовать столь же эффективно, недели нам хватит. Я отдам Лидии то, что ей нужно. А мне вернут Марию – живую или... по частям. На чертовом колесе судьбы я летел в пропасть, но знал, что существует точка, из которой остается только один путь – наверх.
Пока мы ехали по вечернему городу, я думал о том, чем представляется слингеру окружающая действительность. Какой информацией снабжали его человеческие и весьма несовершенные органы чувств? Имела ли она хоть малейшую ценность? Может, тысячи звуков, запахов и ощущений были для него лишь примитивным фоном, загрязнявшим недоступный мне эфир? Он обладал силой, которая действует вне времени и расстояний и означает немыслимую власть. Он был рукой дьявола, засунутой в людской муравейник, чтобы найти одно-единственное насекомое из миллионов. Скольких он раздавит при этом? Подозреваю, что для слингера подобный вопрос не имел никакого смысла.
Отсветы фонарей и сияющих витрин пробегали по бледному застывшему лицу Дельфины. Постепенно оно приобретало черты совершенства. На нем не осталось никаких следов страшного тарана. По-видимому, слингер уже изменил метаболизм. Я поздравил себя с правильным выбором. Моя смертоносная красотка могла дать сто очков вперед любому громиле из дешевых боевиков. А выйти с нею в свет было все равно что пустить хорька в курятник.
Когда мы стояли на перекрестке, она внезапно протянула руку и включила приемник. Улыбнулась, услышав дурацкую поп-музыку. Улыбка тут же погасла. Я понял, что Дельфина
Ведя машину, я искоса наблюдал за слингером. Чередование света и тени создавало стробоскопический эффект. Будто что-то стремилось прорваться сквозь границу материальности, воздействуя не на физических посредников, а прямо на восприятие. Любые аналогии выглядели слишком грубыми – подвергнуть слингера анализу было бы с моей стороны непростительной самонадеянностью. Нас разделяла непреодолимая пропасть. Мы находились на разных полюсах бытия.
Я остановил машину перед входом в магазин. Прохожих в этот поздний час было немного. Под ногами мягко шуршали опавшие листья, и казалось, что кто-то подкрадывается сзади. Когда распахнулась дверь расположенного неподалеку артистического кафе, оттуда донеслись музыка и смех.
Я отключил сигнализацию. Слингер вошел в магазин первым. Переступив порог, я с опозданием почувствовал, что в темном помещении кто-то есть. На фоне дверного проема мой силуэт представлял собой отличную мишень, поэтому я инстинктивно сделал шаг в сторону и прижался спиной к стене. Нащупал рукой выключатель, однако не стал нажимать на клавишу. Я выжидал. В данном случае приходилось полагаться только на собственные силы: недавнее жертвоприношение отнюдь не означало, что слингер сделался моим телохранителем.
В темноте раздался хрипловатый смешок Лидии.
– Что-то ты стал нервным, дорогой.
Я включил свет. Она сидела в одном из голландских кресел. Я был абсолютно уверен, что задняя дверь, ведущая в переулок, заперта, замки целы, а сигнализация не повреждена.
Ее красота пострадала. Зрачок в правом глазу Лидии вспыхивал с механической размеренностью. На месте левого глаза зиял кратер, обрамленный застывшей кровавой лавой. Это тело получило значительные повреждения, и, похоже, демон-таола не слишком заботился о его восстановлении. От громилы шофера и «серебряного призрака» вообще не осталось ничего, кроме моих воспоминаний.
– Неделя еще не истекла, – напомнил я, искренне надеясь, что встреча слингера с таолой пройдет без лишних разрушений. Магазин был дорог мне как память о последней хрупкой любви среди еще более хрупких вещей. Кроме того, против таолы у слингера не было шансов.
– Как видишь, обстоятельства изменились, – сказала Лидия. – Я не могу ждать неделю.
Да, такова обманчивая сущность игры с вечностью. Иногда один день зачеркивает тысячелетие. Один небрежный жест стирает улыбку с лиц надменных... Я не стал спрашивать, является ли Клетка оружием, способным защитить таолу. Это было не моего ума дело. Не потому, что я глуп, а потому, что существуют дела, для которых разум – просто неподходящий инструмент.
– Кстати, я захватила кое-что с собой.
Сказать, что у меня возникло плохое предчувствие, было бы явным преувеличением – ведь вся моя жизнь была сплошным плохим предчувствием. Постоянным ожиданием худшего. И где-то в конце уже забрезжило сияние ада. Как награда за долгий путь. Как обещание.
Я приблизися к таоле. Остановившись рядом с ней, я обернулся. Слингер все так же торчал у входа. Его взгляд был направлен в никуда, рот приоткрыт. Прищурившись, я мог видеть, как к нему отовсюду тянутся темные языки: он будто всасывал в себя кровь, пот и слезы неустанно трудившегося демиурга – и материя ветшала с изнанки, теряла плотность, в ней возникали коридоры, по которым мчались сигналы запредельности, сообщая о преследуемой сквозь измерения жертве.
– ...Это чтобы ты поторапливался. – Лидия открыла дамскую сумочку из крокодиловой кожи и продемонстрировала мне ее содержимое.
Внутри лежала аккуратно обернутая целлофаном бледная женская кисть. На этот раз левая. Все пять пальцев были скрючены. Под ногтями виднелись темные полукружия засохшей крови.
– Она уже не сможет обнять тебя как следует. Но у нее еще остались ноги, грудь, рот. Ты помнишь ее ласки?
Я ударил таолу. Это было все равно что хлестать плетью воду. Зато сам я мог запросто лишиться конечности. Мой кулак погрузился во что-то вязкое, погасившее удар, – оно было неуязвимым, как тень, и тем не менее заключало в себе нечто еще более тонкое. Если хочешь изменить форму облака, следует дуть, а не рубить мечом. Плоть раздвинулась и соединилась с той же быстротой, с какой я отдернул руку.
Я отдавал себе отчет в том, что моя ненависть была смехотворной и бесполезной, как проклятия, посылаемые стихиям. Но пока я испытывал эту ненависть, во мне оставалась крупица человеческого. Я цеплялся за клеймо тщеты, знаки бессилия, – вместо того, чтобы следовать путями Возвращенных. Раскалившиеся «монеты» жгли мое тело, напоминая о пяти смертях и неоплаченных жизнях. Любовь отравила меня и сделала слабым. В моем панцире зияла дыра – как раз против сердца.
Едва на лице Лидии снова появился рот, она сказала с презрением:
– Ты смешон, дорогой. Я думала, с мелодрамой покончено. – И тут же, бросив взгляд на слингера, она одобрительно кивнула: – Неплохая работа. А теперь поторапливайся, Ромео. Через сутки ты получишь ее губы. Клянусь адом, тебе достанутся очень холодные поцелуи.
«Безгубая женщина все время улыбается».
Эта фраза крутилась у меня в мозгу, как тощая манекенщица на темном подиуме, пока мы ехали по пустеющим улицам. Дельфина указывала дорогу скупыми однообразными жестами. Моя попытка подсунуть ей карту города закончилась тем, что слингер мгновенно превратил бумагу в пепел без единой вспышки огня. Для этого ему всего лишь потребовалось смять ее в комок и сжать между ладонями.
Я не сомневался, что слингер уже взял след. По пути мы несколько раз останавливались. Дельфина давала мне знак ждать в машине, после чего ныряла в какие-то сомнительные забегаловки и бары, где в этот поздний час и при ее внешности можно было нарваться на приключения. Но я, во всяком случае, не замечал никаких признаков этого, когда она возвращалась. Вид она сохраняла самый отрешенный – слингер не использовал лицевые мускулы маски, поскольку в этом не было необходимости. Лет двести назад Дельфину приняли бы за монахиню, а сейчас, вероятно, принимали за наркоманку. Лишь один раз я увидел нечто необычное: в закусочной, куда она зашла, беззвучно сверкнула молния, после чего все здание погрузилось во мрак. Спустя полминуты из тихого и темного, как склеп, полуподвала появилась Дельфина и как ни в чем не бывало велела ехать дальше.
Меня все еще не покидала надежда увидеть Марию живой. А заодно сберечь ей губы и вторую руку. Дело в том, что отрезанная левая кисть принадлежала другому человеку – я хорошо разглядел зловещий сувенир даже через два слоя целлофана. Таола блефовала, а значит, моя женщина, вероятно, находилась вне досягаемости. Я не исключал также, что на сцене появилась какая-то третья сила, смешавшая Лидии карты, но в наших играх враг твоего врага – не обязательно твой друг. Совсем не обязательно. В любом случае я не сомневался, что таола выполнит свою угрозу, как только сумеет дотянуться до Марии. Поэтому стоило поторапливаться.
Когда мы оказались на бульваре Розы Ветров, я начал догадываться, что являлось нашей промежуточной целью. Конечно, это напрашивалось само собой, но без помощи ищейки слингера мне пришлось бы потратить не одни сутки, чтобы обойти все галереи, антикварные лавки и салоны подряд, пытаясь проследить путь Клетки. Получить нужную информацию тоже было бы весьма непросто. Кроме того, таинственный араб мог избавиться от своего смертельно опасного «товара» в любом другом городе.
Галерея «Жанет» была одним из самых помпезных заведений. В основном ее посещали недалекие «хозяева жизни», точнее, те, кто мнил себя таковыми. Охранная система наверняка представляла собой кое-что посерьезнее обычной сигнализации. Между тем стрелки на моих часах поднимались к полуночи, но я понимал, что для слингера это не имеет никакого значения. Вряд ли он собирался задавать вопросы и терпеливо выслушивать ответы. Я не возражал. Ждать до утра было бы в моем положении непростительной роскошью – ведь «безгубая женщина все время улыбается».
Чтобы пересчитать прохожих на бульваре в этот час, вообще не требовалось пальцев. Ветер сделался очень холодным и острым, как бритва. Ближайший фонарь дрожал под его натиском, и я отчего-то вспомнил рыбу-удильщика. Громада шестиэтажного здания тяжеловесной архитектуры нависала, как черный айсберг. Две машины были припаркованы в отдалении. А в десяти метрах от входа в галерею стоял мотоцикл – один из этих современных мощнейших двухколесных убийц, которые являются превосходным средством отправиться в ад досрочно. Помнится, я еще подумал: оказывается, есть любители прокатиться с ветерком в такую погоду, когда зуб на зуб не попадает.
Остановившись на тротуаре перед отделанной мрамором лестницей галереи, я осмотрелся. Где-то должна была находиться телекамера наружного наблюдения. Если так, то остаток ночи придется провести, играя с легавыми в старую игру. Я подумал об этом с сожалением и понял, что с возрастом становлюсь тяжелым на подъем. Впрочем, существовали и вполне объективные причины – в конце концов, у современных легавых возможностей гораздо больше, чем, например, у ищеек германской крипо тридцатых годов двадцатого века, с которыми мне тоже приходилось иметь дело. А под возможностями я подразумеваю прежде всего возможности умереть.
Слингер неслышно приблизился сзади. Я повернул голову и увидел профиль Дельфины, обведенный тончайшей кистью фонарного света – иероглиф, обозначавший бесчеловечную красоту. Она была прекрасна, но из ее ноздрей не вырвалось ни единого облачка пара. Мне пришло в голову, что она слишком легко одета...
Перед нами была преграда из металла толщиной несколько миллиметров, которую осталось преодолеть, чтобы спасти Марию. В итоге выходило, что я обменял ее жизнь на несколько других. Это хуже, чем работорговля, – у раба по крайней мере оставалась надежда сбежать. И тем не менее я не верил, что все окажется так просто.
– Велиар здесь?
– Здесь заканчивается его след.
Интересно, какую арию можно исполнить таким голосом? Я рылся в памяти, но не находил ответа, хотя слышал за свою жизнь сотни опер.
След – еще не сама Клетка. А то, что он «здесь заканчивается», могло означать что угодно. Я бы предпочел простейшее толкование.
Слингер уже приготовился совершить от моего имени очередное и явно не последнее преступление – на этот раз против собственности, – когда на стене рядом с дверью внезапно появился мерцающий контур в виде арки. Размеры его были такими, что внутри как раз поместился бы человек. Голубоватое свечение постепенно усиливалось, будто пробивалось сквозь щели в кладке, но на самом деле никаких щелей не было. Стена под аркой, очерченной мертвенным холодным светом, теряла материальность – ветер загнал туда опавшие листья, которые напоминали черные влажные отпечатки копыт.
Я знал, что это означает. Кто-то открывал Призрачный Коридор. В принципе, Коридор может послужить прекрасной ловушкой. Если закрыть его преждевременно, то существо, застигнутое в момент перехода, окажется замурованным в толще камня. И даже хуже: поскольку никаких пустот в стене не предусмотрено, оно станет ее взаимопроникающей частью, слабым раствором живого в мертвом, субстанцией, связанной более плотной материей, тем, что старые маги называли Отпечатком призрака. В общем, можете мне поверить: некоторые стены действительно разговаривают. Кое-кто догадывается об этом. Клайв Баркер даже описал нечто подобное в своей знаменитой книжонке. Но на самом деле все обстоит даже хуже. Гораздо хуже.
Иногда плен продолжается тысячи лет, как, например, в случае с пирамидами. Этот способ консервации бессмертного врага ничем не хуже любого другого. Но ведь и камень не вечен. Случается, по мере разрушения древних скал и стен высвобождаются фрагменты пойманного в ловушку существа. И тогда горе тому, кто оказывается рядом!
Поэтому я пропустил Дельфину вперед, хоть она и не была дамой. В худшем случае я рисковал потерять слингера, но если это действительно ловушка, то он мне вряд ли понадобится...
С легким нетерпением я наблюдал за тем, как Дельфина погружается в туннель, прорытый под незыблемой верой в непреодолимость камня. Некоторое время ее силуэт был виден как колеблющаяся тень – что-то вроде отражения темного облака в бегущей воде. Наконец она полностью растворилась в голубом сиянии, которое вскоре начало меркнуть. Оно таяло, будто лед, оставляя лишь прозрачную и безвкусную воду реальности. По контрасту с ним фонарь, казалось, истекал ядовито-желтой слизью – надо мной раскачивалась тяжелая дубина света, укладывающая налево и направо ряды еще более тяжелых теней...
Через десяток-другой секунд Призрачный Коридор был замурован. Мне оставалось только гадать, успел ли слингер пройти сквозь стену и кто встретил его внутри. Правда, гадать пришлось недолго. Я не слышал ничего, кроме обычного фона большого города. Где-то очень далеко пытали ведьму, а может, это женщина просто стонала от наслаждения. В таком случае у нее был хороший вибратор. Я давно заметил, что они стонут иначе, если инструмент любви неживой.
Затем внутри галереи зажегся свет. Щелкнул автоматический замок. Я понял, что путь в мышеловку открыт. Толкнул дверь и вошел. Невольно бросил взгляд на то место, куда минуту назад должен был выводить Коридор. Там была ниша в стене, а в нише торчала копия японского доспеха семнадцатого века.
Признаться, мне стало не по себе. Возникла забавная и в то же время тревожная неоднозначность. Я отдал должное тому, кто разыграл этот маленький этюд, – у него был чувство юмора. Конечно, черного. Чернее не бывает. Даже зола серее.
Металлический скафандр мог оказаться и не пустым. А из золы была сложена магическая идеограмма, украсившая светлый мраморный пол. Рисунок чем-то напоминал одну из печатей Соломона, которую старик любил прикладывать к банковским документам.
Никогда не подумал бы, что от Дельфины может остаться столько праха. Его хватило не только на идеограмму, но и на то, чтобы наполнить колбу небольших часов, которые стояли рядом с запотевшей бутылкой пива на письменном столе из мореного дуба. Прах беззвучно пересыпался, отмеряя время, которого одним катастрофически не хватает, как глотка воды в пустыне, а другим не исчерпать, как не выпить океан. Прах вместо песка. Отличная метафора.
За столом сидел сцейрав. Я узнал его сразу, хотя он сбрил бороду и перестал быть похожим на пожилого хиппи. Теперь у него был другой имидж. С этими проклятыми сцейравами не соскучишься. Выглядел он для своих двух с лишним тысяч лет совсем неплохо. Но из глаз его струилась старость, которая могла убивать. (Когда-то одна юная графиня сказала мне, что ощутила, как под этим взглядом увядает кожа и покрывается морщинами лицо. Бедняжка не преувеличивала. Она и впрямь умерла в возрасте двадцати двух лет и в гробу была похожа на собственную бабку.)
...Человек без имени. В сердце его – жажда мести; в мозгу – выжженное клеймо оскорбления. Нет у него ничего, кроме дороги из темноты в темноту. Его путеводная звезда – черная дыра. Его защита – пустота, неверие, безнадежность. Его оружие – проклятие и холодная ярость. В его воспоминаниях – предательство, убившее в нем любовь и радость жизни. Он идет, одинаково безразличный к молитвам и богохульствам, идет, попирая слабых, презирая добро и сострадание. О нем шепчутся бродяги, сойдясь у своих костров, и каждый знает, что преследуем его незримой тенью. Этот сонм теней кружит, кружит, затмевая луну, засыпая ее пеплом, сгущаясь в стаи нетопырей, проливаясь каплями ледяного дождя, вползая в легкие отравленным дымом, разъедая глаза, заволакивая будущее тяжелым туманом обреченности...
Он – раб темноты. Если он выйдет на свет, он исчезнет, потому что, может быть, и сам есть отброшенная тень. Он не живой, но и не мертвец. Он – воплощение многократно отраженного, повторяемого, угасающего бытия. Жизнь, постепенно глохнущая в промежутке между взрывом творения и тишиной. Среди
Слабеет эхо, но не слабеет зло.
На сцейраве была майка с надписью «Ugly Kid Joe», черные кожаные штаны и байкерская куртка, а также тяжелые ботинки с высокой шнуровкой. Длинные волосы собраны в «конский хвост». На внешней стороне правой кисти темнела татуировка «Посланник Иисуса», что, на мой взгляд, соответствовало истине, ибо разве не был он лучшим доказательством Его существования?
Справа раздался какой-то звук. Повернув голову, я увидел размалеванную шлюху с фиолетовыми веками и губами, одетую под стать сцейраву, которая с детским азартом рылась в витрине с драгоценностями. Мое появление не произвело на нее особого впечатления. Она только окинула меня молниеносным взглядом. Нацепив себе на запястья по паре золотых браслетов, она спросила у сцейрава капризным голоском:
– Можно, я возьму это?
Тот благосклонно кивнул, глядя на нее так, будто был папашей, который иногда жалел о том, что не заставил неведомую мамашу сделать аборт. Зато получилось дитя, которому трудно было в чем-либо отказать.
Наконец сцейрав вспомнил и обо мне.
– Извини, – сказал он, повернув голову и отхлебнув пива из бутылки. – Кажется, я убил твоего слингера. Он начал задавать дурацкие вопросы... Почему молчишь?
– Не хочу задавать дурацких вопросов.
– Думаешь, это тебе поможет?
– Вау! – его новая подруга издала восхищенное повизгивание. В руках она держала усыпанный фальшивыми бриллиантами ошейник Анубиса.
– Возьми себе, – лениво разрешил сцейрав. – И заткнись на пару минут. Пожалуйста. – Он снова смотрел на меня. – Я называю ее просто Дырка. Как зовут тебя, она все равно забудет.
На самом деле я знал, что сцейрав и сам не помнит моего имени. Он вообще не запоминал имен. Его память была перегружена, и если бы мозг действительно смахивал на компьютер, как полагают некоторые придурки, сцейрав уже давно сидел бы в психушке со светящейся надписью на лбу «Disk full».
Видно было, что в понятливости Дырке не откажешь. Она надулась, но по крайней мере держала свою накрашенную пасть закрытой. При всем желании я не мог сказать, что пришел в восторг от этого знакомства.
Сцейрав покрутил на пальце перстень одного из Антипап. Вот тут алмаз был настоящим и сверкал, как глаз вурдалака в ночи.
– Слушай, дружище, ты не знаешь, зачем это всем вдруг понадобилась Клетка?
– Не имею понятия. Лично я хочу выкупить одну жизнь.
– Ты явно продешевил, приятель. Шикльгрубер брал гораздо дороже.
– И где он теперь?
Сцейрав расхохотался, как будто я выдал нечто чрезвычайно остроумное. Потом заметил цинично:
– Все там будем. Не правда ли?
Он прекрасно знал, что не все. Поэтому я предпочел промолчать. Возможно, сцейрав намеренно проговорился или вводил меня в заблуждение, когда дал понять, что охота за Клеткой приобрела массовый характер. Но если он не врал, то я еще мог потрепыхаться. Даже очень могущественные силы, приходящие в столкновение, случается, нейтрализуют друг друга. И тут важно оставаться в точке покоя. Попасть в глаз урагана и затаиться, пока угроза не миновала.
Ясное дело, краем глаза я тщательно изучал интерьер галереи. Клетки не было в пределах видимости, но это ничего не значило. Спрашивать напрямую, кому она теперь принадлежит, я опасался – мне совсем не хотелось провести остаток вечности в виде порошка, пересыпаясь из колбы в колбу в часах сцейрава. Довольно скучное занятие, верно?
– Ее здесь нет, приятель. – Он угадал мои мысли или прочел их – в конце концов за две тысячи лет можно было научиться этому нехитрому фокусу.
– Жаль.
Поделиться книгой: