Жить и умереть свободным

– Али-и-ик! – Астафьев вновь постучал по крышке гроба. – Так будешь говорить, кто там меня приговорил? А заодно – почему это ты нас вчера вечером выслеживал? Сам решил? Или подсказал кто?

Алик не подавал признаков жизни. То ли не хотел говорить, то ли еще был в забытьи. Тем временем в печи злобно гудел раскаленный газ. Алые, в синеватых прожилках блики пламени липко ложились на шершавые стены. В антрацитной полутьме тускло поблескивали стеклянные манометры и латунные трубки.

И тут из-под крышки гроба внезапно послышалось:

– Чалый, отпусти… Покуражился, и хватит. Я тебе все расскажу.

– Вот как? Расскажешь – отпущу!

– Ты же кинешь!

– Слово пацана, зуб даю! – блатной скороговоркой пообещал Астафьев.

Спустя минут двадцать недавние арестанты узнали о последних событиях на некогда родной зоне практически все. И о беспощадном подавлении бунта силами спецназа. И об огромных неприятностях «хозяина», подполковника Киселева. И о негласном договоре Киселева с блатными. И, естественно, о главном: отследив, где прячутся беглецы, Алик по мобильнику уже сообщил лагерным авторитетам об их местонахождении и даже подробно пояснил, как отыскать заброшенный вагончик. Так что визита в Февральск спецназа Управления исполнения наказаний можно было ждать в самое ближайшее время.

– Менты в поселке о вас еще не знают, Киселю это не с руки, – хрипло вещал Алик из-под заколоченной крышки гроба. – С Киселева пока еще погоны не сняли и даже от должности не отстранили. Но суд над ним будет по-любому, который все и решит. Если он вас со своей псарней возьмет – ему это на суде зачтется. Типа как свою халатность исправил. Если местные мусора зажопят – то нет, они ведь по другому ведомству.

– Во-от оно что… – протянул Чалый задумчиво. – Да только думаю, в ближайшие сутки никакого Киселева с псарней в поселке не будет. Дорогу от зоны замело так, что на танке не проехать.

– Ке-еша, я же тебе все сказал, – послышалось из гроба униженное. – Отпусти, а? Ты же обещал!

– А я и не отрицаю, что обещал.

– Ну так давай! Кто слово пацана дал?

– Ты знаешь, я передумал, – жестко объявил Астафьев. – Вы вот меня ссученным посчитали за то, что я на мусоров работаю. А сами, значит, с Киселем ни в какой сговор типа как не входили, да? Ну и кто вы после этого? Фуцыны позорные, сявки и рваные суки. А знаешь, как по закону с такими поступают?

С этими словами он с силой толкнул гроб с подъемника на движущуюся ленту. Двигатель транспортера поперхнулся, натужно взвыл на полтона выше, и роскошный парадный гроб с неотвратимой медлительностью пополз к раскаленным металлическим шлюзам. Изнутри доносился жуткий звериный вой, пересыпаемый проклятьями и мольбами. Створки медленно разошлись, и гроб исчез в разверзшемся жерле.

Технологическое окошко тускло поблескивало сбоку печи. Дождавшись, когда створки наконец сомкнутся, Астафьев с интересом взглянул сквозь квадратное жаростойкое стекло. Внутри полыхало настоящее адское пламя – мощное, лютое и безжалостное. Объятый огнем гроб зримо уменьшался в размерах, словно кусок рафинада в кипятке.

– А ты что стоишь, как госадвокат на суде? – Чалый угрожающе направил автоматный ствол на Малину, до сих пор пребывавшего в ступоре. – Надо бы этого китаезу спалить, чтобы следов никаких не осталось. Да и обшмонать тут все не мешает. Прикидываешь, сколько тут всякого разного отмести можно?..

Беглые арестанты покинули кладбищенский офис лишь через полтора часа. Пока Малинин тщательно замывал все следы крови, Астафьев орудовал в офисе. Добыча превзошла все самые смелые ожидания. Одной лишь налички обнаружилось более трех миллионов рублей, не считая долларов, юаней и даже иен, также весьма популярных в Приморье. Так что общая сумма награбленного тянула больше чем на семь-восемь миллионов рублей, если не больше. Но все-таки главным своим уловом он посчитал оружие и документы.

– Куда теперь? – с блестящими от возбуждения глазами уточнил Малина.

– В вагончик возвращаться нельзя… – прикусил губу Чалый. – И вообще нам из Февральска надо рвать как можно быстрей. Давай так. Тут недалеко от железной дороги одно полузаброшенное зимовье должно быть. Километрах в семи-десяти от поселка. Если бомжами не занята – одну ночь вполне можно перекантоваться. А завтра будем думать, как отсюда свалить по-быструхе… Главное, чтобы небо было безоблачным! – с явным подтекстом закончил он.

Поправив под одеждой автомат, Астафьев зашагал через кладбище к выходу. Витек, сгибаясь под тяжестью мешка с награбленным, шел следом, утопая по колено в снегу.

Снегопад прекратился так же внезапно, как и начался. На крестах и оградах серебрились огромные снеговые шапки. В пустых кронах деревьев ожесточенно дрались, пронзительно кричали вороны.

Они уже дошли до металлических ворот, когда над их головами мерно зарокотал двигатель, и из-за верхушек лиственниц и лип медленно выплыло нечто продолговатое, темно-зеленое, в крупных пятнах коричневатого камуфляжа.

– Кеша, это тот самый Ми-28, о котором ты спрашивал, – прокомментировал Витек, провожая вертолет взглядом. – Машина-зверь. За минуту весь Февральск на хрен разнести сможет.

– Солидно смотрится, – согласился Астафьев. – Вот мы с тобой на днях и посмотрим, как эти машины-звери охраняются…

Глава 6

Поселковая ментура мало чем отличалась от сотен таких же заведений, разбросанных по всему Приморью. Неказистое двухэтажное здание из силикатного кирпича, зарешеченные окна, массивная металлическая дверь. Слева от двери отблескивала вывеска, сделанная из старого телевизионного кинескопа: «РОВД пгт. Февральска». Справа располагались два застекленных стенда: «Их разыскивает полиция» и «Лучшие сотрудники РОВД». По общему мнению, фотографии на обоих стендах мало чем отличались друг от друга: поменяй кто-нибудь снимки местами – никто бы этого не заметил.

На втором этаже располагались кабинеты следователей, оперов и экспертов. На первом, кроме дежурной части, обычно принимали население. Для визитеров были предусмотрены даже некоторые удобства: фанерные стулья с откидными сиденьями, какие еще встречаются в провинциальных кинотеатрах. Забавно было наблюдать, как недавние заключенные, вызванные «на профилактическое собеседование», инстинктивно вскакивали при виде даже самых мелких ментовских начальничков и с каким сухим треском выскакивали из-под них сиденья.

Вот уже второй час Миша Каратаев сидел в таком креслице, ожидая, когда его наконец вызовут в кабинет Прелясковского. Рядом расположились еще шестеро – все, кто имел в Февральске разрешение на огнестрельное оружие. Кроме Михаила, в окрестностях поселка обитал только один настоящий промысловик – старенький удэгеец, за которым числился допотопный карабин Токарева с расточенным стволом, переделанным под охотничий дробовик. Правда, в тайгу этот охотник уже почти не ходил, не позволяли здоровье и возраст. Остальные же посельчане располагали в основном старыми гладкоствольными двустволками, которыми вряд ли пользовались регулярно.

Как и положено в очередях, разговор вертелся вокруг двух тем: тигра-людоеда и ограбления с последующим поджогом магазина «Культтовары».

Настроение было откровенно упадническим. Никто не верил, что поселковые власти действительно будут заниматься тигром-убийцей. Что же касается «Культтоваров», то все почему-то были уверены, что это какие-то залетные уголовники, которых давно уже и след простыл.

– Наши менты только и могут, что деньги из людей вымогать да народные средства воровать! – шепотом возмущался старичок-боровичок, эдакий типаж активиста дворового масштаба. – А сами роскошные коттеджи себе строят да по разным Китаям катаются!

– Наверное, для того нас сюда и выдернули, чтобы проинструктировать, как с тиграми воевать! – поддержал его седоусый отставник. – А что мы, пенсионеры, тут можем? Надо в Хабару гонца отправлять, пусть сюда егерей присылают. Или даже внутренние войска.

– Не понимаю, а куда наши вертолетчики смотрят? – продолжал возмущаться боровичок. – У них же и транспорт, и горючее, и оружие. Могли бы того тигра с воздуха высмотреть!

– Да наши вояки с Нового года не просыхают!

– Защитнички хреновы…

– И не говори. И кому мы тут, в Февральске, нужны? Только и остается, что в Хабаровск жалобу писать.

Каратаев откашлялся в кулак:

– Никто нам тут не поможет. Ни наши власти, ни хабаровские. Надо как-то самим…

– Мы же люди маленькие! – горестно отмахнулся боровичок. – Сегодня тигр-людоед. Завтра – потоп. Послезавтра – какие-нибудь лесные пожары, как в позапрошлом году. Никому мы тут не нужны! Проще уж в гроб лечь и смерти ждать!

И тут подал голос старый охотник-удэгеец, доселе молчавший.

– Я вам так скажу, – задумчиво произнес он. – Если увидишь в тайге волка – бери ружье и стреляй. Если увидишь медведя-шатуна – бери ружье и стреляй. Но если увидишь тигра – бросай ружье и убегай куда глаза глядят! Самый хитрый и умный зверь из всех таежных существ. Застрелить его очень трудно. Такого только капканом можно поймать….

– А тех бандитов, которые магазин ограбили и подожгли, – напомнил седоусый отставник. – Тоже капканом? А власти тут зачем? И вообще – куда смотрит полиция!

– А к нам в кошельки и смотрит, – последовало анонимное уточнение из очереди.

Так, в рассуждениях о превратностях жизни и социальной несправедливости в таежном поселке, прошел целый час. Удивительно, но никого из очереди до сих пор так и не вызвали к начальству. Зато среди ментов определилось явное беспокойство. По коридорам забегали оперативники, затрезвонили телефоны, на втором этаже гулко захлопали двери кабинетов. Старлей, сидевший в застекленной будочке с надписью «Дежурная часть», принялся озабоченно кому-то названивать. Вскоре от здания райотдела отъехал «уазик», однако спустя минут двадцать неожиданно вернулся. Со слов правоохранителей, вьюга, начавшаяся с позавчерашнего вечера, замела дорогу до полной непроходимости.

Очередь начала роптать все громче и громче, однако на вызванных в райотдел никто не обращал внимания – словно их тут и не было.

Первым не выдержал Каратаев; он и без того переживал, что не смог отвезти Татьяну в Хабаровск.

– Нас тут капитан Прелясковский всех вызвал, – напомнил он дежурному. – Уже больше часа тут околачиваемся. Когда он тут появится или нам по домам разойтись?

– Уже никогда он тут не появится, – дежурный мент взглянул поверх головы визитера. – Сожрали нашего Прелясковского.

– Начальство? – почему-то решил охотник.

– Какое еще начальство! Тигр-людоед, тот самый, – дежурный неуютно поежился. – Час назад мороженый труп нашли неподалеку от кладбища. Да вот только вывезти оттуда не можем, дорогу замело…

* * *

Таня Дробязко оделась, взглянула на свое отражение в стеклянном шкафчике с лекарствами и робко присела к столу. Пожилая врачиха в очках в тонкой золотой оправе что-то быстро-быстро писала в медицинской карте и, не поднимая головы, молвила:

– А вам, между прочим, давно уже пора было к нам обратиться. Третий месяц беременности.

– Аж третий?

Врачиха заулыбалась.

– Ну, вы меня просто поражаете! Знаете, когда ко мне приходит перепуганная четырнадцатилетняя особа на шестом месяце и страшно удивляется, что беременна, – это еще можно понять. А вы ведь взрослая и неглупая барышня… Да еще медсестра в придачу!

– Просто так неожиданно… – попыталась было оправдаться девушка.

– Беременность всегда неожиданна.

– Нет, я, конечно, понимала, что беременна. Да только не было времени к вам подъехать.

Врачиха доброжелательно блеснула очками, скользнула взглядом по правой руке Татьяны и, не заметив обручального кольца, уточнила на всякий случай:

– Прерывать беременность не собираетесь?

– Мы с мужем… то есть с женихом, отцом ребенка, расписываемся через три недели. Уже и кольца купили.

– Дай бог, дай бог… Если все именно так, как вы мне тут говорите.

– Да что вы! – зарделась Дробязко.

Отложив авторучку, врачиха протянула Тане несколько заполненных бланков.

– Вот вам направление на экспресс-анализы. Жду вас через две недели. Вы, кажется, из Февральска, в гарнизоне работаете? Закажите сразу талончик, чтобы потом в очереди не стоять.

Спустя полтора часа Татьяна уже выходила из женской консультации. Анализы оказались в норме. Плод развивался нормально, никаких патологий не наблюдалось.

На радостях девушка зашла в самоварную, заказала горячий чай и пирожное. Счастливо улыбаясь, набрала номер жениха.

– Нет, Мишенька, пол ребенка только после двадцатой недели можно определить. Но, думаю, мальчик. Почему? Мне так кажется. Да и сама мальчика хочу, чтобы на тебя был похожим. Что? Когда в Февральске буду? – переспросила она. – Ну, даже не знаю. Тут же снегопад, все дороги замело. Наверное, сяду на дизель, а оттуда через лес пешком. Доберусь как-нибудь. Что, встретишь? Да не волнуйся, меня тут никто не тронет… А ты еще в райотделе или выпустили уже?

Негромкий гомон висел в кафе. Тоненько журчал чаек из самоварных краников. Таня, ковыряя ложечкой пирожное, щурилась счастливо и рассеянно. Больше всего ей хотелось моментально перенестись в Февральск, к Мише. Однако путь до поселка был неблизкий: минимум три с половиной часа. Конечно, можно было бы попытаться добраться домой рейсовым автобусом, однако дороги вроде бы замело окончательно, и все рейсы отменили. А вот дизель-поезд представлялся более надежным вариантом. Правда, девушке пришлось бы долго идти через лес, но жених наверняка встретил бы ее прямо на полустанке…

…Темно-зеленый поезд извивался по заснеженной тайге гигантской гусеницей. Сидя у замерзшего окна, девушка мечтательно улыбалась. Будущее представлялось ей в самых светлых красках: дом, семья, ребенок, любимый мужчина, за которым она будет чувствовать себя как за каменной стеной. Так, в мечтах о скором семейном счастье, она и сама не заметила, как добралась до своего полустанка.

Таня вышла на перрон, набрала по мобильнику Мишин номер. Тот не отвечал – видимо, уже вышел ее встречать. А в таежной глуши мобильники не принимают сигналы…

Заходящее солнце уже цеплялось за кроны самых высоких лиственниц. Мартовский вечер неожиданно резанул морозом. Ресницы слипались, дыхание смерзалось на вдохе, леденящий ветер забирался в рукава до локтей. Таня нетерпеливо топталась на одном месте, поминутно вытаскивая руку из кармана, чтобы протереть онемевший нос. Миши все еще не было. Вот девушка и решила не мерзнуть, а идти ему навстречу. Тем более что до Февральска было всего лишь три с половиной километра, да и протоптанная дорожка между сугробами позволяла надеяться, что она не застрянет в снегах.

Татьяна уверенно шла по узкой тропинке, протоптанной между деревьями. Белоснежные деревья стояли недвижно – даже ветер не стрясал снег на сугробы. Ни попутных, ни встречных людей не было. Впрочем, девушке нечего было бояться, ведь она ходила от железной дороги до поселка уже сотни раз. Да и Миша, судя по всему, двигался ей навстречу и был где-то совсем рядом. Под подошвами унтов то и дело потрескивали сучья, присыпанные снегом. Алмазная пыль сеялась с сосен и кедров.

Неожиданно за спиной сухо хрустнуло. Девушка инстинктивно остановилась, обернулась. И – вздрогнула. Метрах в десяти от нее стоял странный тип: небритый, в рваной шапке-ушанке, в стеганых ватных штанах и потертом армейском тулупе. Его вполне можно было бы принять за типичного поселкового бомжа, если бы не «калашников», который он сжимал в татуированных руках.

– Куда, баруха, спешишь? – обладатель автомата ощерил в недоброй улыбке металлические фиксы. – А то давай проведем… Мали-и-ина-а! – повысил он голос. – Тут баба ничего такая, одна.

– Кеша, да на хрена она тебе сдалась? – из-за заснеженных зарослей стланика вышел тщедушный мужчинка такого же бомжатского обличья. – Мало было тех, из магазина?

– Обожди, обожди… – Татуированный направил оружие в сторону одинокой путницы. – Сейчас кое-чего спросим.

От неожиданности Дробязко отступила назад.

– Вы… кто?

– В пальто! – радостно загоготал автоматчик и, заметив, что девушка опасливо отходит назад, неожиданно возвысил голос: – Куда, сучка! А ну-ка…

Размышлять не приходилось: бегство наверняка было бы для Тани лучшим выходом. Вряд ли этот татуированный урод с типично уголовными замашками осмелился бы открыть стрельбу в каком-то километре от поселка.

Развернувшись, девушка бросилась по узкой тропинке в сторону Февральска, намереваясь скрыться за деревьями. Но неожиданно поскользнулась на поваленном стволе, присыпанном снегом, и неуклюже распласталась в снегу. А татуированный, подбежав к ней, резко приставил автоматный ствол к голове и зашипел угрожающе:

– Рыпнешься – замочу, на хрен!

– Спасити-ите! – что есть силы крикнула Таня, но заснеженные деревья заглушили эхо. – Помогите-е-е!..

Это было последнее, что она сумела сделать. Страшной силы удар сапогом в затылок – и девушка безвольно ткнулась лицом в снег. В голове зашумели мерные приливы и отливы, из уголка рта потекла струйка крови, и она затихла окончательно.

Таня не могла видеть, как татуированный негодяй сделал знак напарнику, доселе скрывавшемуся за деревом, – мол, давай побыстрей! Как они подхватили ее под руки и потащили по сугробам за густые заросли кедровника. И как густо татуированная рука Кеши принялась нетерпеливо расстегивать ее шубу и стаскивать колготки вместе с бельем…

* * *

Миша Каратаев вышел из поселка с небольшим опозданием. Райотделовские менты, распустив по домам всех обладателей огнестрельного оружия безо всяких профилактических бесед, все-таки провели с ним небольшой инструктаж. Мол – теперь тигра-людоеда следует ликвидировать любой ценой, потому что обнаглевший от безнаказанности хищник покушается не только на каких-то безответных бомжей, но даже и на сотрудников внутренних дел. А уж кроме тебя, это во всем Февральске сделать больше никто не сумеет, так что действуй, а мы отблагодарим, ты нас знаешь. Охотнику-промысловику даже выдали составленное по всей форме разрешение – не такое, как давеча предлагал Прелясковский, а на бланке и с гербовой печатью.

Расстояние от поселка до полустанка Каратаев планировал пройти за час. Конечно, на заснеженном поле держать лыжню куда проще, но ведь таежные буреломы – не безлесная равнина!

Миша шел уверенным и скупым шагом таежника. Дорогу к полустанку он знал наизусть – ему приходилось прокладывать тут путь и в лютые морозы, и в весеннюю распутицу. Он с закрытыми глазами мог сказать, где под снегом скрывается ложбина с валежником, где лучше свернуть, чтобы сэкономить время и не идти через бурелом, а где – лихо скатиться с сопки.

Снег искрился, краски блистали под заходящим мартовским солнцем. Сквозь серебряный узор ветвей темнели иссиня-черные ели, золотились стволы красавиц-сосен. Оставляя позади синюю накатанную колею, извивавшуюся между деревьями, Миша уверенно работал палками, удерживая нужный ритм. Подбитые кумусом лыжи, натертые грамотно подобранной мазью, уверенно держали скольжение.

Когда до полустанка оставалось не более полукилометра, слух опытного таежника различил впереди себя сдавленный крик. Каратаев остановился, прислушался…

– …ите-е-е!.. – донеслось откуда-то из-за заснеженной стены деревьев.

Миша остановился – он узнал этот голос. Внутри словно все оборвалось. В голосе послышалось едва различимое позвякивание, будто невидимый снайпер отстреливал хрустальные звоночки. Мгновенной и пронзительной вспышкой он ощутил, что случилось что-то непоправимое. Поправив карабин, Каратаев тут же пожалел, что отправился в путь без лайки, и что есть сил бросился на звук.

Он не помнил, сколько времени бежал по заснеженному лесу, пока не наткнулся на взрыхленный снег с бесформенными пятнами подсохшей крови. Пунктирный кровавый след вел за высокий заснеженный кустарник. Отбросив лыжные палки, Миша бросился по следу…

Таню он увидел сразу. Она лежала навзничь, и ее нога была неловко подогнута в сугроб. Шуба была расстегнута, колготки с бельем окровавлены и порваны в клочья.

Миша присел на корточки и, словно боясь обжечься, взял ее руку, пощупал пульс…

Рука девушки была холодной, даже замерзшее запястье уже не гнулось.