Стихотворения

Петр Павлович Ершов

Стихотворения

СИБИРСКИЙ КАЗАК

Старинная быль[1]

Часть I

Рано утром, весной На редут крепостной Раз поднялся пушкарь поседелый. Брякнул сабли кольцом, Дернул сивым усом И раздул он фитиль догорелый. Он у пушки стоит, Он на крепость глядит Сквозь прозрачные волны тумана… Вот мелькнул белый плат У высоких палат Удальца-молодца атамана. И с веселым лицом, Осеняся крестом, Он над медною пушкой склонился. Пламень брызнул струей, Дым разлился волной — И по крепости гул прокатился. Вот к обедне звонят… Казаки мигом в ряд — И пошли в божью церковь молиться, Да поклоном земным Поклониться святым, Да к честному кресту приложиться. Но казак молодой Не спешит за толпой, Помолиться святым не радеет; Он стоит, молчалив, И ни мертв и ни жив — Кровь в груди то кипит, то хладеет. Вот, одетый в стихарь[2], Заклепал[3] пономарь[4] На высокой звоннице к достойной[5]. И казак задрожал — Жгучей искрой запал Червь укора в душе неспокойной. Он в храм божий спешит, Но боится вступить И стоит одинок у порогу; Он глядит на народ И креста не кладет, И не молится русскому богу. Освещен божий храм! И святой фимиам[6] Будто ризой народ одевает, А казаки поют Да поклоны кладут, — Атаман с есаульством читает. Служба кончилась. Вот — Атаман наперед И за ним молодцы есаулы[7] — Приложась к образам, Казаки по домам Разошлись, говоря про аулы. А казак молодой С непокойной душой В церковь божию робко вступает; К алтарю он идет, Тихо старца зовет И с слезами к ногам упадает. «Мой отец, поспеши! Тяжкий грех разреши! Погибаю я, грешный душою». — «Сколь бы грех ни велик, — Говорит духовник, — Не утаи ничего предо мною». И казак отвечал: «Атаман приказал Нам идти на кыргызов войною… Мой отец, я женат! И хоть нету ребят, Да все жалко расстаться с женою. Я на бога роптал, Я своих проклинал, Я не шел с казаками молиться; И, пришедши потом, Не крестился крестом, Не хотел к образам приложиться. Мой отец, поспеши! Тяжкий грех разреши! Погибаю я, грешный душою». — «Грех твой, чадо, велик! — Говорит духовник. — Омрачился ты тяжкой виною. Но и бездну грехов Бог очистить готов, Прибеги лишь к нему с покаяньем. Он — без меры любовь. Уповай лишь, и вновь Он оденет святым одеяньем. Как Христов иерей[8] Я, по власти своей, От грехов всех тебя разрешаю, — И под знамем креста Супротивных Христа Поражай: я тебя посылаю. Мужем будь. Не жалей Крови грешной своей И за братии ты жертвуй собою. Знай, убитых вконец Ждет нетленный венец. Поезжай, сын мой, мир над тобою!» И казак молодой С облегченной душой Божий храм, помолясь, оставляет. Он приходит к жене, Говорит о войне И печальну жену утешает: «Не тоскуй, не крушись! Лучше богу молись, Чтоб от смерти меня он избавил И чтоб нас, казаков, Сохранил от оков И великой победой прославил. За степьми, говорят, Камней груды лежат И песок при реках золотистый; Бисеров — не бери, Жемчугов — не вари[9]. А у жен дорогие монисты». «Что мне в платьях цветных, Что в камнях дорогих, Когда нет тебя, мой ненаглядный? От разлучного дня Не утешат меня Ни сребро, ни жемчуг перекатный. Кто-то мне говорит: „Муж твой будет убит!“ Вот уж по три я слышу то ночи. Видно, мне сиротать, Век вдовой вековать, Не видать твои светлые очи. Не крутить черный ус, Не лобзать алых уст, Не прижать ко груди белоснежной. Твой сынок подрастет, Тятю кликать начнет, Что мне делать тогда, безнадежной?» И с сердечной тоской Тут казак молодой Молодую жену обнимает. «Не тоскуй, — говорит, — Я не буду убит: Ведь не всякий в войне погибает. И недель через пять Ворочуся опять Да с добычей к тебе боевою; Я тебя обниму, Крепко к сердцу прижму И у сердца тебя успокою. Коль паду на войне, Ты не плачь обо мне, Не суши свои ясные очи; Ожидай ты меня Не средь белого дня, Но во тьме ожидай меня ночи. У ворот я сойду, Тихо в хату войду И махну посинелой рукою; Ты не бойся меня, Но садись на коня, Мы поедем, друг милый, с тобою». Тут казак замолчал, Три свечи засвечал, И сбираться он начал на битву. Он осек три кремня, Изготовил коня И сточил боевой меч как бритву. На другой день зарей Грянул гул вестовой — Казаки лошадей выводили. Гул второй разнесло — Казаки на седло, А за третьим — на площадь спешили. Шумно строятся в ряд, Громко сабли гремят, Развилося казацкое знамя; Кони борзые бьют, Пыль копытами вьют, И в очах их свирепое пламя. Вот раздался сигнал, Пономарь заклепал, И церковны врата отворились. «Кивера [10]все долой!» — Закричал удалой Есаул. Кивера опустились. Тихо старцы пошли, Образа понесли И святую хоругвь[11] в ополченье; И за ними идет Весь церковный причет[12], Позади иерей в облаченье. «Призовем бога сил!» — Иерей возгласил, И всемирную славу[13] запели. Он по ряду ходил, Ополченье кропил Освященной водою в купели. «Род избранный, восстань! Ополчайся на брань, Покоряй супротивных под ногу! Укрепит бог богов Вас на ваших врагов; Я вручаю вас господу богу». И, окончив обряд, Возвратился назад, — И слезами глаза омрачились. Тихо старцы пошли, Образа унесли, И церковны врата затворились. Весь как пламя огня, Атаман — на коня И тяжелыми брякнул ножнами; Вдруг, блестящ, как стекло, Длинный меч наголо — И летит молодцом пред отрядом! Вот ряды обскакал: «С богом, дети!» — вскричал. Казаки на седле поднялися, Засверкали мечи — И орлом усачи, Как на пир, на войну понеслися.

Часть 2

Дни со светом идут, Ночи с мраком бегут, Утро вечер прохладный сменяет; В полдень солнце горит, В полночь месяц глядит; Часовой по редуту гуляет. И в полуденный зной Золотистой волной Озерненные зыблются нивы; И в раздолье степей Стадо диких коней Вьет по ветру косматые гривы. И в небесной выси, Будто рати Руси, Громоносные движутся тучи; И, подпора небес, Не шелохнется лес, Не играет в степи вихрь летучий. И молчанье кругом. Утомленным крылом Царь пернатых на землю слетает; И с стесненной душой Пешеход молодой, Ослабевши, шаги ускоряет. Вот громады сошлись. Молньи в тучах зажглись — И ударил перун[14] быстротечный. Опаленный кругом, С раздробленным челом, Рухнул кедр, великан вековечный. И, дохнувши огнем, Прошумели дождем И песчаную степь наводнили. Светлый солнечный луч Проглянул из-за туч — И две радуги свод расцветили. Океан рассыпной, Будто конь молодой, Сребровласую шею вздымает; Гриву в космы плетет, Чутким ухом прядет, Длинный хвост в три трубы завивает. В надвоздушный предел Царь-орел полетел Осушиться в потоке огнистом, И — предвестник весны — С голубой вышины Засверкал перерывчатым свистом. На кургане крутом Под истлевшим крестом Молодая казачка сидела, И, склоняся главой На тополь луговой, Она грустно на степи глядела. Из развитой косы В беспорядке власы На лилейную грудь упадали, И на бледных щеках, Как роса на цветах, Как жемчужины, слезы блистали. Тихо все. Лишь у ног Говорил ручеек И прозрачной волной к ней ласкался; И с журчаньем ручья Тихий голос ея, Будто ласточки щебет, сливался.

Песня казачки

Полетай, мой голубочек, Полетай, мой сизокрылый, Через степи, через горы, Через темные дубровы! Отыщи, мой голубочек, Отыщи, мой сизокрылый, Мою душу, мое сердце, Моего милОва друга! Опустись, мой голубочек, Опустись, мой сизокрылый, Легким перышком ко другу, На его правую руку! Проворкуй, мой голубочек, Проворкуй, мой сизокрылый, Моему милому другу О моей тоске-кручине! Ты лети, мой голубочек, От восхода до заката, Отдыхай, мой сизокрылый, Ты во время темной ночи! Если на небо порою Набежит налётна тучка, Ты сокройся, голубочек, Под кусток частой, под ветку! Если коршун — хищна птица — Над тобой распустит когти, Ты запрячься, сизокрылый, Под навес крутой, под кровлю! Ты скажи мне, голубочек, Что увидел мое сердце! Ты поведай, сизокрылый, Что здоров мой ненаглядный! Я за весточку любую Накормлю тебя пшеничкой, Я за радостну такую Напою сытой[15] медвяной. Я прижму к ретиву сердцу, Сладко, сладко поцелую, Обвяжу твою головку Дорогою алой лентой. Вдруг песок полетел, Ясный день потемнел И гроза поднялась от восхода… Гром — от громких речей! Молнья — с светлых мечей! То казаки летят из похода. Пламень грозный в очах, Клик победный в устах, За спиной понавешаны вьюки. На коне боевом Впереди молодцом Выезжает удача Безрукий. И широкой копной Вьет песок конь степной, Рвет узду, и храпит, и бодрится. Есаулы за ним Пред отрядом своим, Грозны их загорелые лица. «Гей! мои трубачи! Опустите мечи, Заиграйте в трубы боевые! С хлебом, с солью скорей Пусть встречают гостей И отворят врата крепостные!» И, не медля, зараз Атаманский приказ Трубачи-усачи выполняют: Боевой меч — в ножны, И трубу со спины, И походную песню играют. «Гей, скорей на редут! Наши, наши идут!» — Закричал часовой. И в минуту — «Наши, наши идут!» — Крича, люди бегут Отовсюду толпами к редуту. Грянул в пушку пушкарь, Зазвонил пономарь, И широки врата заскрипели. Из отверстых ворот Хлынул с шумом народ И казаки орлом налетели. «К церкви, храбрый отряд! — Есаулы кричат, — Исполняйте отцовский обычай, И к иконе святой Вы усердной рукой Приносите дары из добычи». Казаки с коней в ряд, В божью церковь спешат, — Им навстречу причет со крестами: Под хоругвью святой В ризах пастырь седой Их встречает святыми словами.

Пастырь

С нами бог! С нами бог! Он возвысил наш рог[16]! Укрепил он во брани десницы[17]!

Клир[18]

С нами бог! С нами бог! Супостат изнемог, Мы крепки: покоряйтесь, языцы!

Пастырь

Мышцей сильной своей Укротил он зверей, Он низвергнул коней, колесницы!

Клир

С нами бог! С нами бог! Супостат изнемог, Мы крепки: покоряйтесь, языцы!

Пастырь

Он услышал наш глас, Он стал крепко за нас, Он явился во блеске денницы[19]!

Клир

С нами бог! С нами бог! Супостат изнемог, Мы крепки: покоряйтесь, языцы!

Пастырь

Он щиты их сломил, Ярый огнь воздымил, И вихрь бурный пожрал их станицы!

Клир

С нами бог! С нами бог! Супостат изнемог, Мы крепки: покоряйтесь, языцы! Старец кончил. За ним, За начальством своим Казаки в божью церковь вступили, И с молитвой в устах При святых образах Они часть из добычи сложили. И, под гром пушкарей, Петь владыке царей Благодарственный гимн за спасенных; И, под медленный звон, Похоронный канон[20] Возгласили за прах убиенных. Служба кончена. Тут Все на площадь бегут: Их родные, друзья ожидают. Сын к отцу, к брату брат С полным сердцем летят И с слезами на грудь упадают. Что ж казачка? Она, Вещей грусти полна, Ищет друга милОва очами: Вся на площади рать, Но его не видать, Не видать казака меж рядами! Не во храме ли он? Божий храм затворен — Вот ограду ключарь запирает! Что ж он к ней не спешит? Сердце рвется спросить — Но вопрос на устах замирает. Вдруг урядник[21] седой Подошел к молодой И взглянул на нее со слезами; Ей кольцо подает: «Он окончил поход!» — И поспешными скрылся шагами. И, бледней полотна, С тихим стоном она Недвижима, безгласна упала. Свет померкнул в очах, Смерть на бледных устах, Тихо полная грудь трепетала. Вот с угрюмым челом Ночь свинцовым крылом Облекла и поля, и дубравы, И с далеких небес Сыплет искрами звезд, И катит в облаках шар кровавый. И на ложе крутом Спит болезненным сном Молодая казачка. Прохладой Над ее головой Веет ветер ночной И дымится струей над лампадой. Кровь горит. Грудь в огне, И в мучительном сне Страшный призрак, как червь, сердце гложет. Темнота. Тишина. И зловещего сна Ни один звук живой не тревожит. Вдруг она поднялась!.. Чья-то тень пронеслась Мимо окон и в мраке сокрылась. Вот — храпенье коня! Вот, кольцом не звеня, Дверь тяжелая вдруг отворилась! Он вошел. Страшный вид! Весь он кровью покрыт, Страшно впали померкшие очи; Кости в кожу вдались, И уста запеклись. Мрачен взор: он мрачней темной ночи! Он близ ложа стоит, Он ей в очи глядит, Он манит посинелой рукою. То казак молодой! Он пришел в тьме ночной Свой исполнить обет пред женою. И она узнает, Тихо с ложа встает И выходит за ним молчаливо. У ворот черный конь Бьет копытом огонь И трясет серебристою гривой. Вмиг казак — в стремена. Молодая жена С ним, дрожа и бледнея, садится. Закусив, удила, Как свинец, как стрела, Конь ретивый дорогою мчится. Вот гора. На лету Он сравнял высоту И несется широкой долиной! Вот река. Чрез реку! На могучем скаку Он сплотил берега над пучиной. Скачут день. Скачут два. Ни жива ни мертва И не смеет взглянуть на милова. Куда путь их лежит, Она хочет спросить, Но боится. Казак — ни полслова. Наконец в день шестой, Как ковер золотой, Развернулися степи пред ними. И кругом пустота! Лишь вдали три креста Возвышались в безбрежной пустыне. «Вот наш кров! Вот наш дом Под лазурным шатром! — Вдруг промолвил казак. — Посмотри же, Как хорош он на взгляд! Что за звезды горят! Что за блеск! То вдали, что же ближе? Нас тут сто казаков, Все лихих молодцов. Мы привольно живем, не стареем. Ни печаль, ни болезнь Нам неведомы здесь, И житейских забот не имеем. Мы и утром, и днем Спим в земле крепким сном До явленья вечерней зарницы; Но зато при звездах Мы гарцуем в степях До восхода румяной денницы». Тут казак замолчал. Конь заржал, запрядал… И казачка глядит в изумленье. Степь! Средь белого дня Ни его, ни коня; Только что-то гудит в отдаленье. И в степи! И одна! Будто пытка, страшна Одинокая смерть! Озирая На холме насыпном Степь горящу кругом, Ищет тени казачка младая. Но кругом степь пуста! Ни травы, ни куста, Ни оттенка в сини отдаленной. Кругом небо горит, Воздух душен — томит — Что за зной на степи раскаленной! И на жгучий песок, Как увядший цветок, Задыхаясь, она упадает. И в томленье немом, Сжавши руки крестом, Безнадежно в степи погибает.

1834 (?)

СУЗГЕ

Сибирское предание[22]

1

Царь Кучум один владеет Всей Сибирскою землею; Обь, Иртыш, Тобол с Вагаем Одному ему подвластны; Он берет со многих дани; Сам не платит никому. Царь Кучум, сидя в Искере, С утра раннего до ночи Пишет царские приказы, Рассылает повеленья От Урала до Алтая, — По сибирской всей земле. Много силы у Кучума, Много всякого богатства: Драгоценные каменья, Из монистов ожерелья, Черный соболь и лисица, Золото и серебро. Царь Кучум живет в палатах, Ест с серебряного блюда, Из ковша пьет золотого, Спит под шелковым навесом, На пуховых на постелях, Ходит мягко по коврам. У того царя Кучума Две подруги молодые, Две пригожие царицы, Полногруды, белолицы: У одной глаза, как небо, У другой глаза, как ночь. Царь Кучум обеих любит, Царь Кучум обеих нежит, С алой розы умывает, В шелк, в монисты наряжает, И дородство, и пригожство Пуще глаза бережет.

2

Раз ополдень царь Сибири От трудов своих от царских Отдыхал на мягком ложе. Вдруг к нему, к царю, подходит, Легкой ножкой чуть ступая, Черноглазая Сузге. «Мой супруг и повелитель, Царь Кучум! Твоя рабыня Хочет нынче женской просьбой Утрудить твое вниманье», — Так к нему, царю, вещает Черноглазая Сузге. Царь Сибири, усмехаясь, Взял пригожую царицу, Посадил к себе на ложе, И, обняв рукою правой, — «Расскажи, моя царица», — Молвил ласково ей он. «Мой супруг и повелитель! — Говорит Сузге Кучуму. — Велико твое владенье, Хороши твои усадьбы; Но одно твое селенье Лучше кажется мне всех. Там есть холм один высокий, С двух сторон — стеною горы, С двух сторон — ковром равнина; У холма же, словно лента, Ручеек бежит в равнину, И вдали шумит Иртыш. Прикажи мне, мой властитель, Там построить терем царский И позволь твоей рабыне В этом тереме веселом Встретить вешнюю зарницу, Красно лето проводить». «Будет!» — молвит царь Сибири. «Да еще одно прошенье: Прикажи срубить мне судно, Снарядить его прибором, Тонким парусом с подзором, Чтоб вечернею порою Мне гулять по Иртышу». «Будет!» — молвит царь Сибири. «Да еще одно прошенье: Приезжай два раз в неделю Навестить твою рабыню, Слово ласково промолвить, Ложе ночью разделить». «Будет! — молвит царь Сибири. — В три недели приготовят На холму веселый терем, На реке — с прибором судно, И два раз в неделю буду Я в твой терем приезжать».

3

Время срочное минуло: На холме Сузге высоком Красовался царский терем — С переходами резными, Со ставнями расписными, С узорочною оградой И с перильчатым крыльцом. Пихты, лиственницы, ели Осеняют царский терем; Над ручьем белеет полог; От крыльца к ручью, по скату, Вьется легкая дорожка И теряется в цветах. По равнине, по широкой, От реки до гор далеких, Ходят воины Кучума, Стерегут тот терем царский, Гладят бороду седую, Саблей звонкою стучат. По реке гуляет судно, Двадцать весел плещут воду, Белый парус наготове Развернуться полной грудью, Заплескать в волнах кипучих, Судно легкое нести. За весной приходит лето, Убирает всю природу В разноцветную одежду: Тал[23], березу рядит в зелень, Куст шиповника румянит, Вяжет лентами цветы, Вся земля пирует лето; Вся Сибирь пирует лето: Но на всей земле Сибирской Нет прекраснее Сузгуна, Где живет луна-царица, Черноглазая Сузге.

4

Зной полудня утихает; С гор, увенчанных лесами, Ветерок летит прохладный. Вот из терема выходят По решетчатым воротам Шесть татарок молодых, И встают они попарно В обе стороны по скату, Ждут царицу молодую, Чтоб вести ее под полог — В сокровенную купальню Тихоструйного ручья. Вот является царица, Легкой серною мелькает По излучистой дорожке; И спешат за ней рабыни Снять ревнивые покровы С их царицы молодой. Белый полог застегнулся… Слышны речи, слышен хохот, Звонкий плеск прозрачной влаги, — И на пологе широком, В легких очерках видений Тени зыблются порой. Вечер. Кончилось купанье. Снова полог расстегнулся, И царица молодая (Щеки розами горят) Вновь мелькнула по дорожке Легкой серною на холм И под пихтою душистой Опустилася, слабея, На узорчатые ткани. И несет одна девица Прохладительный напиток Ей в сосуде золотом. Вкруг Суэге ее рабыни Черну косу выжимают, Чешут гребнем, разделяют, В плетеницы завивают И жемчужную повязку В косу пышную плетут. Пьет царица молодая Прохладительный напиток. Словно пламя — пышут щеки; Словно звезды — блещут очи; Словно волны — дышат груди; Так бела и так свежа! На коврах лежа узорных, Приклонив к руке головку, В упоительном раскиде — То ли розою востока, То ли гурией[24] пророка Тут казалася Сузге. А над нею полной чашей Беспредельного сиянья Небо лета развернулось; А пред нею — горы, долы, Бесконечная равнина, Вечноплещущий Иртыш!.. В легкий сон Сузге склонилась, И любимая рабыня, На колени став пред нею, Обвевала опахалом И пылающие щеки, И трепещущую грудь.

5

Спит царица молодая Под вечернею прохладой, А у ног ее рабыни За узорным рукодельем Чуть-чуть слышными речами Говорят промеж собой. Чудны женские рассказы! Будто полночью глубокой На мысу одном высоком По три раза проходили Цвета белого собака И как уголь черный волк; С воем грызлись меж собою, И в последний раз собака Растерзала злого волка. Будто с той же ночи всюду Меж сибирскими лесами Чудным образом и видом Вдруг береза зацвела; Будто в полдень на востоке Облака являют город С полумесяцем на башне, И подует ветр с Урала, И снесет тот полумесяц, И навеет чудный знак; Будто в полночь вдруг заблещет Над могилами Искера Яркий свет звездой кровавой, И послышится стук сабель, И неведомый им говор, И какой-то страшный треск, Что-то будет с ханским царством! А недаром же татары Собираются к мечетям: Сердце чует про невзгоду, Тишина — предвестник бури: Где ж зачнется та гроза?

6

Всходит утро над Сузгуном. Вдруг к Сузге в высокий терем Старшина седой приходит; Торопливо просит видеть Чрез рабынь свою царицу, Молвить важные ей вести, Слово нужное сказать. И царица призывает Старшину в свою светлицу, И волнистою фатою, Словно облаком летучим, Осторожно закрывает Полнолунное лицо. Вскоре входит старый воин. Скинув шапку меховую, Он честит Сузге поклоном. «Вести важные, царица! Здесь гонец царя Кучума, Сохрани его Алла! К нам от западной границы, От крутых верхов Урала, Без призыву, без прошенья, Вдруг пожаловали гости И пируют нашей кровью По сибирской всей земле. Царь Кучум гонцов отправил, Чтоб со всех сторон Сибири Для защиты, для отпора Собирались стар и молод; Чтобы все свои селенья Укрепляли в тот же час. И к тебе гонец, царица! Царь Кучум велит, не медля, Строить стены и бойницы, Делать валы и ограды, Снаряжать себя довольством, Рать осадную сбирать». — «А далеко ль эти гости?» — Старшину Сузге спросила. «А когда б стрела летела Час один с одною силой, Так к концу она упала б В их неверные шатры». И дает Сузге-царица Старшине тому седому Тихо умные приказы. И послушный старый воин Ей клянется головою Все исполнить, как велит.

7

Спеет дружная работа: С утра раннего до ночи Сто работников послушных Носят камни, возят бревна, Роют рвы и сыплют валы — Укрепляют царский холм. Вот проходят две недели, И Сузге веселый терем Смотрит грозною твердыней: Обнесен вокруг стенами, Обведен высоким валом, Окружен глубоким рвом.. Две бойницы подле ската, И одна из них — на запад, Где Иртыш шумит волнами. А другая — на восток, Там, где стелется равнина Бесконечной полосою. И с бойниц тех непрестанно Смотрят в даль сторожевые И при каждом появленье Незнакомых лиц в равнине Вызывают громким криком На бойницы весь отряд. И гонец, два раза в сутки, Скачет шибко за вестями От Сузгуна до Искера — Но обратно с каждым разом Всё нерадостные вести Он привозит от царя.

8

Раз, вечернею порою, В те часы, когда молитву Правоверные свершали, А Сузге в своей светлице Думу думала — нежданно Быстро входит воин к ней. Грозен вид его сердитый; Лоб наморщен, губы гневом Сведены; глаза сверкают. Ни поклона, ни привета Он не делает царице И не смотрит на нее. «Брат!» — царица восклицает, И встает поспешно с места, И сжимает брату руки. «Или новое несчастье Нас постигло? Что ж? Не медли! Все ли кончено? Скажи!» Молчалив и гневен воин. «Что с Кучумом? Что с народом? — Вновь царица начинает. Или бог совсем оставил Правоверных?.. Иль пришельцы Посягнули на царя?» Вздох страданья, вздох тяжелый — Был ответ Махмета-Кула[25]. Вдруг сорвал свою он саблю, Бросил об пол в сильном гневе И, закрыв лицо руками, — «Все погибло! — простонал. — Пришлецы теперь пируют В нашем городе Искере; Наше войско — куча трупов; Сам Кучум бежал поспешно, Бросив все свои богатства… Гибель царства решена!..» Долго длилося молчанье Между братом и сестрою. Вдруг из ясных глаз царицы Слезы градом покатились: «Мой супруг! мой повелитель!» — Громко вскрикнула она.

9

Ходит скорыми шагами Брат царицы по палатам, Гнев, печаль его терзают; А царица молодая Неподвижно, молчаливо На ковре своем сидит. Вдруг Махмет остановился Пред сестрой и грустно молвил: «Мне с тобой сегодня ж должно Разлучиться — пусть погибну, Если рок велит мне гибнуть! Да, сестра! Сегодня ж ночью Я прощусь с тобой. Не бойся! Без меня тебя не тронут. Я о жизни не жалею: Смерть моя спасет тебя. Подожди! Но если след мой У тебя наш враг откроет, Все пропало! Я знаком им, Я встречался с ними в битвах: Сам Кучум не так им страшен, Как твой юный брат Махмет». «Все ль? Теперь меня послушай. — Речь царица начинает: — Если бог велел погибнуть Всей Сибири, пусть погибнет; Но пускай и враг наш, русский, Гибель с нами разделит. Иль не стало больше средства? Иль на всей земле сибирской Нет уж боле человека? Царь бежал: будь ты царь нынче, Вороти свое владенье, Завоюй себе Сибирь! Слушай — хитрость лучше силы: Распусти меж русских вести, Что сидишь ты здесь, в Сузгуне; И когда наш враг обложит Это место, ты немедля Собирай свои дружины. Будь спокоен! Я сумею Продержать их под стенами Столько времени, сколь нужно, Чтоб тебе собраться с силой. Тут нагрянь на них отважно — И Алла — помощник твой!» Речь окончила царица. На лице Махмета-Кула Луч блеснул отрадной мысли. Нежно обнял он царицу. «Да исполнится!», — сказал он И поспешно вышел вон.

10

Царь Кучум в степях горюет О своем богатом царстве; А в больших его палатах Казаки сидят за чарой, Поминают Русь святую И московского царя. Впереди сидит начальник И большой их воевода, Первый в бое и в советах, Тот Ермак ли Тимофеич. Редко к чаре он коснется И среди веселья крепко Думу думает свою. Справа грозный воевода, Атаман Кольцо отважный, Буйну голову повесив; Слева, весел и разгулен, С полной чарою глубокой, Атаман Гроза сидит. На другом конце пируют Три другие атамана: Мещеряк, Михайлов с Паном[26]. За палатами ж Кучума На дворе большом гуляют Удалые казаки. Светлый день идет на вечер, А казацкий пир к исходу… Вдруг большой их воевода, Тот Ермак ли Тимофеич, Выпив чашу едным духом, Быстро встал из-за стола. «Нет, товарищи! — сказал он, — Рано нам еще на отдых; Наше дело зачатое Довершить сперва надлежит: Мы Искер один лишь взяли — Остается взять Сибирь. К нам дошли худые вести: Говорят, что царский шурин Не бежал с царем Кучумом, Что сидит теперь в Сузгуне, Что тайком сбирает войско, Чтоб Искер у нас отнять. Завтра с богом за работу! Ты, Гроза, пойдешь к Сузгуну Со своею всей дружиной, И уж волей, иль неволей, А возьми Махмета-Кула; Только помни благость бога, Не губи напрасно всех. Ты, Кольцо, сиди в Искере, Береги его для Руси; Сам же я пойду с другими На царя того Сейдяка[27]. Надо кончить поскорее: Ведь зима не за горою». Речь Ермак свою окончил, Встали тихо атаманы. «Гой, Ермак наш Тимофеич! — Громко все они вскричали. — Ты приказывать нам можешь, Мы — послушники твои!»

11

На другой день все казаки До зари еще вставали, Сабли, ружья вычищали, Собиралися на площадь, И в порядке — чином к чину — Становилися в ряды. Вот выходит воевода, Тот Ермак ли Тимофеич С атаманами своими; Низко кланяется войску, И подходит он под знамя, И дает молитве знак. И послушно вся дружина, За вождем склонив колена, В тишине благоговейной Молит господа и бога О победе над врагами, Не долга — сильна молитва! Вскоре встали все казаки, Сабли наголо и дружно Громким голосом вскричали: «С нами божеская сила И угодник Николай!» Вот Ермак ряды обходит, Поименно называет Всех десятников и старших, Славу Дона поминает, И богатую добычу, И прощение царя.[28] «Гой, товарищи и братцы, Вы, казаки удалые! Лучше честно нам погибнуть, Чем позорною кончиной На постыдной сгибнуть плахе И проклятье заслужить». Шумно тронулись казаки… То не лебеди, не снеги — То их парусы белеют; То не песни соловьины — То их русские напевы. Гой, вы, братцы! добрый путь!

12

Не в полудне, не в полночи Крик орла в выси раздался, А вечернею порою Крикнул воин на бойнице, Той бойнице ли Сузгунской, Где синеется Иртыш. То не пчелы вылетают Из улья с своей царицей, То татары выбегают С старшиной своим отважным На высокие на стены Грозной крепости Сузге. Вот являются в равнине Люди храбрые — казаки, Впереди их — воевода. «Ай-да крепость!» — тихо молвит. «Ай-да крепость!» — повторяют Все казаки про себя. «Гой, татары и уланы[29]! — Крикнул громко воевода. — Коль живыми быть хотите, Сдайте нам свою ограду; Коль погибнуть вы хотите, Не сдавайте нам ее!» — «Гой, неверный воевода! Прежде солнце почернеет, Прежде наш Иртыш великий Потечет назад к истоку, Чем сдадим мы вам ограду», — Так со стен своих высоких Отвечает старшина.

13

День седьмой уже проходит; Утомилися казаки; Утомилися татары. «Стыд, когда, не взяв, отступим!» — «Стыд, когда сдадим ограду!» Вновь напор и вновь отпор. Наконец, Гроза, с согласья Всех десятников и старших, Пишет грамоту и просьбу К Ермаку такою речью: «Две недели уж проходят, А мы все еще не можем Взять Сузгуна на мечи. Да и что это за крепость! Да и что это за люди! Хоть Махмета не видали, Но по этому упорству Думу думаем такую, Что он верно тут сидит. Ждем приказа войскового — Что нам делать. Если снова Ты велишь держать в осаде Эту крепость, то мы просим К нам людей прислать побольше: Малым крепости не взять. Вот когда бы в чистом поле Нам схватиться привелося, — Это дело бы другое. А стена покрепче груди, Хоть и то мечи порядком Мы сточили об нее».

14

Снова тянется осада. Двое суток так проходят, А на третьи, темной ночью, От Махметова улана В крепость брошена с известьем Быстропёрая стрела. «Бог совсем татар оставил! — Так известье начинает. — Три дня ровно, как случилась Сеча с русскими большая; Нами правил брат твой храбрый, Ими властвовал Ермак. Семь часов та сеча длилась, А в осьмой — твой брат, царица, Ранен меткою пищалью[30]. Без главы осталось войско. Те побиты, те бежали, А Махмет-Кул взят в полон». Нет речей в устах царицы! Нет слезы в глазах несчастной! А меж тем, как черны тучи, Думы тяжкие проходят, Женский ум ее тревожат, Точат сердце, давят грудь. О, Сузге, краса-царица! И последняя надежда На великого Махмета Вдруг потеряна! Он пленник! Царь Кучум — в степях, далеко! Что ты ждешь еще себе?

15

Ходит бедная царица По своей опочивальне, Руки белые ломает, Взором сумрачным блуждает И свою тоску-кручину Так высказывает вслух: «Знать, то богу так угодно, Чтоб великое владенье Повелителя Кучума Уничтожилось! За что же Нам беда пришла такая? Чем прогневали судьбу? Я вчера была царицей, А сегодня, может, буду Русских пленницей, рабою! И дитя мое… О боже! И дитя… О, нет! не можно! Нет, рабой не буду я! Наш Сузгун довольно крепок; Нелегко его взять русским; Много воинов отважных Стерегут его и кроют. Может быть, и, как знать, вскоре Возвратится царь Кучум… Но сдержать ли малой горсти Упадающее царство, Коль разбито наше войско, Коль Махмета нет уж боле? Мне ли, женщине, мне ль можно Честь и царство поддержать? Если б был еще воитель, Равный брату в ратном деле, Все была б еще надежда; А теперь сгублю я только Всех защитников Сузгуна, И сама — опять в плену! Что мне делать в этом горе? Где искать себе спасенья?» Так царица говорила, Заливаяся слезами. Тут позвать она велела Старшину к себе в покой. «Долго ль можем мы держаться?» Старшину она спросила. «Долго ль? — этого не знаю, Но пока я жив, царица, Но пока еще хоть двое Нас останется в Сузгуне, — Русским крепости не взять!» Тяжко, тяжко ты вздохнула, О, Сузге, моя царица! Эта верность! эти чувства! И его ли ты погубишь?.. О, когда б Кучум поболе Мог иметь таких людей!

16

«Будь здоров, наш воевода! Милосердием господним И казачьей нашей силой Мы побили вновь неверных На реке на той, Вагае, Где течет она в Тобол. Пишешь ты, что в том Сузгуне Махмет-Кул сидит в ограде. Диво, если это правда — А затем что при Вагае Взяли мы Махмета-Кула И старшин его в полон, И меж прочими вестями Мы узнали, что в Сузгуне Правит храбрая царица, А при ней людей немного И один лишь старшина. Это молвим не в обиду, — Крепость, знаем мы, не поле, И царица, как слыхали, Есть сестра Махмета-Кула. Так не диво, что неможно Вашей храбрости казачьей Взять Сузгун тот на мечи. Да еще одно известье: Ты, Гроза, теперь нам нужен; День простой еще на месте, А потом в Искер сбирайся. Пусть царица правит местом, Мы не с нею брань ведем». «Прах возьми! — Гроза воскликнул, Прочитав приказ из войска. — Нас на смех теперь подымут: В три недели не умели Нашей храбростью казачьей С бабой справиться путем!»

17

Вдруг к нему в палату входит Старшина седой татарский И, не кланяясь и шапки Не снимая, атаману Говорит такую речь: «Слушай речь моей царицы! Наша храбрая царица Сдать Сузгун тебе готова, Только если ты исполнишь Три условия ее: Дать нам всем, татарам, волю — Это первое условье. Дать нам судно переехать — То условие второе. А последнее условье — Нам обиды не чинить». «Поздно ты пришел с прошеньем! — Старшине Гроза промолвил, Радость в сердце сокрывая. — Через день придет к Сузгуну С силой многою-большою Сам начальник наш, Ермак. Он без всяких без условий Ваш Сузгун возьмет с царицей…» — «Так условья отвергаешь?» — Старшина спросил нахмурясь. «Нет! — Гроза ему обратно. — Я согласен их принять. Но и вы согласны будьте На одно мое условье: Пусть все едут безопасно, Дам вам волю, дам вам судно, Но пускай царица ваша Нам отдаст себя в полон». — «Ты не жди того, неверный! — Старшина воскликнул гневно. — Прежде все вконец погибнем, Чем мы выдадим царицу!» — «Это будь по воле вашей, — Говорит ему Гроза. — Но еще скажу я слово: Коль царица согласится Нам отдаться, пусть опустят Полумесяц на бойнице. До зари, никак не больше, Думу думать вам даю. Но уж если и с зарею Не опустят знак с бойницы, Не войду тогда я с вами Ни в какое примиренье!..» — «Пусть нас бог теперь рассудит!» Мрачно молвил старшина.

18

Атаман Гроза не сводит Глаз с высокого Сузгуна: И надежда, и сомненье Душу воина колеблют. Солнце клонится на запад. Вечер… Смотрит… Спущен знак! «О, владычица святая! О, святой христов угодник! Знать, казаки вам угодны, Что желание их сердца Вы исполнили так скоро!» — Молвит весело Гроза. Той порой Сузге, царица, Всех рабынь к себе сзывает И, скрывая грусть весельем, Говорит им речь такую, Глядя весело на них: «Вы, прислужницы-девицы, Отпирайте кладовые, Выносите все наряды, Все каменья дорогие И царицу наряжайте: Завтра праздник у меня!» И рабыни отпирают Кладовые; вынимают Камни, платья дорогие И царицу наряжают, Косу пышную плетут. Слезы катятся ручьями У прислужниц; но ни слова Те девицы не промолвят. Им известно, что царица Для свободы их сдается В плен начальнику чужому. Жаль им доброй госпожи. Вот окончены наряды, И прекрасная царица Всех прислужниц равной долей Своеручно наделяет; Раздает им всем богатства И целует порознь их. Тут зовет к себе в светлицу Старшину того седого. Благодарствует за службу, И велит отдать отряду Всю казну свою большую, И от имени царицы Благодарствовать велит.

19

Ночь покрыла мраком поле, Землю тьмою обложила. Спят казаки, спят татары. Лишь не спит в своей светлице Несчастливица-царица, Одинокая Сузге. Перед ней горит светильник И, бросая свет дрожащий, Освещает ту палату, И роскошное убранство, И блестящую одежду, И печальную Сузге. О, Сузге, краса-царица! Тяжела тебе ночь эта! Ты сидишь на мягком ложе, Опустив на грудь головку И сложив печально руки На трепещущей груди. Ты одета, как невеста, В драгоценные одежды, Но глаза твои не блещут Предрассветною звездою, Но уста твои не пышат Цветом розы и любви. Дума черная, как полночь, Обвила твой ум, царица, И тоска, как червь могильный, Точит сердце молодое. Велика твоя невзгода! Тяжела твоя судьба! Но прими к себе надежду: Не рабою, но царицей Почестят тебя в Москве. О, когда б прошла скорее Эта ночь твоей печали! Неподвижна и безмолвна Все сидит Сузге-царица. Нет речей для утешенья! Нету мысли для надежды! Будто смерти вещий голос Тихо носится над ней. Вот блеснул в ее светлице Светлый луч зари восточной. «О, мой бог! меня помилуй!» — Тяжко вскрикнула царица И упала на подушки, Задыхаяся от слез.

20

Встало солнце. Пробудились И казаки, и татары. Ясный день для всех восходит, Льет на всех равно сиянье; Но не все равно встречают Солнца красного восход! Вот Гроза к стенам подходит С удалой своей дружиной; Вот татары отворяют Неприступные бойницы, И вослед за старшиною Безоружные идут. Мрачно сходят вниз татары, Озираяся на стены И на крепкие бойницы; Плачут царские девицы, Обращая взор печальный На оставленный Сузгун. А с бойницы той порою, Скрыв лицо свое покровом, Одинокая царица Грустно смотрит отступленье. Грудь волнуется тоскою; Но слезы уж нет в глазах. «Слушай, храбрый воевода! — Старшина седой промолвил, Поравнявшися с Грозою. — Если честь тебе известна, Ты с царицею поступишь, Как приличие велит». — «Будь спокоен, храбрый воин!» — Старшине в ответ промолвил Атаман Гроза казачий. Вот изгнанники проходят Чрез широкую равнину, Вот они реки достигли, Вот взошли они на судно, Поклонилися Сузгуну И исчезли вдалеке. «Путь счастливый вам», — сказала Грустная Сузге-царица, Обвела вокруг глазами И, вздохнувши тяжко, тяжко, С неприступной той бойницы Тихо вниз она сошла.

21

Входят весело казаки В крепость грозного Сузгуна; Впереди их воевода, Атаман Гроза, и молча Он прилежно озирает Покорившийся Сузгун. Вот идет он в терем царский Словом ласковым приветить Несчастливую царицу, Но в палатах царских пусто. Он обходит все строенье, Но царицы нет нигде… «Где ж она?» — Гроза подумал, И большое подозренье В грудь казачую запало. Злой укор в устах теснится… Вдруг увидел он царицу И укор свой удержал. Под навесом пихт душистых, Прислоняся головою К корню дерева, сидела Одинокая царица. Вьется ветром покрывало, Руки сложены на грудь. Атаман к Сузге подходит, Перед ней снимает шапку, Низко кланяется, молвит: «Будь спокойна ты, царица! Мы казаки, а не звери, Бог нам дал теперь победу, Так грешно бы нам и стыдно, Благость бога презирая, Обижать тебя, царица! Ты о плене позабудешь, — Слово честное даю». Но напрасно воевода Ждет ответа от царицы. Изумлен ее молчаньем, Подошел он тихо к ней, Тихо поднял покрывало И поспешно отступил. Матерь божия! Не сон ли Видит он? В лице нет жизни; Щеки бледностью покрыты, Льется кровь из-под одежды, И в глазах полузакрытых Померкает божий свет. «Что ты сделала, царица?» — Вскрикнул громко воевода, Кровь рукою зажимая. Вдруг царица задрожала, На Грозу она взглянула… Это не был взор отмщенья, Это был — последний взор!

22

Под наклоном пихт душистых Собралися все казаки. И стоят они без шапок; Два урядника отряда Насыпают холм могильный. Тишина лежит кругом! Вот обряд печальный кончен. Поклонись сырой могиле, Говорит Гроза казакам: «Гой, товарищи казаки! Здесь нам нет уж больше дела, Снаряжайтесь на Искер!» Ночь спустилася на землю, Ветер воет по дубраве, Гонит тучи дождевые, А Иртыш о круть утеса Плещет звонкою волной. Распустив свои ветрила, Едут добрые казаки. Льется песня их живая — Что про матушку про Волгу, Что про Дон их, Дон родимый, Что про славу казака. А вдали, клубясь волнами, Блещет пламя над Сузгуном — На стенах его высоких, На крутых его бойницах… Рдеет небо полуночи! Блещут волны Иртыша.

1837

ПЕСНЯ КАЗАКА

Даша милая, прости: Нам велят в поход идти. Позабыли турки раны, Зашумели бусурманы. Надо дерзких приунять, В чистом поле погулять. Изготовлен конь мой ратный, Закален мой меч булатный, И заточено мое Неизменное копье. С быстротою хищной птицы Полечу я до границы; Черным усом поведу Бусурманам на беду; Свистну посвистом казацким Пред отрядом цареградским И неверного пашу На аркане задушу. «Знай, турецкий забияка, Черноморского казака! И не суйся в спор потом С нашим батюшкой царем». И, потешившись с врагами, С заслужёнными крестами Ворочуся я домой Вечно, Даша, жить с тобой!

Начало 1830-х годов

СМЕРТЬ ЕРМАКА

Сонет[31]

Тяжелые тучи сибирское небо одели; Порывистый ветер меж сосен угрюмых шумел; Венчанные пеной, иртышские воды кипели; Дождь лился рекою, и гром полуночный гремел. Спокойно казаки на бреге высоком сидели, И шум непогоды дремоту на очи навел. Бестрепетный вождь их под сенью ветвистый ели, Опершись на саблю, на смелых казаков смотрел. И злая кручина на сердце героя лежала, Главу тяготила, горячую кровь волновала. И ужас невольный дух бодрый вождя оковал. Вдруг дикие крики… Казацкая кровь заструилась… Булат Ермака засверкал — толпа расступилась — И кто-то с утеса в кипевшие волны упал.

Начало 1830-х годов

РУССКИЙ ШТЫК[32]

Лей полнее, лей смелее И по-русски — духом, вмиг! Пьем за то, что всех милее, Пьем за крепкий русский штык! Пьем — и весело, по-братски Прокричим обычный крик: «Здравствуй, наш товарищ хватский! Здравствуй, крепкий русский штык!» Прочь с косами! Прочь с буклями! К черту пудреный парик! Дай нам водки с сухарями, Дай нам крепкий русский штык! Что нам в пудре? Что в помаде? Русский бабиться не свык; Мы красивы, мы в наряде, Если с нами русский штык! Пушки бьются до последа, Штык кончает дело вмиг; Там удача, там победа, Где сверкает русский штык. И с Суворовым штыками Окрестили мы Рымник.[33] Ставь хоть горы над горами — Проберется русский штык. Штык не знает ретирады[34] И к пардонам не привык. Враг идет просить пощады, Лишь почует русский штык. И на Альпах всю дорогу Враг обставил лесом пик,[35] — Мы сперва к святому богу, А потом за русский штык. Мы пробили Апеннины, В безднах грянул русский крик: Чрез ущелья, чрез теснины Пролетел наш русский штык. Нет штыка на свете краше, С ним не станем мы в тупик; Все возьмем, все будет наше — Был бы с нами русский штык!

1833 (?)

МОНОЛОГ СВЯТОПОЛКА ОКАЯННОГО

(Святополк стоит на берегу волнующегося Дуная)[36]

Шуми, Дунай, шуми во мраке непогоды! Приятен для меня сей страшный плеск валов; Люблю смотреть твои пенящиеся воды И слышать стон глухой угрюмых берегов. При блеске молнии — душа моя светлеет, И месть кровавая — при треске грома спит, Мученье совести в душе моей слабеет, А властолюбие — сей идол мой! — молчит. Волненье бурное обманчивой стихии, Дуная шумного величественный вид Мне ясно говорит о милой мне России, О славном Киеве мне ясно говорит. Я вижу пред собой славян непобедимых, С их дикой храбростью, с их твердою душой; Я слышу голоса — то звук речей родимых, — И терем княжеский стоит передо мной!.. Но что мне слышится?.. Кому дают обеты: «До гроба верности своей не изменить»?.. Да будут прокляты презренные клевреты! Да будет проклят тот, кто мог меня лишить Престола русского! Кто дерзкою рукою Сорвал с главы моей наследственный венец; Кто отнял скипетр мой, врученный мне судьбою… Ты будешь неотмщен, несчастный мой отец! Твой сын — не русский князь… Изгнанник он презренный, Оставленный от всех, ничтожный, жалкий пес, Пришлец чужой земли, проклятьем отягченный И милосердием отвергнутый небес! О! Если бы я мог, я б собственной рукою Злодея моего на части разорвал, Втоптал бы в прах его безжалостной ногою И прах бы по полю с проклятьем разметал… Молчи, молчи, Дунай! Теперь твой шум сердитый Ничто пред бурею, которая кипит В душе преступника, спокойствием забытой… Она свирепствует — пусть все теперь молчит!

Начало 1830-х годов

СМЕРТЬ СВЯТОСЛАВА[37]

«Послушай совета Свенельда[38] младого И шумным Днепром ты, о князь, не ходи; Не верь обещаньям коварного грека: Не может быть другом отчаянный враг. Теперь для похода удобное время: Днепровские воды окованы льдом, В пустынях бушуют славянские вьюги И снегом пушистым твой след занесут». Так князю-герою Свенельд-воевода, Главу преклоняя пред ним, говорил. Глаза Святослава огнем запылали, И, стиснув во длани свой меч, он сказал: «Не робкую силу правитель вселенной — Всесильный Бельбог[39] — в Святослава вложил; Не знает он страха и с верной дружиной От края земли до другого пройдет. Не прежде, как стихнут славянские вьюги И Днепр беспокойный в брегах закипит, Сын Ольги[40] велит воеводе Свенельду Свой княжеский стяг пред полком развернуть». Вот стихнули вьюги, и Днепр неспокойный О мшистые скалы волной загремел. «На родину, други! В славянскую землю!» — С улыбкой веселой сказал Святослав. И с шумным весельем вскочили славяне На лодки и плещут днепровской волной. Меж тем у порогов наемники греков Грозу-Святослава с оружием ждут. Вот подплыл бесстрашный к порогам днепровским И был отовсюду врагом окружен. «За мною, дружина! Победа иль гибель!» — Свой меч обнажая, вскричал Святослав. И с жаром героя он в бой устремился; И кровь от обеих сторон полилась; И бились отважно славяне с врагами; И пал Святослав под мечами врагов. И князю-герою главу отрубили, И череп стянули железным кольцом… И вот на порогах сидят печенеги, И новая чаша обходит кругом…

Начало 1830-х годов

НОЧЬ НА РОЖДЕСТВО ХРИСТОВО[41]

Светлое небо покрылось туманною ризою[42] ночи; Месяц сокрылся в волнистых изгибах хитона[43] ночного; В далеком пространстве небес затерялась зарница; Звезды не блещут. Поля и луга Вифлеема[44] омыты вечерней росою; С цветов ароматных лениво восходит в эфир дым благовонный; Кипарисы курятся. Тихо бегут сребровидные волны реки Иордана; Недвижно лежат на покате стада овец мягкорунных; Под пальмой сидят пастухи Вифлеема.

Первый пастух

Слава Седящему в вышних пределах Востока! Не знаю, к чему, Нафанаил, а сердце мое утопает в восторге; Как агнец в долине, как легкий олень на Ливане[45], как ключ Элеонский[46], — Так сердце мое и бьется, и скачет.

Второй пастух

Приятно в полудни, Аггей, отдохнуть под сенью Ливанского кедра; Приятно по долгой разлуке увидеться с близкими сердцу; Но что я теперь ощущаю… Словами нельзя изъяснить… Как будто бы небо небес в душе у меня поместилось; Как будто бы в сердце носил я всезрящего бога.

Первый пастух

Друзья! воспоем Иегову[47], Столь мудро создавшего землю, Простершего небо шатром над водами; Душисты цветы Вифлеема, Душист аромат кипариса; Но песни и гимны для бога душистей всех жертв и курений. И пастыри дружно воспели могущество бога И чудо творений, и древние лета… Как звуки тимпана[48], как светлые воды — их голоса разливались в пространстве. Вдруг небеса осветились, — И новое солнце, звезда Вифлеема, раздрав полуночную ризу небес, Явилась над мрачным вертепом, И ангелы стройно воспели хвалебные гимны во славу рожденного бога, И, громко всплеснув, Иордан прокатил сребровидные воды…

Первый пастух