Помоги проекту - поделись книгой:
— Я знаю, — сказал он. В его голосе было что-то, от чего она почувствовала себя беззащитной. Что это? Усталость? Сожаление?
— Ты не возвращался, — прошептала она.
Он молчал. Потом хрипло произнес:
— Прости…
— Он был твоим лучшим другом, ты не приехал, даже когда он умер. — Она повернулась, чтобы разглядеть его лицо. Он отвернулся… — Ты не приехал, когда он болел.
Он больше не извинялся.
— Что ты делаешь здесь теперь? — потребовала она ответа, жалея, что он появился, что она была так этому рада, что ей нравилось ощущение своей руки в его.
— Я просто приехал навестить тебя, — мягко сказал он, — думал, мы сможем провести какое-то время вместе…
— Не уверена, — ответила она напряженным голосом. Он заметил, что это не было ее обычное «нет».
— Ты никогда не была в Роллер-парке, ведь так? — «Роллер-парк, — подумал он, — она решит, что я свихнулся». Но он должен был это сделать. Он еще хотел запустить с ней воздушных змеев, покататься на велосипеде и съездить на озеро Сильван — чтобы, расположившись на пляжных лежаках, увидеть звезды. Раз уж он приехал к ней.
Она смотрела на него с удивлением, как на сумасшедшего. Это было недалеко от истины.
— Ты сошел с ума? — спросила она. Он заметил, что ее глаза изменились. Раньше они всегда улыбались. Теперь были рассерженными и немного грустными. Куда делись прежние искорки?
— Послушай, — сказала она неожиданно резким голосом, — я не знаю, что ты пытаешься сделать, но не стоит. Ты был нужен мне. И Марку. Но это было давно. Теперь поздно. — Она резко поднялась и окинула его взглядом, от которого тут же превратилась из Тори в Викторию Брэдбери. — Возвращайся туда, откуда приехал. Больше не беспокой меня!
Он тоже встал, посмотрел на ее горящие глаза и мягкие губы.
Когда-то он целовал эти губы и запомнил их сладкий вкус навсегда.
Он как будто очнулся. Она давала ему возможность уйти.
«Воспользуйся этой возможностью и беги…» — подумал он.
В Торонто было много дел. Он не мог себе сейчас позволить на неделю выбиться из графика. У него была красивая, замечательная девушка, которая согласилась бы выйти за него, если только он предложит ей. Он удивился, почему до сих пор этого не сделал.
— Я приду завтра, — мягко сказал он, — около десяти.
Спустившись с крыльца, он услышал, как она пробормотала: «Не стоит беспокоиться…»
«Нужно прийти к девяти, чтобы застать ее», — подумал он.
Номер в гостинице был шикарный. Но Адам Рид, сын механика, воспринимал роскошь довольно спокойно.
Он посмотрел на часы. Около одиннадцати в Калгари, около часа ночи по восточному времени. Слишком поздно, чтобы звонить Кэтлин. Почему-то его это обрадовало. Он не рассказывал ей о поездке в деталях, просто сказал, что едет по делам. Это и есть дело. Или было им. Настоящим делом.
До тех пор, пока он не увидел Тори.
«Что может подумать Кэтлин, услышав мой голос? А что она, собственно, должна в нем услышать?» — спросил он себя.
Тоску по прошлому. Вещи, которые казались очевидными, вдруг перестали быть таковыми.
Адам думал, что он и Кэтлин, тоже адвокат, составляли прекрасную пару, он был почти готов сделать ей предложение.
До того самого момента, как Тори открыла дверь…
Все стало неопределенным. Кэтлин с черными, как вороново крыло, волосами и темно-синими, как сапфир, глазами превратилась в мираж.
Адам быстро подошел к маленькому холодильнику, исследовал его содержимое. Он достал колу, хотя знал, что из-за нее не заснет теперь до рассвета. И когда он только превратился в старика, который не пьет колу на ночь, потому что не сможет заснуть?
Он попытался посмотреть на себя глазами Тори. И понял, что она видела в нем мужчину-ребенка, который остался все таким же безрассудным. А в общем, вовсе не кока-кола не позволит ему заснуть ночью. Он ощутил необычную энергию во всем теле.
Он взял свой чемодан, положил его на стол и раскрыл. Аккуратная пачка документов — работа для мужчины, который не может пить ночью колу, потому что не уснет…
Знает ли она, что он стал адвокатом? Она не спрашивала. Спросит ли завтра? Захочет ли узнать — почему? Сможет ли он сказать правду?
Он долго думал, прежде чем выбрать профессию. Хотел стать врачом, как ее отец. Но в тот день, когда он препарировал лягушку на уроке биологии, он понял, что карьера, связанная с кровью и разрезанным телом, не для него. Он не смог бы даже смотреть на какие-нибудь склизкие миндалины. Значит, стоматология, очень высоко оплачиваемая профессия, тоже исключалась. Отец Марка был ветеринаром. Адам не испытывал ни малейшего интереса к блестящим рыбкам и лохматым пуделям, которых видел в офисе отца Марка, так что эта специальность тоже не годилась.
Мама Марка была психологом. Уважаемая профессия, но не так хорошо оплачивается, да и исследование секретов человеческой души, когда он и в своей-то не мог разобраться, оставляло его равнодушным.
Бухгалтерское дело — слишком скучно.
Оставалась юридическая практика. Хорошая, чистая работа. Хотя и здесь много было всякого неприятного. Но он любил свое дело. Ему нравилось решать проблемы. Обдумывать сразу много вариантов. За всем следить. Сохранять спокойствие и достоинство, когда другие теряют и то, и другое. Он обожал все это. Постоянный вызов и отсутствие однообразия.
И хотя собственная душа была для него загадкой, он знал, что профессия юриста — это то, что Тори могла бы оценить.
Она выбрала Марка, потому что они были из одного мира. Адам знал, что образование было визой в ее мир. Он поклялся себе, что, когда в следующий раз попросит женщину соединить свою жизнь с его жизнью, она ответит «да».
Проблема в том, что этой женщиной была Кэтлин. В два раза красивее Тори. В десять раз утонченнее.
Тори уже упустила свой шанс. Отвергла Адама и выбрала Марка. Теперь Марка нет. Именно он послал его сюда.
Адам захлопнул чемодан и достал письмо из кармана. Он закрыл глаза. Он не должен читать его еще раз.
Последняя просьба Марка — заставить Тори снова смеяться.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Адам проснулся утром и не сразу понял, где он. Калгари. Тори. Марк. Миссия.
Он зевнул, сел, потянулся. Увидел банку колы, из которой глотнул только раз, и удивился, откуда у него ощущение похмелья. Рядом лежало письмо. Он взял его.
«Не читай его», — приказал он себе и прочитал.
«Дорогой Адам,
Я попросил своего адвоката подождать год, прежде чем посылать тебе это письмо. Тори понадобится время. Мы поженились, еще не окончив университет. Она должна знать, что сможет сама прокормить себя.
Но ей нужно смеяться. Я знаю, как сильно ты ее любил.
Я знаю также, что тебя она любила больше, чем меня. Даже когда выбрала меня. И я начал верить в чудеса. Это чувство не отпускало меня.
Она была моим ангелом. А теперь, если дела пойдут так, как я предполагаю, я стану ее ангелом.
Моя последняя просьба, Адам, — возвращайся домой. Возвращайся к ней. Заставь ее смеяться снова. Научи ее снова радоваться. Покатайся с ней на роликах, велосипеде, запусти воздушных змеев, съезди к озеру, чтобы увидеть созвездия Большой Медведицы и Ориона.
Она всегда немного пугалась того, что ты предпочитал брать от жизни все. Но теперь она знает о жизни немного больше и не откажется получить то, что ей предложит жизнь.
Ты был моим лучшим другом, не считая ее. Я знаю, почему ты был далеко. Она была, а может быть, и сейчас, без ума от тебя, но я не любил ее так. Сделай все, что сможешь, не причини ей боль. Я буду хранить вас.
«Не лучший способ начинать день…» — подумал Адам, откладывая письмо. Но он не мог думать ни о чем другом.
Он покачал головой. Марк считал, что причина другая. Невероятно, что Тори могла любить его, Адама, больше.
Когда он получил письмо, ехать к Тори было некогда. Много дел в суде. Сестра Кэтлин выходила замуж, он должен был организовать свадьбу. В гараже у друга стоял разобранный «харлей» 64-го года… В конце концов, не мог же он пересечь всю страну, чтобы покататься на роликах!
А потом понял, что не может не поехать. Последняя просьба Марка.
Он просыпался ночью. Читал это письмо столько раз, что истерлась бумага. Что-то не отпускало его, не давало успокоиться. Тори, которая не смеется? Невозможно! Она всегда смеялась, всегда радовалась.
Наконец он сдался. Он управится быстро. Просьба Марка состояла всего из четырех частей, так что четырех дней будет вполне достаточно. Максимум неделя.
Лишь одна фраза не давала ему покоя.
— Хорошо хоть один из нас знает, — тихо произнес Адам.
Он принял душ и оделся. Что обычно надевают, чтобы прокатиться на роликах? Он выбрал джинсы и белую хлопчатобумажную рубашку. В Калгари все носили джинсы, даже адвокаты.
В пятнадцать минут девятого он вышел из отеля. Девочка с усталыми грустными глазами, в поношенной одежде стояла на углу с корзинкой цветов. Поддавшись импульсу, он купил их все и был вознагражден смущенной и милой улыбкой.
Он сделал это не для того, чтобы привлечь Тори, оправдывал он себя, ловя такси. Просто ему нужно было попасть к ней в дом, а ее единственной слабостью были цветы.
Сначала он решил, что она перехитрила его и сбежала. Как маленькие поросята, которые ушли за час до назначенной встречи с серым волком.
Он постучал в дверь, а когда она не вышла, заглянул через окно в ее гостиную. Откуда-то он знал и до этого, как она выглядит — кружева и мебель под старину, полки с книгами, яркие, жизнерадостные рисунки, коврики, деревянные стенные панели, цветы, живые и сухие, в вазах и горшках.
Уютно и мило. Комната, где можно сидеть перед камином с трубкой, верным старым псом в ногах и газетой. Комната, в которой царили уют и покой.
Его собственная квартира была обставлена как у байкера. Черная кожа и хром. Не слишком уютно. Да и как-то он к этому не стремился.
Он услышал вдалеке звуки музыки и пошел на них, как собака, идущая по следу. Спустился с крыльца и обогнул дом. Там оказался высокий забор, калитки было не видно, но музыка стала громче.
Вивальди. Однажды в те годы он уже слышал эту мелодию, но не знал, чья она.
Он оглянулся, чтобы удостовериться, что никто из соседей не смотрит. На улице никого не было. На стене дома напротив не было окон. Он перебросил через забор цветы, подтянулся на руках и спрыгнул в сад. Странное щекочущее чувство. Музыка заглушила звук прыжка, а какое-то деревце загородило Адама. Оно было похоже на магнолию, хотя он не слышал, чтобы они росли в Калгари.
Он закинул в кусты несколько сломанных им веток, подобрал букет и с интересом осмотрелся.
Кажется, его цветы здесь лишние. Ее двор был похож на английский загородный сад — цветы и кусты были повсюду, между ними — дорожки. Было слышно журчание фонтана. Справа он увидел стол. А вокруг — дощатые помосты, на которых стояли деревья в кадках, цветы в бочонках и скамейки.
На передней части террасы, соединенной с домом ажурной французской садовой калиткой, он увидел стол под цветным зонтом, окруженный корзинами, полными цветов. Она нагнулась над чем-то, сосредоточенно закусив свой розовый язычок. Солнце играло на ее волосах.
Адам посмотрел, куда кинуть цветы, которые он принес. Его букет казался жалкой пародией на то великолепие, которое было у нее в саду.
Она подняла голову, увидела его и вздрогнула. Потом посмотрела на часы, подтверждая его подозрение, что она давно бы ушла, если бы он появился в назначенное время. Судя по выражению ее лица, она собиралась уйти, просто увлеклась и задержалась.
Он поднялся к ней по лестнице, протягивая свой поникший букет.
Она не взяла его, скрестила руки на груди и молча смотрела на него огромными карими глазами.
Он заметил, что она работала над икебаной — сухие цветы, причудливо изогнутые стебли и ветки. Под мышкой она зажала баллончик с клеем. Композиция была потрясающая.
— Это очень здорово, — сказал он невпопад.
Она пожала плечами:
— Это мое занятие, моя работа.
Даже эта короткая реплика прозвучала сухо.
— Как ты сюда попал? — спросила она.
— Перепрыгнул через забор.
В ее глазах сверкнули веселые огоньки, но тут же погасли.
— Тогда ты можешь уйти так же.
Он проигнорировал эти слова.
— Это Марк построил террасу?
Она оглянулась, ее взгляд смягчился.
— Да…
И хотя его никто не приглашал, он сел, положив свой скромный букет на стол.
— Он здорово поработал.
— Ты знаешь, как он любил что-нибудь мастерить.
— Да, я знаю… — В памяти возник шалаш на дереве, который они вместе строили, когда им было лет тринадцать. Марк всегда что-то придумывал. Результатом стал этот древесный дом — объект зависти всех местных мальчишек и девчонок. Окна со ставнями, веревочная лестница, терраса перед входной дверью. — А дом на дереве все…
— Все там же — во дворе мамы и папы. Его обожают их внуки. Дом на дереве. Эту террасу. Все, что он когда-либо построил. Так и не стал архитектором. Заболел, не закончив образование.
— Мне очень жаль…
Ему было действительно очень жаль. Но слово «внуки» привлекло его внимание. Он осмотрелся — нет ли игрушек, других признаков, свидетельствующих о том, что среди обитателей дома есть дети. Нет, он, наверное, узнал бы об этом.
— Дети, любящие этот домик, не твои, не так ли?
Она покачала головой, отвернулась:
Поделиться книгой: