Жить и умереть свободным

– Что-что? Что ты мне только что сказал? Я типа не понял…

– Деликатно предлагаю пойти тебе на хрен.

То ли офицер в тот вечер выпил лишнего, то ли еще не знал, кто такой Михаил Каратаев, но он тут же встал в позу.

– Да ты че, козел гражданский! Я тебя сейчас…

Даже не поднимаясь из-за стола, таежный охотник выверенным ударом локтем в солнечное сплетение угреватого наглеца заставил его замолчать. Тот булькнул горлом, распялил рот, сложился пополам и затих.

– На хрен пошел, – не повышая голоса, повторил охотник-промысловик. – А то хуже будет.

А к месту конфликта уже подходил командир воинской части. Аккуратно взяв старшего лейтенанта под локоть, он деликатно отвел его от Тани и Миши в дальний угол.

– Иди лучше за стол, а то можешь и по-серьезному нарваться, – миролюбиво предложил он. – Ты ведь у нас недавно, не знаешь, кто такой Миша… Да и сказал он тебе по делу. Иди, иди, тебе тут ничего не светит.

Каратаев поднялся, протянул руку девушке, брезгливо осмотрел осоловевших мужчин за столом.

– Таня, накурено тут, грязно, неуютно… Пошли на улицу? Кстати, у меня для тебя подарок.

– Да я и сама хотела отсюда идти, тебя не могла дождаться, – улыбнулась Дробязко чуть-чуть виновато. – У меня, кстати, для тебя тоже кое-что есть.

– Ну, ведь Восьмое марта – женский день, а не мужской! – улыбнулся Каратаев.

– Бывают подарки, которые случаются сами собой, без привязки к дате! – справедливо напомнила медсестра.

Народ за столом напивался до помороков. Разухабисто гремела музыка, из-за столиков то и дело доносились нетрезвые мужские восклицания и глупый женский смех. Сизый табачный дым низко пластался над столами. Инцидент со старлеем был мгновенно забыт – тем более офицер уже тискал в пыльном углу какую-то прыщавую девку из солдатской столовой. Быстро одевшись, молодые покинули празднество. Никто и не заметил, как они ушли.

Несмотря на начало марта, Февральск лежал в глубоких снегах. Плотный, тугой ветер наметал поземку по протоптанным между сугробами дорожкам. Тишина царила удивительная – даже собаки не лаяли. Поселок спал.

– И как ты с этими алкашами работаешь – ума не приложу! – Каратаев обернулся в сторону столовой, окна которой мутно светились сквозь заснеженные деревья.

– А куда еще в нашем Февральске податься? – печально вздохнула Таня. – Особенно с моим медицинским дипломом. В поселковую поликлинику без блата не устроиться, да и вакансий там теперь нет. В аптеку – специальное образование надо. «Скорой помощи» у нас не предусмотрено. Диспансеров тоже. Вот и остаются эти вояки… Жить ведь на что-нибудь надо!

– Когда мы распишемся, будешь дома сидеть, к поступлению в мединститут готовиться, – серьезно пообещал Каратаев. – Ты ведь на фармакологический хочешь поступать?

– Я и сама об этом думала. Да только для учебы деньги нужны. И немалые. А где их взять? В гарнизоне мне их никогда не заработать. Направление от военной части на учебу мне тоже не дадут.

– О деньгах уж я как-нибудь позабочусь. А в гарнизон я тебя больше ни за что не отпущу! Сколько там у нас до росписи осталось?

– Три недели. И зачем только ты решил в Хабаре расписываться? Могли бы и тут, в Февральске…

– Чтобы вот такую публику на свадьбе терпеть?

– И то правда.

Под подошвами путников сухо хрустел наст, качались мерзлые ветки, и огромные тени, отброшенные светом лимонной луны, мгновенно растворялись среди бесконечных голубоватых сугробов.

– Миша, а нам сегодня тако-ое рассказали! – Дробязко доверчиво прижалась к Каратаеву. – Вроде бы неподалеку от Февральска объявился тигр-людоед. Даже какого-то бича из нашего поселка уже убил и съел. А еще говорили, что неподалеку от нашего поселка какой-то бунт на зоне произошел. В ста двадцати километрах от поселка. Это, кажется, та самая зона, куда тебя когда-то менты упрятали…

– Зон у нас на Дальнем Востоке – видимо-невидимо, – мягко напомнил охотник. – Но в ста двадцати километрах от Февральска есть только одна. Та самая. Значит, бунт… А когда, говоришь, он случился?..

* * *

Штыковой блеск прожекторов прорезал колючий орнамент проволоки. На огромном зоновском плацу чернели бесконечные коробки арестантов. Злобные овчарки рвали поводки, и горячая слюна брызжела с желтых клыков. Мощные электрические конусы выхватывали из утренней полутьмы цепь солдат внутренних войск и темно-зеленый БТР с эмблемой Внутренних войск. Пулеметный ствол его был красноречиво направлен на зэков…

…Бунтующая зона была усмирена со всей беспощадностью, на какую только способен сводный отряд Хабаровского ОМОНа и спецназа УФСИНа. Было все: стрельба на поражение, многочисленные трупы, невероятные бесчинства с обеих сторон, множество убитых, раздавленных и сожженных заживо. Мятеж был окончательно подавлен за четыре с половиной часа. Самых непримиримых арестантов, отстреливавшихся из трофейных «калашниковых», загнали в жилой блок и сожгли через окна из ранцевых огнеметов. Остальных, хорошенько отпрессовав, погрузили в многочисленные автозаки, перевезли на соседнюю зону, которую теперь предполагалось значительно «уплотнить».

И тут случился прокол. Когда пересчитали оставшихся в живых и приплюсовали к ним раненых и убитых, выяснилось, что не хватает двух арестантов: Иннокентия Астафьева и Виктора Малинина. Арестантов, живых, искалеченных и мертвых, пересчитали еще раз пятнадцать, и всякий раз цифры упорно не сходились. Двое зэков словно бы испарились, перейдя в иное измерение. По документам, оба они накануне бунта сидели в камере ШИЗО. Последний раз их видели во внутреннем дворике штрафного изолятора, как раз в тот момент, когда бульдозер сносил ограждения перед контрольно-следовой полосой. Однако контролеры ШИЗО клятвенно заявили, что никто из их подопечных за пределы дворика не выходил и что во время бунта они держали вверенный им объект под контролем.

И тут кто-то из «козлов» вспомнил, что вроде бы заметил, как Чалый рванул с зоны, а следом за ним подорвался и Малина. Но что случилось с беглецами потом, никто прояснить не мог. Да и никто не мог дать гарантий, что побег действительно произошел. Куда бежать с зоны? На сотни километров вокруг – тайга, сугробы и дикие звери…

На всякий случай сделали очередную перекличку оставшихся в живых арестантов. Но – тщетно: заключенных Астафьева и Малинина среди них не оказалось. Вот и оставался единственный выход: выстроить недавних бунтовщиков на заснеженном плацу, зловеще пообещав: мол, будете тут стоять и околевать, пока не отыщем тех негодяев. Или пока кто-то из вас что-нибудь не вспомнит и не сообщит нам.

Иней серебрил колючую проволоку. Ветер пронзительно завывал в трубах зоновской котельной. Зэковские прохоря печально поскрипывали на мерзлом плацу. Черный ворон сидел на высоченном заборе, словно знак беды.

Ближе к ночи один из арестантов попросился к ментам на переговоры – мол, имею сообщить нечто важное. Подполковник Киселев, еще не разжалованный и не отданный под суд, сразу же понял, что имеется в виду. Авторитетным уркаганам совершенно не хотелось гнобить свое здоровье на морозе из-за «шерстяного» Чалого и «козла» Малины. Видимо, оставшиеся в живых блатные выслали к нему гонца с неким компромиссным решением…

Усадив арестанта в теплом вагончике, подполковник собственноручно заварил ему чифиря и, подумав, даже налил стакан неразведенного спирта. После чего изготовился слушать.

– Короче, мент, есть такое предложение от очень авторитетных людей, – произнес гонец, осторожно дуя на обжигающий чифир. – Те дешевки позорные, конечно же, сбежали во время бунта. Мы это точно знаем.

– Откуда? – мгновенно воткнулся вопрос.

– От верблюда… – ощерил прочифиренные зубы уркаган. – Давай так: ты не задаешь мне лишних вопросов, а слушаешь и решаешь, надо оно тебе или нет.

– Вы, урки, просто цену себе набиваете, – недобро предположил Киселев. – На голый понт берете. Если твои авторитетные люди действительно знали, что те уроды сбежали, почему не сказали сразу? Или на плацу мерзнуть понравилось?

– Ну, у нас не прокуратура, у нас все по-честному, – последовало возражение. – Не только мы, но и многие люди заметили, когда они с зоны рванули. Сперва Чалый, а потом и тот чмошник запомоенный, из «козлятника»… Малина, кажется. Когда бульдозер на вышки пошел и пролом сделал. Люди даже видели, как по ним с вышек стреляли. Не веришь – опроси тех, кто тогда дежурил, тебе точно скажут. Но уйти далеко те гондоны не смогут по-любому. Тайга вокруг, сам понимаешь. Ближайший поселок отсюда – Февральск. Больше им идти некуда, не в тайге же сидеть до лета! Так что их надо по-любому только там искать. Или в Февральске, или в окрестностях. А потому давай так: мы засылаем «коней» в поселок, одному очень уважаемому человеку, который Февральск и держит в руках. Он находит и сдает Чалого с Малиной. Или живых… или мертвых. Тебе, как я понял, это уже без разницы, только бы их тушки начальству предъявить. Идет?

– А авторитеты твои… что за это хотят? – недоверчиво прищурился Киселев.

– Совсем немного, гражданин начальник! Куда меньше, чем сбежавшие уроды в натуре стоят.

– Да не темни ты, а говори конкретно! Мол, товарищ подполковник, мы за тех беглецов хотим того, того и того…

Посланец братвы ответил не сразу. Отхлебнул неразведенного спирта, издевательски неторопливо прополоскал им рот, проглотил, затем хлебнул горячего чифиря… Без разрешения взял дорогую сигарету из подполковничьей пачки, закурил и, наслаждаясь своей решающей ролью в судьбе Киселева, наконец промолвил:

– По бунту ведь скоро типа как суд будет, правда? Так вот, на этом суде не должны называться одни очень авторитетные люди. А эти авторитетные люди, в свою очередь, будут тебя отмазывать. Понял, куда я веду?

Поразмыслив, подполковник Федеральной Службы исполнения наказаний пришел к выводу, что теперь ему лучше всего согласиться. Ведь это было то самое предложение, от которого невозможно отказаться.

Суд по резонансному бунту, конечно же, был неизбежен. И отвечать за все пришлось бы ему, начальнику ИТУ. Побег двух арестантов стал бы для обвиняемого Киселева отягчающим обстоятельством. А их поимка – обстоятельством смягчающим. А уж если авторитетные люди клятвенно обещали не только отыскать беглецов и сдать, но и попытаться выгородить самого «хозяина» на процессе – грех было таким предложением не воспользоваться!

* * *

Примерно в то самое время, когда Таня Дробязко и Миша Каратаев сидели за праздничным столом, а опальный подполковник Киселев прикидывал все плюсы и минусы предложений братвы, Чалый с Малиной со вкусом отдыхали в бесхозном вагончике.

Такого импровизированного жилья было на окраине поселка немало. Несмотря на непрезентабельный вид и относительно небольшие размеры, вагончики эти пользовались в Февральске популярностью не меньшей, чем обычные жилые дома. Там было тепло и уютно даже самой лютой зимой. Все поселковые вагончики были щедро утеплены стекловатой и пенопластом. Небольшие окна отсвечивали двойными рамами, нередко из толстого оргстекла; ворованным оргстеклом приторговывали военные из вертолетной части. А главное, за такое жилье не надо было платить: ведь вагончики не относились к жилому фонду, числясь «транспортом, временно приспособленным под жилье». За электричество, как правило, тоже не платили: его воровали специальными «закидухами» – импровизированными тройниками на длинных проводах, напоминающими пиратские абордажные крюки, которые забрасывались на электрические провода.

Именно один из таких вагончиков и приглянулся беглецам с зоны. Судя по всему, жильцы покинули его совсем недавно – внутри еще осталась кое-какая мебель. Интерьер еще не был загажен бомжами, на кухне даже отыскалась кое-какая посуда. А самое главное – входная дверь надежно закрывалась изнутри. Осмотревшись, Чалый с Малиной решили остановиться тут на несколько дней; ведь это жилье стояло на отшибе, среди нескольких десятков точно таких же брошенных вагончиков. Да и никаких прохожих в этом полузаброшенном, засыпанном снегом районе не наблюдалось.

Везение не оставило недавних арестантов и на этот раз. Среди брошенных пожитков, весьма полезных для временной жизни, отыскался даже старенький масляный обогреватель. Электричество также еще наличествовало. Тщательно забив окна тряпьем, чтобы свет не проникал наружу, беглецы расположились на продавленном диване и принялись ужинать ворованной тушенкой, запивая ее ворованной же водкой.

Проголодавшийся Чалый ел жадно, дергая небритым кадыком. Он то и дело прикладывался к водочной бутылке, вливая в себя по полстакана, а затем снова вгрызался в еду как собака – желваки комьями прыгали за ушами.

– А я тебе говорил – не бзди! – самодовольно хмыкнул он спутнику. – Со мной не пропадешь. Десять минут работы – и гуляй, рванина! Давай, давай, тушенку бери и чернушку, пока я добрый… На, и водяры хлобысни!..

– За один день – целых три жмура, – с драматичным надрывом вздохнул Витек. – Водила тот на трассе, две этих торгашки… Зачем?

– Чмошник ты, Малина, – от обилия выпитого и съеденного, а также от тепла и ощущения временной безопасности Чалый заметно разнежился. – Чмошником родился, чмошником и подохнешь. Ты чего, в натуре, не въезжаешь? Если менты нами конкретно займутся – брать живыми нас никто не будет. Завалят как кабанов и напишут потом, что «застрелены при попытке вооруженного сопротивления». Так что теперь уже и без разницы – три жмура или тридцать три. А бабы те, в «Культтоварах», потом смогли бы нас с тобой опознать. К тому же это они первые на меня напали, так что я тут не при делах. Ну, типа как самооборона.

– Не трахал бы ту молодую – все бы обошлось! – с чувством напомнил Малинин. – Зачем вообще с ней связался? «Петухов» на зоне было мало?

– Как это зачем? Для удовольствия! – воскликнул Астафьев. – Кстати, а ты почему не захотел? Я бы ту Ленку попридержал, если что… Да и держать ее уже не надо было: отрубилась после удара.

– Я люблю, когда по согласию, – застенчиво произнес Малина.

– Романтик, бля. Такие, как ты, только и умеют, что в сортирах дрочить. Ты там стихов случайно не сочиняешь? Нет? Тогда наливай! А насчет «петухов»… Знаешь что, Малина: останься ты на зоне, хоть в пацанском отряде, хоть в козлячьем – тебя бы там рано или поздно отпетушили. А знаешь почему?

Витек отложил надкусанный бутерброд с тушенкой и быстро-быстро заморгал.

– Почему, Кеша?

– Потому что правильных понятий не уважаешь. Которые люди, куда умней и авторитетней тебя, для жизни определили. Так что не будешь меня слушаться – все, готовь вазелин! – коротко хохотнул Чалый и, наслаждаясь собственной властью над беззащитным чмошником, высек сурово: – Сейчас я для тебя – царь, бог и хозяин твоей жизни. Все понял?

Беседа на какое-то время стихла. Чалый, жадно урча и чавкая, жрал уже третью банку тушенки, а Малина, как человек относительно интеллигентный, намазывал ее на хлеб и старался есть по возможности беззвучно.

Наконец насытившись, Астафьев откинулся на спинку дивана и довольно смежил веки, явно готовясь отвалиться и заснуть.

– Чалый… – осторожным шепотом произнес Малинин.

– Чего? – вяло отреагировал тот.

– Слушай… Базар к тебе есть.

– Ну, базарь…

– Я вот что думаю. Не век же нам тут кочумарить, в этом вагончике.

– А я тебя пока не выгоняю, – равнодушно отрыгнулся Астафьев. – И сам отсюда уходить не собираюсь. Тебе что – плохо? Тепло, сухо, бухло и хавчик. Ментов нету, на промку никто не гоняет и мозги никто не компостирует нравоучениями «на свободу с чистой совестью». Или опять на зону захотелось, в свой «козлячий» отряд? Так возвращайся, держать не стану. Еще и чернушки на дорогу дам.

Малинин нервно заморгал.

– Так мы что – всю жизнь в этом вагончике будем? А что завтра?

– Завтра еще не наступило, – отмахнулся уркаган.

– Но ведь готовиться к нему по-любому надо!

– Чмошник ты, Малина, – безо всякого выражения повторил Астафьев. – Чмошник и есть, потому что не понимаешь, что жить надо сегодняшним днем.

– Ну нельзя же так! – заныл Витек. – Мы ведь люди, а не какие-то там животные. А человек от животного тем и отличается, что всегда думает о том, что его ждет в ближайшем будущем, и потому…

– Да заткнись ты, телигент хренов! – раздраженно возвысил голос рецидивист. – Все я и без тебя знаю. Ты че, за лоха меня держишь, да? Философ? Лекции вздумал читать? Думаешь, один ты тут такой умный?

– Я же по-хорошему… – почти обиделся Малинин. – Не только за себя, но и за тебя волнуюсь. Забочусь, типа того…

– Слышь, у тебя мама есть?

– Есть.

– Вот о ней и заботься.

– Ну, мы ведь теперь типа как кореша, подельники… – не сдавался Витек.

– Это ты мне кореш? Да я тебе сейчас, подельник, очко на немецкий крест порву! – окончательно вызверился Чалый.

Он резко поднялся, выхватил из сапога заточку, с показательной агрессией замахнулся на Витька… Костяшки на руке Астафьева белели и надувались, раздувались скважины ноздрей, и в глазах явственно читалась жажда мгновенного убийства.

Малина панически прикрыл голову руками, ожидая самого страшного. Однако самого страшного не произошло. Насладившись эффектом, недавний «шерстяной» небрежно сунул заточку в сапог, поискал глазами на полу, обнаружил недопитую бутылку водки и припал к горлышку. Небритый кадык ритмично заходил над засаленным воротником телогрейки, по подбородку и шее потекли мутные потеки.

– Зассал? – по-привычке занюхивая рукавом, произнес внезапно подобревший Чалый и щедрым жестом протянул бутыль собеседнику. – Бухни и ты, чмошник! Глотай, пока я добрый.

Витек недоверчиво взял бутыль.

– Спасибо…

– А знаешь, за что надо выпить?

– Ну, за нас, наверное… За твой фарт!

– Правильно. А еще за что?

Малинин взглянул на собеседника с явным недоумением.

– Не знаю… А за что?

– Ну ты и тупой! За чистое и безоблачное небо пей! – выразительно произнес уркаган и посмотрел на Малину искоса. – Тебе ведь нравится чистое небо над головой… Правда?

И хотя Малинин так и не понял, к чему было высказано это пожелание, он исполнил его безропотно, не задавая лишних вопросов. Ведь теперь будущее его всецело зависело от этого страшного и непредсказуемого человека, настроение которого менялось ежеминутно безо всякой на то причины. И уж если бы Витек вольно или невольно разозлил Кешу Астафьева, последствия были бы весьма предсказуемыми.

Допив водку, Витек резко закашлялся. Спиртное, ударив в нос картечиной, вышибло из глаз слезу.

– Я тут кое-что придумал, – подчеркнуто безразличным тоном произнес Чалый, поглядывая в потолок.

– В каком смысле?

– В смысле как небо нам с тобой поможет.