Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Торин, Олег Яковлев
Маски Черного Арлекина
Cause I am the dark one, the dark one I am...
Осколки блестят, они яркие, и в них отражается огонь. Багровые всполохи пожара выхватывают из памяти смутные образы, воспоминания, сны... Порой в них можно даже различить черную фигуру, бьющуюся в приступах безумного смеха... или плача. Невозможно разглядеть как следует. Этот человек был одним из тех, кто пытался собрать разбитое на куски зеркало, ведь зеркало это было его душой. Но на разрезанных ладонях кровь... она стекает на стекло, из-за этого осколки выскальзывают и разбиваются, как и его жизнь.
Можно собрать разбитую истину и даже понять свою душу, но вот пытаться при этом обрести счастье – излишняя роскошь.
Пролог
Черный Арлекин
Глава 1
Неслучайные путники
Постучат тебе в дверь – не открой,
То не месяц взошел молодой,
Если ночь на дворе – берегись,
От незваной беды затворись.
Постучат к тебе в дверь – не открой,
Не отпет ты еще, ты – живой...
Заткни уши – глаза не солгут:
Неслучайные путники ждут.
У случайного путника, впервые шагнувшего на промерзлые и неприветливые улицы осеннего Сар-Итиада, обычно возникало одно из двух чувств – страх или отвращение. Страх овладевал чужаком в том случае, если тот был робкого десятка и зловещая репутация города и его жителей пересиливала общее гнетущее впечатление от мрачных, как клетки, кварталов и угрюмых, словно крысиные норы, узких проходов и переулков.
В противном случае омерзение неизменно брало верх над всем остальным. Потому как полусгнившие дощатые мостовые Северной Пристани, и без того грязные, под осенними дождями превращались в непролазное глиняное месиво, кое-где, в особо непроходимых местах, переложенное узенькими досками-мостиками. Сперва попробуй – не споткнись, после чего изловчись не сломать себе шею, ну а напоследок и вовсе – не утони.
Наш путник уныло месил эту грязь, обреченный испачкать свой дорогой камзол или простой дорожный плащ, в зависимости от его достатка и положения, но результат непременно был плачевным – до вожделенного постоялого двора он добирался, до нитки промокший от непрестанно лившего холодного дождя. Какие уж тут приятные впечатления! Разве что порадоваться целости кошеля на поясе... Но что это?! Как раз кошеля к этому времени уже и след простыл, а вместе с ним испарились и все надежды на теплую постель и горячий ужин. Вот я и говорю, омерзение – это еще самое малое, что мог испытать случайный путник в славном городе Сар-Итиаде, неотъемлемой части нашего прекрасного королевства.
Впрочем, бывало и по-другому. Случалось, десятки конских копыт превращали мокрую городскую грязь в нечто совсем уж невообразимое, а громадные колеса кареты со знатным вельможей намертво застревали посреди улицы. И здесь к уже знакомому нам чувству примешивались недюжинный гнев, бессилие и даже ярость – благородные господа нехотя пересаживались на лошадей и продолжали свой путь верхом, что было, конечно, куда приятней, чем пешим ходом, но отнюдь не могло сберечь в чистоте и сухости их наряды.
В общем, сказать, что Сар-Итиад не был приветливым к различным путникам, – значило ничего не сказать. Город презирал их всей своей воровской сущностью, как ловкий мошенник презирает простофилю-купца, вздумавшего выгадать свой куш там, где по всем раскладам ему достанется лишь пустой кошелек. «Ничего личного, – как сказали бы в Сар-Итиаде, – всего лишь ловкость рук и самая малая толика удачи».
Но из любого правила есть исключения. Вот и сейчас, в свежих осенних сумерках, к городу на могучем гнедом коне подъехал высокий чужак, закутанный в темно-зеленый потертый плащ. На чуть проглядывающем из-под накинутого капюшона лице читалось лишь холодное безразличие и ничего более.
Тут же из-за створки ворот вальяжно, словно большой толстый кот, вышел жуликоватого вида стражник с фонарем в руке и алчным выражением на лице, что сверкало намного ярче. Глаза-бусинки и широкий полумесяц ухмылки признавались: «Как же я люблю поздних одиноких путников, но больше – то, что прячется у них в карманах».
– Пять тенриев – вход! – бархатистым голоском протянул привратник, после чего с усмешкой добавил: – Сосна и шесть гвоздей – выход!
Не оценив черного юмора, всадник молча уплатил «положенную» пошлину и проехал мимо. Острый на язык стражник еще некоторое время недоуменно вертел в руке только что полученные монеты, но вдогонку ничего сказать не решился. В конце концов, попробовав один кругляш на зуб и убедившись в том, что золото настоящее, воин торопливо сунул его в карман. Довольно улыбнувшись, он отсчитал в урну для пошлин два обычных полновесных тенрия – незнакомые монеты с изображением ветвистого дерева с одной стороны и кривого полумесяца – с другой на вес оказались куда тяжелее родных, королевских. Интересно, откуда чужак привез их?..
Странник тем временем начал озираться, чтобы понять, где он оказался. Первой мыслью было то, что за воротами, если оглянуться, еще можно четко увидеть пурпурные сумерки, в то время как здесь, внутри стен, уже вовсю правила ночь, точно кто-то взял и набросил на город тяжелую смолянистую драпировку. Недаром, должно быть, называют здешнего правителя Ночным Королем, подумалось чужаку, но слишком долго размышлять над местными странностями он не собирался.
Впереди показалась кривая и изломанная, как глотка повешенного, улица. В свете тусклого фонаря на большой кованой вывеске ближайшего дома можно было прочесть:
«Лучше заночевать в море, чем пристать к Северной Пристани», – тут же вспомнилась поговорка-предупреждение, которым всадника снабдил на прощание рыцарь Ильдиар де Нот.
Почти сразу же появилась возможность оценить ее по достоинству. Как же сильно отличалось это угрюмое провинциальное местечко от столицы королевства Ронстрад! И если чужаку и Гортен показался грязным, заполненным множеством удушающих запахов и звуков болотом, то данный городок даже на его фоне выглядел, мягко говоря, невзрачно.
Сар-Итиад был темен и сыр. Ноги коня по колени тонули в тумане, ветра не было, но холод проникал даже через одежду. Ни в одном окне не горел свет, и кругом стояла такая тишина, что сперва даже могло показаться, будто город и вовсе покинут. И если во всех других закоулках Срединных равнин, да в том же Гортене, комнаты с наступлением темноты дышали теплом и горели жизнью, то здесь они определенно были задушены и попросту убиты.
Странник пустил коня небыстрым шагом, подобравшись и нахохлившись в седле, как ворон на ветке. Под плащом он сжимал рукоять меча, вглядываясь во тьму и улавливая каждое движение возле домов. Где-то одинокий бродячий пес поднялся на ноги и лениво пролаял вслед чужаку. Из какой-то узкой дыры на самом уровне земли показалось бледное лицо в слабом отсвете тусклого фонаря. Задержавшись на миг в проеме, лицо исчезло и больше не показывалось.
У первого же фонаря всадник понял, отчего город так темен. Вдоль фасадов домов, выходящих на улицу Трех Корсарских Серег, шло несколько рядов окон, но на каждом ставни были закрыты так плотно, что между ними не просунешь и лезвия ножа – откуда же здесь взяться хотя бы худой полоске света! Кроме того, окна первых этажей забирали еще и кованые прутья решеток, отчего большинство зданий скорее походило на угрюмые казематы, чем на жилые дома. Все это настораживало. Слежки за собой чужак пока не заметил, но ощущение сотен скользких глаз, вперившихся в спину, напоминало назойливый пот, стекающий по пояснице, который, казалось, не смыть с себя даже добрым чаном воды. Опасность и выжидание. Кругом затаилось нечто и, не моргая, глядело из своих незримых нор на одинокого ночного всадника в темно-зеленом, но сейчас казавшемся черном плаще. Острым, как пыточный крюк, взглядом оно пыталось вцепиться в его дорожный мешок, пристегнутый ремнями к крупу коня, следило за каждым его движением, за каждым, даже самым легким, поворотом головы в капюшоне. Это самое нечто пыталось заглянуть за края ткани в надежде рассмотреть черты лица незнакомца, будто бы даже вытягивало шею, вглядываясь... И тут, при приближении к очередному фонарю, оно увидело... даже не так – скорее успело заметить кое-что. И замеченное ему совсем не понравилось, отчего оно поспешило спрятаться, убежать, забиваясь в свои темные норы поглубже.
Именно таким предстал позднему страннику ночной Сар-Итиад. Всех тех, кто заприметил его, он мысленно объединил в одно общее «нечто», кое-где лишь испуганное, часто – завистливое и злое, порой – угрожающее, но непременно – настроенное по отношению к нему враждебно. А путь во тьме и тумане стал для него не более чем переходом от одного фонаря к другому. Каждые две сотни ярдов тьмы всадник был напряжен, как заготовленная для своего грязного дела удавка, лишь рядом с тусклым источником света над чьей-нибудь дверью позволяя себе коротко вздохнуть, расслабиться на миг, чтобы вскоре вновь затаить дыхание и, сжав до хруста в суставах рукоять меча, в очередной раз нырнуть во тьму. Нет, он не боялся – страх за свою жизнь странник изжил еще в те времена, когда был юным, наивным и гордым. Но чувство опасности, чувство... войны, он слишком привык жить с этим, излишняя настороженность и готовность ответить ударом на удар, можно сказать, смешиваясь с кровью, текли в его жилах.
Так, подозрительно озираясь, чужак и продвигался по казавшейся бесконечной улице Трех Корсарских Серег. Но то, что он увидел у очередного фонаря некоторое время спустя, заставило даже его, всегда хладнокровного и невозмутимого, вздрогнуть, а его лицо – побелеть. Фонарь обреченно свисал над обшарпанной дверью, слегка покачиваясь, точно петля. Дверь ничем не отличалась от сотен своих сестер, если бы не косой крест, начертанный на ней алой краской. У порога, словно страж, сидел большой облезлый пес и глядел прямо на всадника. Он не шевелился, не водил ушами и не шевелил хвостом. Не рычал и не издавал вообще ни звука. В общем, если бы он еще и не отбрасывал тени, то можно было бы решить, что его там и вовсе нет. На приближение чужака пес никак не отреагировал, глазея теперь куда-то мимо.
Уже в двадцати футах всадник смог рассмотреть зверя в мельчайших подробностях и в первый миг даже натянул вожжи от неожиданности. Конь взбрыкнул и встал, а его хозяин еще некоторое время просто смотрел, не в силах отвести взгляда и не зная, как поступить: то ли развернуться, то ли, наоборот, не тратя ни секунды, погнать скакуна дальше. Проходило мгновение за мгновением, а всадник так и оставался на месте, застыв, подобно этому самому псу. Нечего было удивляться тому, что зверь у перечеркнутой алым двери так и не пошевелился. Еще бы! Трудновато же было бы ему это сделать, учитывая то, что он был мертв. Чужак понял это сразу, как только всмотрелся в глаза пса. В этих цветных стекляшках не было жизни, они не расширялись, не исходили слезой, попросту не видели. А все потому, что их на причитающееся место поставил человек. Все верно. Всадник глядел не более чем на чучело. Искусно выполненную, нужно признать и отдать дань уважения чучельнику, но тем не менее всего лишь мертвую оболочку. Благодаря искусству мастера, творение выглядело настолько живым, что если бы не глаза, то набитое тряпьем чучело можно было бы принять за дышащее существо. И все же... было еще нечто. Кое-что жуткое, зловещее и неправильное, но при этом придающее некоторый смысл и логичность всей картине. У пса была зашита пасть. Меж усов проходили толстые нити, соединяющие верхнюю часть морды с нижней так крепко, что даже нос собаки был немного оттянут книзу. Что же это? Всадник в темно-зеленом плаще за свою длинную жизнь был свидетелем множества необычного и пугающего, но даже не думал, что ему доведется увидеть нечто подобное. Забегая вперед, признаемся, что предстоящая ночь сулила ему еще добрую толику удивления. Опыт подсказывал чужаку, что он стал свидетелем некоего ритуала или даже традиции, подразумевающей намного более жестокое наказание, чем смерть для любого из горожан. Основной ее особенностью было демонстративно дать понять не только виновнику, но и окружающим, что его проступок суть преступление. Воля человека ломалась – отчужденность всех, кто его знает, объявление его самого вне закона и клеймо позора в виде того же мертвого пса. И это помимо заключения в собственном доме, где при подобных обстоятельствах и условиях – один только выбор: либо сгнить, не видя света, либо утратить рассудок. И первое из представленного – явно не наихудший вариант. Судя по всему, хозяин этого дома слишком много болтал, а его обвинитель отнюдь не отличался снисходительным нравом и не желал подарить ему легкое наказание, подобно веревке и иже с ней. Никуда не сбежать, кругом одни злорадные лица, никто не протянет руку помощи, постоянно все те же четыре стены со всех сторон, в которых не найти покоя ни на мгновение, – чем такая тюрьма хуже прочих? Еще и дохлый пес – эта зловещая кричащая вывеска перед домом.
Сказать по правде, всадник в темно-зеленом плаще не понимал всей сути наказания. Оно казалось ему не вполне оправданным, в его родном краю порой карали и более жестко – вряд ли кто-то посчитает таким уж горем оставаться у себя дома вместо обречения на холодную смерть в ледяных пустошах или, например, вечного заточения в магическом кристалле. Конечно же, чужак не мог знать некоторых особенностей этой традиции. В этот самый момент в запертую на замок ставню обломанными ногтями царапался изнутри человек, уже ступивший с пути рассудка в пропасть безумия. В крохотной комнатушке за его спиной лежало холодное тело убитой женщины, его жены, а в колыбели – от яда зеленый, точно орочий выродок, ребенок. Вот она, суть тьмы, при которой ты даже кричать не в силах из-за того, что у тебя отрезан язык, а мечущийся взгляд упирается лишь в то, что ты любил, чем дорожил и что у тебя отняли. На самом деле мало кто придает значение тому обстоятельству, что в Северной Пристани нет ни одной тюрьмы, но при этом за городом, на холмах, на многие мили простирается огромное кладбище. Вот он, достойный пример правосудия Ночного Короля. «Свободный город для свободных людей...»
Конечно же, странник не мог знать всего того, о чем мы только что вам поведали, так как основная задача сар-итиадских ставен была как раз в том, чтобы не дать кому-нибудь догадаться о том, что происходит за ними. Весь город напоминал некий зловещий театр, в котором занавес лучше – для всех лучше – ни за что не приподнимать.
Всадник дернул головой, заставляя себя оторвать взгляд от чучела собаки, и направил коня дальше. Но когда он проезжал мимо злополучной двери, случилось неожиданное. Мертвый, как казалось, пес дернулся и заскулил с такой болью и тоской, что сердце готово было разорваться в груди на куски. В первый миг всадник решил, что ему померещилось – разум все еще отказывался принимать весь кошмар происходящего. Но постепенно возмущение и гнев, точно какой-нибудь почерневший кувшин, наполнили его до краев.
Чучело дергалось и скулило, но не отрывало лап от земли. Оно походило на некий ужасный маятник, раскачивающийся из стороны в сторону. И только сейчас чужак осознал, что пес очень даже жив и что безжалостную экзекуцию над ним провели в тот миг, когда он все ощущал в полной мере. Показавшиеся стеклянными глаза просто застыли от непередаваемой боли, а лапы были привязаны к металлическим штырям, вбитым в землю, чтобы зверь не мог сойти с места, но помимо этого к ним еще были накрепко притянуты дощечки-подпорки – мучители не позволили псу хоть на миг присесть.
Мерзавцы! Ничтожнейшие из варваров! Как они посмели так поступить с бедным животным?! Всадник соскочил с коня и достал из-под плаща кинжал. Схватив бешено дергающегося пса за морду, он осторожно вспорол нити. В тот же миг бархатные перчатки путника оказались залиты вязкой слюной и кровью зверя, и пес завыл на весь город, протяжно и громко, будто бы намереваясь разорвать себе легкие и глотку. Изловчившись, пока зверь его не укусил, чужак разрезал веревки на чудовищных подпорках, и животное тут же упало на землю. Продолжая выть и дергаться всем телом, оно поползло прочь от своего спасителя, клацая клыками всякий раз, когда тот протягивал руку. Вскоре зверь исчез в какой-то канаве.
– Добро пожаловать в Сар-Итиад, – пробормотал разгневанный странник, поднялся на ноги и вновь вскочил в седло.
Знакомство с самым северным городом королевства Ронстрад чужак уже свел и ничего хорошего здесь не увидел. Что ж, Северная Пристань показала ему свое лицо, эту жуткую маску бессмысленной злобы и выставленной напоказ жестокости.
«Добро пожаловать в Сар-Итиад».
Пусть Сар-Итиад не ждет от него пощады. Пусть только протянет к нему свою руку, он тотчас же ее отрубит.
...Немолодой привратник по прозвищу Мягкий Кот сидел за столом в своей конуре-караулке и не мог наглядеться на невиданные золотые монеты. Он гладил их нежно, точно крохотного щеночка, подбрасывал в воздух, ловко ловил и, подкручивая щелчком, отправлял в танец по старой столешнице. В свете масляной лампы каждый кругляш сверкал, точно лепесток пламени, и завораживал своим непривычно глубоким и горячим блеском. Стражника будто бы даже бросило в жар: на широком лбу выступили капельки пота, а в пересохшем рту начал метаться одеревеневший язык. Золото так очаровало человека, надежно пленив и укутав в свои сети, что единственной эмоцией, отражавшейся на лоснящемся лице привратника, было удивление: откуда же их привез этот странный чужак?
Сар-Итиад – город портовый, и при этом сюда стекается множество как товаров, так и денежных знаков: ходовых и редких, бывают даже монеты забытых эпох, найденные в каком-нибудь кладе, или запрещенные, принадлежащие различным тайным братствам. Пустынные динары Ан-Хара и дерхемы Эгины, имперские денарии и розели из Роуэна, орочьи грарики и даже бульты мрачных подземных кобольдов из хребта Тэриона. Все эти монеты привратник по прозвищу Мягкий Кот, было дело, передержал в своих руках. Но эти... Тяжелые – не менее одной трети унции, не то что у жадюги-короля – какая-то одна пятая. Да еще и в половину мизинца толщиной, на целый ноготь шире в диаметре обычного грязного тенрия с мордой в короне. А узоры! А тонкость чеканки! С одной стороны (должно быть, аверса) красовался изящный полумесяц, сшитый из тонкого нитевидного орнамента и вписанный в круговую надпись на непонятном языке. Странные знаки отдаленно напоминали ан-харскую вязь, но выстраивались в слова несколько стройнее, и почти все символы были длинными, точно иглы. Реверс же занимало собой орнаментальное изображение разлапистого дуба, ветви которого сходились к краям, где опять-таки кругом раскрывались надписи. Золото это, было видно, с течением времени не тускнело и не затиралось. Можно было подумать, что данную блестящую пятерку отчеканили только что, но при этом превосходно чувствовалось: эти чужие монеты старее и самого Мягкого Кота, и, возможно, его пожилой матери.
– Ну-у... когда же наконец это утро... – проныл привратник, выглядывая из окошка караулки.
Густая тьма не собиралась поддаваться чаяниям нетерпеливого человека. Да и, по сути, он получил свое новое сокровище не далее как час тому назад. Впереди была еще вся ночь...
Мягкий Кот до дрожи в пальцах хотел поскорее пустить денежки в ход. Что же он сделает в первую очередь, когда его сменит на рассвете Горбун Тэм? Да побежит, не щадя сапог, на площадь Тысячи Висельников к меняле. Нет! Там ведь жулье на жулье сидит, да жулье из-за спины позыркивает! Еще обсчитают... Может, пойти к Казначею? Хотя лучше не связываться с этой алчной жирной крысой Ночного Короля... Где же повыгоднее обменять «дубы-полумесяцы»?.. Да в подвальчике «У Керка» – где же еще! Старик не обсчитывает, любит различные диковинки, да и перед стражей благоговеет – не то что эти пройдохи с рынка. И как это сразу не догадался?!
Ладно, обменять-то не проблема, а дальше... Мягкий Кот даже зажмурился от предвкушения. Двадцать, а то и тридцать золотых тенриев можно запросто выручить, учитывая размер монет, вес и редкость. А еще было бы неплохо, чтобы чистота не оплошала... Тогда можно дотянуть до всех пятидесяти!
– Отличная смена, Мягкий Кот! – в пылу чувств воскликнул привратник. – Ты и здесь не прогадал!
Действительно. Выручить полсотни тенриев – это вам не младенца обчистить. За такие деньги можно месяц гулять в кабаках, да не в порту, а в центре! А еще... Нет, об этом даже страшно подумать, Мягкий Кот наконец завоюет расположение Сюзанн с улицы Встречного Ветра. Ах, эта красотка, сведшая с ума добрую половину Сар-Итиада, не оставляла без себя и дня в безутешных мыслях бедного привратника. За ней бегают все, у кого есть ноги, а у кого нет – ползут в надежде заслужить хотя бы ее мимолетный взгляд, но все получают сапожком по... нет, об этом страшно даже думать! Шепчутся даже, что она ходила одно время в девках у самого Рейне Анекто, Ночного Короля, а может, она его сестра... или племянница. Точно Мягкий Кот не знал, но каждый, с кем он говорил о ней, клятвенно убеждал его в своей версии...
Ничего, теперь у него есть деньги, ведь – тут уж все сходятся во мнении – лишь за них можно купить ее дорогую любовь. И Мягкий Кот ее купит! Выкупит, словно заложенного коня, всю и без остатка! На два дня, не более, к сожалению, – он ведь не богач. Эх... Постойте-ка! Бансрот подери! Нужно было потребовать семь золотых у этого простофили! И как это он сразу не догадался! Если чужак с такой легкостью расстался с пятеркой таких замечательных монеток, то на две, а то и на все пять больше тоже, должно быть, не поскупился бы!
– Бансрот подери твою глупость, Мягкий Кот! Как ты мог упустить еще целых пять «дубов-полумесяцев»! Болван, болван, болван! Ты самый большой тупица во всей Северной Пристани, Мягкий Кот! Ведь Сюзанн могла бы пробыть с тобой на целых два дня дольше! Эх... Ну да ладно, что уж теперь... Упущенный ветер парусом не поймать.
Ничего, сегодня он обменяет свой навар, и это немного его успокоит. Лишь только первые лучи восходящего солнца коснутся шпиля-мачты на маяке Стылого Сердца, его только и видели сидящим здесь. Как же! Ищите себе иного дурака, господа Трут, Искра и Кремень! Сами-то небось, командиры стражи, бока и горбы отлеживаете себе на мягких перинах, а он вынужден сидеть здесь, в этой унылой каморке перед чадящей масляной лампой, и ждать утра, помирая от скуки.
Мягкий Кот еще долго радовался выручке, сокрушался об упущенной возможности, злословил по-тихому на своих командиров и вороватых менял и лелеял мечты о красавице Сюзанн с улицы Встречного Ветра. Минуты, словно убийцы, пущенные по следу, преследовали минуты, часы гнались за часами. Время шло, а ночь все не желала уползать. Лишь туман сгустился и начал подниматься от земли. В ворота никто не ломился, из города пару раз кого-то вынесли, однажды прочь вылетел всадник с дико извивающимся и глухо зовущим на помощь мешком на крупе коня. Все как обычно... Спокойная ночь в Сар-Итиаде.
– Жаль, нельзя брать пошлину за выезд из города, – пробормотал Мягкий Кот, поднося к окошку лампу и провожая одинокого похитителя раздраженным взглядом. – Ведь никто не любит, когда обыскивают их мешки – кто знает, что (или кто) там может оказаться! И пошлина, соответственно, лишь возрастет. Точно! А не подать ли эту замечательную идею господам Труту, Искре и Кремню?!
Мягкий Кот вернулся на свой стул и вновь вперился взглядом в «дубы-полумесяцы». Конечно же, он был столь задумчив, поглощен золотом да и попросту рассеян, что не заметил, как кто-то взирает на него через приоткрытую дверь. Взгляд блестящих смолянистых глаз неподвижно застыл на спине стражника. Бледный туман оседал на бархатно-черной с легким серебристым отливом шкурке. Небольшой зверек, походящий на средних размеров собаку, отличался вытянутой умной мордочкой и большими заостренными ушами – широкий хвост определенно был лисьим, как и хитрый прищуренный взгляд.
Зверек открыл пасть и будто бы что-то прошептал. Привратник Мягкий Кот в тот же миг вздрогнул и неким образом даже преобразился. Лис глядел на то, как плечи человека разогнулись, он обернулся, поднялся на ноги. Не заметив незваного гостя, стражник заходил по караулке взад-вперед, а спина его приобрела осанку, которой не имела, наверное, от рождения. Прежде мутный и бегающий, взгляд Мягкого Кота заблестел, будто наполнившись жизнью до краев.
Лис продолжал что-то шептать, и в его едва слышной речи угадывались слова: «Кот... должен вспомнить... человека... заботился... неблагодарный...»
Мягкий Кот взглянул на золото, и теперь в его глазах застыло отвращение. Сюзанн с улицы Встречного Ветра... Нет! Совершенно другая женщина предстала перед его мысленным взором. Почему-то он вдруг вспомнил о своей матери. Сколько же он не навещал старуху... Два или три года? А до этого однажды увидел, как она просила подаяние у какого-то заезжего чужака в подворотне у перекрестка Угрей. Где она сейчас? Жива ли еще? Помнится, она обреталась на чердаке недалеко от центра... Эти пять больших монет ей бы очень помогли. «Благодарный» сын ни разу до этого момента не вспоминал о человеке, который дал ему жизнь и вырастил. Мерзавец. Сам кутил в кабаках, шлялся по девкам и просаживал все деньги в кости и карты, когда мать голодала, ела отбросы и клянчила подаяние, как какая-то собака возле мясницкой лавки...
Странность внезапного прозрения нисколько не удивила Мягкого Кота. Резкая смена мыслей, настроения, характера – все казалось очевидным и само собой разумеющимся...
– Ну-у... когда же наконец это утро... – в который раз проныл привратник, выглядывая из окошка караулки.
Но теперь им двигали совсем другие порывы. О своих былых планах он даже не вспоминал. Первым делом он прибежит к матери, упадет перед ней на колени...
Лис удовлетворенно повел мордочкой и нырнул во тьму города. Он делал то, к чему привык, иначе не мог – таким уж был сотворен. Волшебный зверь сдирал с обросших гнилью душ мерзкую поволоку корыстолюбия, черствости и безжалостности, пробуждая в людях лучшие качества. Первым здесь ему встретился Мягкий Кот, будут и другие – он был в этом уверен. Но тогда удивительное существо вряд ли могло даже помыслить, что само его появление в Северной Пристани повлечет за собой ужасные, трагические и необратимые последствия. Сар-Итиад, что прикормленный волк, всегда отвечал на добро подлостью.
...Позади еще раздавался приглушенный вой не верящей в свое спасение собаки, когда всадник наконец свернул с улицы Трех Корсарских Серег и оказался на небольшой площади, скорее перекрестке, к которому углами выходило четыре дома. На пересечении улиц был пробит колодец, освещенный тремя фонарями. Здесь было несколько посветлее, чем там, куда всадник даже не хотел оборачиваться.
Куда теперь? Чужак остановил коня и принюхался, широко вдохнув грудью влажный городской воздух. Тонкие ноздри незнакомца безошибочно уловили соленые запахи моря, донесшиеся с западного направления. Слегка тронув поводья, он направил коня в нужную сторону неторопливым аллюром. Море... именно ради него чужеземец и приехал сюда, окунулся с головой в эту зловонную яму, которую кто-то еще смеет величать городом. Сюда он пришел, ведомый по следу...
Странник в темно-зеленом плаще чувствовал, что идет верным путем, – нет, он в этом был уверен. Еще на пределе осени, а если быть точным, то 27 сентября (по местному календарю) он покинул лес Конкр и оказался во владениях короля Инстрельда Лорана. Где-то на этих просторах затерялся тот самый человек, ради которого он пустился в дорогу и ступил на землю врага. Бывший пленник, а после и посол Дубового Трона Кайнт-Конкра к королю в Гортене, выполнив все условия своего освобождения, забрал своих боевых товарищей из заточения в Сердце Леса и был таков, сгинув где-то в Ронстраде. Война пошла на спад, сражения отгремели, но нити судьбы запутались в жестокий узел, и случилось так, что Эс-Кайнту, Верховному Лорду, понадобился именно тот бывший пленник. А разыскать его вызвался единственный, кому правитель Конкра мог всецело довериться в этом непростом, щекотливом и опасном деле.
Охотника, пущенного по следу, звали Мертингером, сыном Неалиса, и был он владетельным северным лордом, чей титул соответствует герцогскому в землях Ронстрада. Эх, если бы довелось об этом узнать кому-нибудь из молодчиков Сар-Итиада, они бы точно захлебнулись собственными слюнями – еще бы! – столь знатный дворянин въехал в город без всякой охраны! Кто готов побиться об заклад, чтó там интересненького имеется у него в мешке! А узнай они, что он к тому же еще и не человек, – вот тогда бы их счастью не было предела: кто откажется вспороть брюхо заезжей богомерзкой нелюди! Все верно, чужак в темно-зеленом плаще по имени Мертингер был из числа тех, кого в этих землях называют «народом леса и ночи», или попросту эльфом. Но резать себя, точно свинью, он никому не позволил бы. Дорога его была долгой и далекой, и Северная Пристань уж точно являлась не тем местом, которое в его планах значилось под названием: «долгожданный конец пути».
Кстати, о планах... Сперва требовалось создать некую логическую цепочку последовательных ходов, которая впоследствии и приведет его к цели, к упомянутому пленнику. Еще там, на северо-восточной границе королевства Ронстрад, Мертингер поймал «певчую птичку», которым оказался срочный гонец, человек весьма сведущий в вопросах государственных чинов. Именно на основе его слов чужак и придумал дальнейший план поиска. «Птичка» выдала, что некий граф из столицы, Ильдиар де Нот, владеет всеми сведениями, которые и требуются в «охоте на человека», как чужеземец это прозвал. Дальше Мертингер переоделся гонцом и, пользуясь преимуществами от срочности послания, спустя короткое время оказался в столице, где и нашел упомянутого графа. Если опускать все детали, эльфийский лорд выяснил, что разыскиваемый им сотник отметился у форта Гархард, что охраняет тракт, ведущий из Хиана в Сар-Итиад. То есть фактически тот находится в Северной Пристани.
Вот так и вышло, что Мертингер оказался так далеко от своего родного края, в глубине враждебной страны. Человек, которого он искал, прибыл сюда задолго до него, и иного пути отсюда, кроме как по морю, у него не было. Ну, еще, быть может, «сосна и шесть гвоздей – выход», как пошутил стражник у ворот, но такую вероятность преследователь сразу отметал, как и возможность того, что бывший пленник остался в городе.
Мертингер двигался по узкому переулку, преодолевая квартал за кварталом, держа путь от одного фонаря к следующему. Он чувствовал приближение моря, он уже слышал, как плещутся волны о берег, запах соленой воды стал настолько сильным, что у него получалось перебивать жуткую вонь, исходящую от канав по обе стороны дороги. Еще чуть-чуть... Еще немного, и он увидит то, чего не видел никогда. Море... Это описываемое в легендах и балладах-айлах прекраснейшее из чудес мира! Еще каких-то тридцать футов. Двадцать... Десять... Свернуть за угол и... Тупик. Ход преграждала глухая кирпичная стена, возле которой высились пирамиды старых бочек и ящиков. Фонарь на ближайшем доме смог высветить силуэты нескольких жалких оборванцев, которые, видимо, считали сложенные из прогнивших досок лачуги не худшим местом для ночлега, нежели нормальный дом. Разбуженные приближением всадника, они, точно грязные помойные крысы, начали шевелиться и шушукаться между собой.
– Прóклятый подери этот город, – себе под нос прорычал эльф, поворачивая коня. Должно быть, придется возвращаться на площадь с колодцем, а оттуда уже заново искать путь к морю и...
– Милорд заблудился?
Закутанный в плащ всадник вздрогнул, никак не ожидая услышать здесь подобное обращение.
«Мой Лорд», так мог бы обратиться к нему лишь эльф его Дома или же тот, кто раскрыл его личность, что само по себе казалось невозможным. Откуда же ему было знать, что на улицах Сар-Итиада самый распоследний воришка именует себя «милордом»? Конечно, ведь все они – подданные Ночного Короля, а какой же король без вельмож?
Всадник пристально посмотрел на наглеца, посмевшего таким образом завести с ним разговор. Человек оказался низкого роста, хрупкого сложения и, видимо, небольшого достатка, судя по грязным обноскам, в которые он кутался, стараясь согреться. Изучение его лица ничего не открыло эльфу, кроме разве что исключительной молодости говорившего. Странник пока еще не научился различать мимику людей и читать проявления их чувств по губам, бровям и глазам, хотя и задавался с некоторых пор этой целью.
– Милорд ищет ночлег или кабак? – вновь спросил парень.
– Я ищу стоянку кораблей, – безразличный голос холодно прозвучал из-под капюшона, проигнорировав очередного «милорда».
– О! Я могу легко проводить милорда в порт! – Грязный попрошайка заулыбался беззубым ртом. – Нет ничего надежнее верного проводника, знающего ночной Сар-Итиад как свои пять пальцев! Всего один золотой!
– Хорошо, – недолго подумав, согласился эльфийский лорд. – Проведи меня к кораблям.
Оборванец решил подзаработать, что ж, странник был не против, но при этом мальчишка ни на мгновение не избежит внимательного взгляда. Сар-Итиад не проведет готового ко всему чужака, подсунув ему даже такого, кажущегося невинным, ребенка.
Нежданный проводник подбоченился и зашагал по переулку с видом заправского фата, вышедшего под вечер прогуляться по тенистым аллеям и насладиться пением птичек. Вот только вместо аллеи здесь был грязный переулок, а из птиц лишь чайки кричали, причем так мерзко, что каждой хотелось поскорее забить что-нибудь в клюв. Мертингер направил коня следом.
– Меня зовут Жакриó, милорд, – радостно заявил молодой оборванец и одним прыжком оказался подле чужака – просто идти впереди коня он явно не собирался, решив, по-видимому, вдобавок развлечь путника интересной беседой. Признаться, на самом деле северный эльфийский лорд не любил интересные беседы. – А вас?
– Митлонд, – представился эльф чужим именем.
Лорд Мертингер придавал особое значение путешествию инкогнито, ведь, как уже говорилось, он пребывал в чужой стране, где каждый был бы не прочь либо прирезать его, либо посадить в клетку, как диковинного зверя. Тем более что в разных землях у него было много старых врагов, и совершенно незачем было лишний раз побуждать их к действию одним неосторожным словом.
– Ого! Какое интересное имя! – восхищенно присвистнул паренек, тщетно пытаясь ухватить эльфийского коня под уздцы. – Держу пари на десять звонких тенриев, что оно не ваше! А настоящее не скажете? Или вам десять золотых жалко?
Оборванец хитро улыбнулся, с равным успехом он мог бы поставить на кон все сокровища Ночного Короля – за душой у парня не было ни гроша.
– Не проси того, что не принесет тебе ни счастья, ни покоя, человек, – последовал ответ.
Паренек понял, что его вежливо попросили заткнуться. Когда Жакри обернулся, чтобы ответить так, как подобает истинному сар-итиадцу, тусклый свет уличного фонаря на одно короткое мгновение высветил облик незнакомого господина, и портовый попрошайка невольно проглотил все те слова, что вот-вот должны были сорваться с его языка. Промелькнувшее на миг под капюшоном лицо чужака было не просто страшным, оно ужасало. Подобных уродств даже в смрадных трактирах нижнего Сар-Итиада, известном месте обитания отнюдь не избалованной утонченностью черт разношерстной воровской братии, ему не доводилось видеть. В безобразных шрамах, что «украшали» его нанимателя, казалось, проглядывали следы от пяти чудовищных когтей какого-то гигантского зверя. Такое невозможно было бы скрыть даже семью слоями самого лучшего грима, но обладатель кривых отметин даже не думал скрывать их.
– Кххх... Славные шрамы, милорд... – сбивчиво пробормотал оборванец. – Не хотел бы я быть на вашем месте, должен признаться.
– Ты и так не на моем месте, – отрезал Мертингер. – Кончай свою глупую болтовню и покажи мне корабли.
– Как будет угодно милорду.
Жакри торопливо засеменил вперед, правой рукой нащупав за пазухой теплую рукоять кинжала. На всякий случай, а то еще мало ли как все обернется. Он был готов поклясться, что под плащом у незнакомого господина сокрыто кое-что подлиннее простого ножа.
Они стояли на деревянных мостках пристани, вдыхая холодный соленый бриз и вглядываясь в непроглядную воду, освещенную бледным звездным светом. Море... Мертингер был очень разочарован. Легенды лгали, а менестрели, вырвать бы им языки за такую дерзость, его сильно переоценивали. Сейчас оно казалось ему всего лишь огромной, до безбрежия, черной каменной равниной, на которую кто-то зачем-то дует, отчего ее верхняя грань вся исходит волнами. Гигантский черный обсидиан... Нет здесь той возвышенной красоты, невиданного зрелища, которое завораживает и может навечно приковать к себе взгляд. Есть лишь чернота, смола... и ничего более.
Эльф молча застыл, держа под уздцы коня, а паренек-бродяжка присел на край мостков, свесив босые ноги над волнами и болтая ими в такт прибою. Никто не мешал им – еще к сумеркам вся торговля на набережной уже прекратилась, хотя в ночном воздухе до сих пор витали терпкие запахи рыбы, смолы и краски – самых ходовых здешних товаров. Впрочем, хоть людей и не было видно, корабли никуда не делись.
– Смотрите, милорд! – Мальчишка начал восторженно показывать на темные громадины, выступающие над поверхностью воды в свете редких, свешенных с мачт фонарей. – Вон там – «Гнев Тайдерра» старика Райфена, а вот это – «Гордая Шлюха», Эовер Мерфи, ее капитан – полный болван в мореходстве, но удачлив, как Прóклятый! А здесь швартуется «Черный Лунь» Хенка, но сейчас он в море, ушел далеко на запад. А чуть поодаль – «Расписной Красавец» Джона Тобболта, самая уродливая посудина из всех, что когда-либо выходили в море! А вон там...
Поделиться книгой: